Четвёртое Безмолвие: Непогашенные имена

Голоса в дальних нишах начали собираться в один распорядок: кто-то звал детей, кто-то подхватывал имена с дальней стены. Возле круга убрали корзину с кистями. Подошло время вечернего называния — не зрелища для пришельцев, а обычной работы Дома.

Торн узнал по шагам, как люди сходятся к кругу, и расправил плечи.

— Нас позовут назвать себя? — спросил он.

Эсма кивнула.

— Сегодня вы останетесь здесь, — ответила Эсма. — Перед нижним проходом мы должны услышать ваши имена. И вы сами тоже.

Она перевела взгляд на Иллана.

— Особенно ты, Иллан. Не сердись, если мы спросим больше, чем тебе захочется сказать.

Она сказала это почти буднично. Оттого Аэлита яснее ощутила: хранительница не пытается напугать Иллана. Она предупреждает его о цене будущего разговора.

Аэлита уже знала, что здесь будет проверяться не власть Иллана над Нотой, а его собственный голос.

Здесь пахло хлебом и свежим пигментом, и рядом кто-то осторожно поправлял малышу одеяло. Аэлита попыталась представить Иллана в обычном доме, за столом, среди людей, которым ничего от него не нужно. Образ не складывался. Здесь у Иллана попросят человека, которого даже друзья почти перестали замечать.

А если он не сумеет ответить, никто не сможет скрыть этого за блеском Изначальной Ноты.

Круг собрался без объявления. Кто-то отодвинул с прохода низкую скамью, двое детей заняли места у матери, старики привстали, пропуская пришедших.

Люди становились вдоль стены с изображением человека без сердца. Одни ещё держали инструменты, другие вытирали руки о фартуки; никто не переодевался в особую одежду. Судя по их движениям, вечерний круг был здесь таким же необходимым делом, как утренний огонь в печи. Это удивляло Аэлиту: даже испытание готовили без торжественности.

Один за другим жители опустили заслонки на янтарных чашах. Освещение переменилось не сразу: тёплые блики по очереди уходили с верхних уступов, пока круг внизу не остался главным островком света.

На чёрной чаше соль засветилась отчётливее. Ближние лица проступали резче, зато за первым рядом зрителей стало трудно различить, кто стоит в тени. Из глубины пришёл сухой запах раскалённого камня; огонь в печи за завесой ещё потрескивал. Аэлита услышала собственное дыхание.

Эсма встала у чаши.

— Мы никого не вызываем, — начала Эсма. — Ни мёртвых, ни тех, кто стоит над миром. Мы произносим свои имена так, чтобы в них осталось место тем, кого любили, кому причинили боль и ради кого всё ещё просыпаемся.

Она погрузила пальцы в тёмную соль. Когда провела ими по краю чаши, ногти оставили три светлые полосы.

Звук пошёл по ободу и перешёл в пол, точно вибрация по струне. На ближней стене отозвалось одно имя, следом другое. Аэлита различила два несовпадающих голоса; они не слились, но оба подхватили тонкий звон, который вскоре затих между уступами.

Аэлита вспомнила, как Ион ударял ногтем по краю жестяной кружки, чтобы рассмешить её в тесной комнате. Здесь звук был совсем другим, но внезапная память о жестяной кружке обожгла точнее торжественных слов Эсмы. Она убрала руку с ремня меча и опустила её вдоль тела.

— Сначала тот, кому дольше других приходилось носить чужие звания, — произнесла Эсма и повернула голову к Торну.

Торн нащупал посохом край тёмной плиты. От звука его древка Аэлита узнала, как близко он подошёл к чаше.

Никто не позвал его по прежнему титулу. Старец сам вошёл внутрь круга, опираясь на треснувшее древко; на втором шаге кончик посоха скользнул с края каменной плиты. Торн сам удержался на ногах.

Она видела, как побелели его суставы. Когда-то он входил к людям как судья, и те умолкали прежде первого слова; теперь ему предстояло заговорить, не прикрываясь ни должностью, ни своим раскаянием. Помочь ему было нечем.

Торн остановился у чаши.

Эсма дождалась, пока посох перестанет скрести по плите. Она стояла так близко, что Торн мог слышать её дыхание, и всё же не подсказывала, с чего начать.

Потом хранительница сказала:

— Назови себя.

Торн провёл языком по пересохшим губам. Пальцы его остались на посохе, но уже не сжимали древко до боли.

— Торн, — произнёс он наконец.

Чаша отозвалась тусклым серебряным отблеском.

Эсма склонила голову чуть ниже.

— Это слово знают другие. А кого называешь им ты сам?

Торн повернул голову в сторону тех, кто стоял у западной стены. Разобрать их лиц он не мог; ему хватало шороха одежды и неподвижного ожидания.

— Человека, который жёг невиновных, — сказал он. — Я называл страх порядком и слишком долго требовал чужой крови, чтобы моя совесть оставалась чистой. А чистой она от этого не стала.

Он не повысил голоса, не попытался отвести речь к обстоятельствам. В тишине прозвучало простое признание вины, которую нельзя ни оправдать, ни переложить на мёртвых.

Чаша вспыхнула сильнее. Шёпот вокруг изменился.

С дальних рядов ответили несколько имён, произнесённых с глухой сдержанностью. Торн замер, узнавая в звуке не лица и не голоса своих жертв, а тяжёлую возможность их существования вне его приговора. То, что он когда-то пытался стереть, здесь продолжали называть.

По стене пробежали слабые огоньки — на свежих насечках они задержались, на стёртых почти угасли. Старец услышал их движение по прерывистому шороху резьбы.

Торн отвёл лицо к чаше. Впервые он говорил так, что даже Аэлита не могла угадать, какую часть своей вины он ещё решится назвать.

— Но живёт с этим именем и тот, кто идёт рядом с вами, — продолжил Торн. — Я не хочу, чтобы мои ошибки стали моей единственной правдой. И не хочу забыть людей, которых уже не вернуть. Поэтому пока иду. Потому что ещё могу выбирать, что сделать с этой памятью.

В чаше что-то дрогнуло, и тонкий звон сделался теплее. Эсма подняла взгляд на старца; Аэлита увидела, что по её лицу прошла тень усталости.

Аэлита вспомнила Торна у развалин Улья: он с трудом стоял на ногах, но всё равно отказывался от поддержки, когда речь заходила о прошлом. Теперь он позволил услышать свою вину целой комнате. Он перестал быть здесь одним только палачом.

Эсма впервые протянула руку и коснулась его запястья.

— Я слышу тебя, Торн, — сказала Эсма. — Не только твою вину.

Старец коротко кивнул. После этого уже не требовалось ни объяснений, ни благодарности.

Он вышел из круга тяжелее, чем входил. Аэлита подхватила его под локоть; пальцы старца на краткое мгновение легли на её плечо без привычного сопротивления. Потом он осторожно отнял руку.

— Твой черёд, — сказал он, опускаясь на скамью.

Аэлита вошла в круг, автоматически проверяя, где за спиной выход, куда можно отступить, если плита дрогнет. Это была привычка тела, отточенная в боях и тюрьмах; здесь отступать было некуда. Перед ней стояла низкая чаша, вокруг — люди с мукой на рукавах и следами краски под ногтями. Ладони всё равно вспотели.

Эсма смотрела на неё долго и ровно.

— Назови себя.

— Аэлита, — произнесла она твёрдо, стараясь не задерживать дыхание.

Пыль в чаше едва шевельнулась, и по поверхности пробежала короткая бледная искра. Эсма, однако, не объявила её испытание законченным.

Аэлита напрягла челюсть: опять от неё ждали чего-то, для чего не существовало боевого навыка.

— Кого ты назвала? — спросила Эсма. — Что в тебе отзывается на это слово?

— Я выжила, — отрезала Аэлита. — Разве этого недостаточно?

Она почувствовала прежнюю злость на всех, кто требовал заглядывать туда, куда она не желала их пускать. Было бы проще отвернуться, бросить грубость, уйти из круга. Но рядом сидел Торн; Иллан ждал у стены. Аэлита осталась на месте и заставила себя разжать пальцы.

— Выжить — многое, — ответила Эсма. — Только я спрашиваю, кому это стоило дороже всего.

Под кожей предплечий откликнулись фиолетовые шрамы. Они не вспыхнули болью сразу; сначала пришёл запах сырой лестницы нижних ярусов, затем скрип обуви стражника по камню. Аэлита вспомнила маленькую ладонь Иона, за которую держалась так крепко, что оставила след. И то мгновение, когда ладонь выскользнула.

Она посмотрела не на чашу, а туда, где на её ладони когда-то остались следы детских пальцев.

— Я не успела спрятать брата, — сказала она, и на слове «брата» голос её дал трещину. — С тех пор я училась только одному: больше никого не терять по собственной слабости. Я решила, что меч сможет заменить всё остальное. Он не смог.

Чаша вспыхнула резко, почти болезненно.

Золотистый отблеск пробежал по верхнему ряду резьбы. Две линии загорелись почти одновременно. Аэлита не могла прочесть их с середины круга, но один из отголосков напомнил ей Ионов смех — короткий вдох, после которого он обычно задирал подбородок и ждал её улыбки.

У неё дрогнули губы. Воспоминание было таким отчётливым, что захотелось ответить этому смеху вслух, как много лет назад. Вместо ответа она удержала дыхание, пока звук не стих.

Ей хотелось продлить этот миг хотя бы на ещё один вдох.

Она выдохнула медленно, чтобы голос снова подчинился ей.

— Я хотела обычной жизни, — продолжила она. — Так сильно, что стыдилась признаться даже себе. Когда вижу свет в чужом окне, сначала ищу угрозу, а потом завидую тем, кто может просто вернуться домой. Я всё ещё умею идти вперёд. Но не знаю, как привыкнуть к тому, что некоторые двери больше никогда не откроются.

Соль в чаше засияла мягче; треск из печи на секунду стал слышен особенно отчётливо. Кто-то рядом с кругом тихо произнёс своё имя вслед за ней.

Аэлита отступила на полшага, осторожно проверяя опору под ногой, словно мир мог оказаться другим после сказанного. Никто не обещал ей возвращения Иона. Она всего лишь сумела произнести его потерю вслух и остаться стоять.

Эсма коснулась её лба двумя пальцами.

— Я услышала тебя, — сказала Эсма. — И то, о чём ты не могла говорить прежде.

На выходе из круга Аэлита задела носком шов между плитами и выругалась шёпотом. В обычный день это рассердило бы её. Сейчас она с неожиданным облегчением почувствовала себя неловкой, уставшей, живой — не чьим-то символом, а женщиной, способной споткнуться после трудного разговора.

К тому времени Иллан уже подошёл к черте круга. Аэлита чуть не окликнула его, но остановилась: не знала, что сказала бы при всех.

Он вошёл ровным шагом. По дороге поправил плащ, зацепившийся за выступ плиты, и машинально пригладил складку — пустячное движение, которое Аэлита почему-то заметила с благодарностью. Затем он поднял голову, и выученная точность вернулась.

Хранительница посмотрела на его руки, на едва заметный след ожога у запястья, на спокойное лицо. С такого расстояния она могла различить усталость, если та существовала; Аэлита пыталась разгадать по взгляду Эсмы, нашла ли она что-нибудь.

— Назови себя, — сказала она.

— Иллан, — произнёс он, не сделав ни шага назад, ни вперёд.

Голоса на стенах продолжали звучать, но в ближнем ряду один ребёнок перестал повторять имя вслед за матерью. Та тихо сжала его ладонь, и он начал снова.

Аэлита почувствовала, как холодеют кончики пальцев. Она спрятала руки в складки плаща, чтобы никто не видел их дрожи.

В чаше вспыхнул свет, отличный от всего, что они видели прежде.

Из чёрной соли поднялся узкий столб сапфирового сияния. Он держался совершенно ровно: ни колебания, ни живого пульса, ни тёплой примеси, которая сопровождала ответы Торна и Аэлиты. Свет не освещал лиц, оставшихся в янтарной полутьме.

Красота, от которой не становилось светлее, пугала её сильнее блеска самой Ноты.

Вслед за светом потянулась тонкая нота, безупречная по высоте.

Она не спотыкалась о дыхание, не меняла тембра и не смягчалась от чужих голосов. Аэлита поймала себя на желании услышать хоть какую-нибудь помеху: старческий кашель, цокот посоха, шаг ребёнка в тяжёлой обуви. В нём не хватало случайности.

Эсма опустила взгляд на соль. Её пальцы остались на краю чаши; она не торопилась их убирать, хотя от сапфирового отблеска кожа выглядела почти прозрачной.

— Иллан, кем ты называешь себя, когда рядом нет ни Братства, ни Шпилей? — спросила она.

Он задумался. Задержка была короткой, но Аэлита узнала в ней ту же паузу, что услышала у входа, когда женщина попросила его назвать своё имя.

— Тем, кто дошёл до этого места.

Сапфировый столб остался прежним — холодным, прямым, безупречно ровным.

Эсма дождалась, пока шорох на стенах вновь станет различим.

— Это отвечает, где ты, — сказала она. — А я спросила, кто.

Иллан посмотрел в чашу, как привык смотреть на древние письмена: будто точность ответа можно было вычислить по сочетанию знаков. На мгновение Аэлита увидела перед собой прежнего архивариуса и мучительно захотела, чтобы он вспомнил, зачем когда-то читал чужие истории.

— Во мне звучит Изначальная Нота, — произнёс он. — Я прошёл Шпили и разрушил Синхрон. Я веду их ниже, потому что могу открыть путь.

Торн чуть поднял голову на слове «их». Аэлита тоже услышала: Иллан сказал о спутниках так, будто сам уже не шёл рядом с ними.

Из чаши не поднималось ни тепла, ни нового звука.

Тонкий свет не изменился. Ни одна из человеческих насечек на ближайшей стене не ответила ему; между чашей и рядами имён оставалась тёмная полоса.

— Ты перечислил, что умеешь, — сказала Эсма. — А когда перестанешь это делать, кто останется?

Иллан сжал левую руку. Не сильно — настолько, что Аэлита увидела знакомый след рубца у большого пальца. Он быстро разжал её, словно удивился собственному жесту.

— Мои поступки тоже принадлежат мне, — сказал он.

— Конечно, — ответила Эсма. — Я не отнимаю их. Но человек больше своего пути, даже когда путь спасает других.

Торн опёрся обеими руками на посох и не вмешался. Аэлита была почти благодарна ему за это.

Аэлита поняла, что Иллан ищет ответ впервые не во внешнем мире и не в устройстве силы. Его просят найти человека, который существовал до всех побед и не исчез вместе с ними. И она не знала, сможет ли он вспомнить этого человека.

Иллан молчал. На поверхности соли не возникло ни малейшей дрожи — и тишина оказалась для него препятствием, с каким он ещё не сталкивался.

Сапфировая полоса лежала у его ног и не касалась стен. Он стоял прямо, но с лица ушло то едва заметное любопытство, которое Аэлита увидела у свежих имён. Здесь не действовало ни одно правило.

Здесь требовалось ответить о себе, а не о дороге.

— Говорит... — начал Иллан. Первое слово застряло: он уже открыл рот для следующего и остался молчать.

За спиной Аэлиты поскрипела чья-то обувь. Этот обыденный звук резанул сильнее внезапной тишины Иллана: всё остальное в Доме продолжалось, пока он не мог договорить одну фразу.

Он стоял там, где камень прежде всегда узнавал его и открывал дорогу. Теперь тысячам чужих имён нечего было ему ответить. Аэлита хотела окликнуть его, но здесь чужого ответа было недостаточно.

Эсма положила ладонь на чашу. Она дала Иллану ещё один вдох — и лишь после этого накрыла пальцами светящуюся соль. Сапфировый столб погас.

— Ты не пуст, — произнесла она. — Я услышала, как ты остановился. Только не спеши считать остановку поражением.

Она посмотрела не на чашу, а на него.

— А пока в твоём ответе больше дороги, чем тебя самого. Там, ниже, это будет опасно.

Чей-то ребёнок тихо спросил мать, почему огонь погас. Она наклонилась, что-то сказала ему на ухо; их шёпот вернул залу обычный человеческий звук.

— Глубина легко пользуется твоим умением находить верный ход, — сказала Эсма Иллану. — Но гораздо меньше понимает всё, что заставит тебя сойти с него ради другого человека.

Аэлита не выдержала молчания:

— А если он уже забыл, ради кого когда-то сворачивал с дороги?

— Тогда напомните ему, — ответила Эсма. — Только не списком его побед. Имя должно прозвучать от живого человека, которому он дорог. Иначе оно снова станет приказом.

Аэлита взглянула на Иллана и впервые увидела, что он смотрит не на чашу, а туда, откуда прозвучал её голос.

Он не выглядел устыженным. Лишь стоял с чуть приоткрытой рукой, как будто прежде держал что-то и только сейчас обнаружил пустую ладонь. Она сделала шаг, и он не отступил.

Она решила пока не искать слов для увиденного. Нужно было, чтобы он просто вышел из круга к ним.

— На сегодня хватит, — сказала Эсма. — Нижний проход останется закрытым до утра.

Она посмотрела на Иллана с той же неумолимой трезвостью.

— Поговори с теми, кто помнит тебя не только Ткачом, — сказала она Иллану. — Если ты сам не можешь найти ответ, не отказывайся от их памяти.

Аэлита уловила, как Иллан посмотрел на Торна, затем на неё. Этого было недостаточно, чтобы назвать случившееся надеждой, но впервые за вечер его взгляд искал не дверь и не путь.

Люди разошлись к привычным делам. Заслонки янтарных светильников одна за другой открывали, на мостках снова зашуршали подошвы. Кто-то убрал с круга деревянный ковш, оставленный перед обрядом. Чёрная чаша оставалась погашенной, но тишина вокруг неё уже не походила на пустоту: вечер продолжался, и этот Дом умел жить даже после тяжёлого ответа.

Эсма отвела Братству сухую нишу у дальней стены. На камне лежали плотные свёрнутые покрывала, а у входа стоял кувшин с водой. Их приняли как путников, которым нужны ночлег и время, — не как победителей и не как пленников.

Аэлита помогла Торну опуститься на скамью, отставила его посох так, чтобы он мог легко найти древко в темноте, и прислонила к стене собственный меч. Лишь тогда усталость ударила в ноги. Она села рядом и несколько секунд смотрела на пыль в складках сапога: от Синхрона сюда дошла даже она. А Иллан, стоявший в круге без ответа, казался теперь дальше того пути, который они проделали вместе.

За занавесью звякнула глиняная крышка, кто-то позвал ребёнка к ужину, зашуршала подаваемая из рук в руки посуда. Аэлита подумала о том, как давно ей не доводилось слышать мир, в котором люди заняты не спасением, а ужином.

Торн некоторое время прислушивался к шагам уходящих жителей. Потом коснулся рукой края скамьи, нащупывая, где сидит Аэлита, и заговорил:

— Не спеши хоронить его из-за одной неудачи.

Аэлита коротко усмехнулась, не поднимая головы.

— Неудачи? — Она указала подбородком в сторону круга и тут же вспомнила, что Торн её не видит. — Там, у чаши, он не смог назвать себя. Это видели все. Ты сам слышал.

— Именно, — отозвался Торн. — Слышал, как он запнулся. Когда глубина брала людей целиком, они говорили гладко, без всякой задержки.

Аэлита повернулась к нему, упираясь ладонями в край скамьи.

Посох лежал поперёк колен Торна. Он водил пальцем вдоль старой трещины, будто проверял, не раскололась ли она за день ещё дальше. Говорил без прежней инквизиторской уверенности; каждая фраза словно требовала от него выбора.

— В нём осталось сопротивление, — сказал Торн. — Меньше, чем прежде. Тише, чем нам хочется. Но чаша не приняла гладкого ответа. Разве это не значит, что он ещё может возразить тому, что поднимается из глубины?

Она несколько раз провела большим пальцем по шероховатой кромке скамьи. Хотелось верить Торну, но поверить означало снова принять риск.

— И ты считаешь, он сможет вернуться к себе?

— Я этого не знаю, — сказал Торн. — Я даже не уверен, что он был прежним после Синхрона.

— Но если бы борьбы не было, мы не услышали бы этой паузы, — продолжил Торн после молчания, водя пальцем по трещине в посохе. — Значит, у нас ещё есть время не молчать рядом с ним.

Аэлита не успокоилась. Однако его слова дали ей дело, с которым можно было справиться хотя бы сегодня: остаться поблизости и не требовать немедленного чуда.

Иллан стоял по другую сторону зала, у западной стены, где имена теснились плотнее всего.

Он не пытался уйти от них в темноту: просто выбрал место, где шёпот был слышен особенно ясно. Одна за другой у его плеча вспыхивали свежие строки; он не касался их, но прослеживал каждый отклик взглядом. В какой-то миг к стене подошёл мальчик с чашкой воды и осторожно обошёл Иллана, будто тот был частью кладки. Иллан неожиданно показался ей одиноким.

— А мне хочется его встряхнуть, — призналась она Торну.

— Я слышу по твоему голосу.

— Он стоит так, будто ничего не случилось. — Аэлита сорвала сухую нитку с края плаща. — Если бы он хоть раз рассердился, я бы поняла, что у него внутри.

— Ты сама только что рассказывала, сколько лет пряталась за мечом. — Торн чуть повернул лицо к ней. — Позволь ему не сразу научиться говорить иначе.

— Я боюсь, что однажды он скажет всё правильно — и мы даже не заметим, что говорить уже некому, — тихо призналась Аэлита. Торн нащупал её ладонь и коротко сжал. На этот раз он не стал отвечать притчей.

Некоторое время она держала руку в его ладони, чувствуя шероховатые мозоли от посоха. Потом осторожно освободилась.

Из боковой ниши донёсся детский плач. Женщина не стала его унимать торжественной песней: тихонько сказала что-то о тёплом хлебе, и плач оборвался всхлипом. Аэлита поняла лишь часть слов, зато ясно услышала, как в них вернулась обычная жизнь, для которой не требовалось разрешения глубины.

С другой стороны подошла Эсма. На её руках всё ещё блестела чёрная соль.

— Он ещё с нами, — сказала Эсма, проследив взглядом направление, в котором сидела Аэлита. — Не целиком так, как прежде. Но он услышал вопрос. Другой на его месте мог бы только повторить титулы.

Торн поднял голову.

— Случалось, что кто-нибудь возвращал своё имя после такого обряда? — спросил Торн.

Эсма провела пальцем по полоске записей на запястье. Несколько мгновений она рассматривала знакомые знаки, хотя явно знала их наизусть.

— Случалось, — сказала она. — Но не с такой силой. Однажды к нам пришёл судья, помнивший все приговоры и ни одного лица. Он остался на зиму и помогал носить камень. Имена людей возвращались к нему во время работы, не в круге. Глубина умеет обращать дар в ловушку.

— Значит, нам надо придумать для него какое-нибудь простое дело? — спросила Аэлита, поднимаясь со скамьи.

— И что нам делать?

— Не придумывать ему новое назначение, — ответила Эсма. — Позвольте ему помогать там, где он сам захочет. Просите о том, что можете разделить с ним. И говорите правду, даже когда он отвечает вам как справочник.

— Он всё равно будет искать правильный ответ, — сказала Аэлита.

— Пусть ищет. А вы рассказывайте ему, что иногда вопрос задают не ради ответа, — сказала Эсма и поправила ленту на запястье. — Это бывает трудно объяснить тем, кто привык спасать мир.

Хранительница вернулась к западной стене: в ряду надписей погасло одно имя, и старый резчик уже звал её жестом.

Аэлита смотрела, как Эсма склоняется над потускневшей строкой. Спасти мир оказалось легче, чем объяснить одному человеку, зачем оставаться у чьей-то постели или чинить сломанную чашку. И всё же её пугала не трудность такого дела. Она боялась, что сама за долгую дорогу почти разучилась просить Иллана о чём-либо, не связанном с опасностью.

Торн негромко стукнул посохом по краю скамьи, чтобы привлечь её внимание.

— Пойди поговори с ним.

— О чём? О том, почему чаша не приняла его? — Аэлита покосилась на Иллана. — Он и сам это понял.

— Не об испытании. Расскажи ему что-нибудь, что произошло с тобой сегодня и чего он не заметил. Или спроси, помнит ли он обыкновенную вещь. Не лечи его. Побудь рядом.

Ей захотелось возразить, что у Иллана вряд ли осталось место для обыкновенного. Но перед глазами встал мальчик с чашкой, осторожно обошедший его у стены. Аэлита вспомнила, как в прежние дни Иллан умел расспрашивать путников о мелочах, которые другие не замечали. С этого и стоило начать.

Она пересекла зал не спеша, придерживая плащ, чтобы не зацепить скамью с кистями.

Иллан продолжал смотреть на имена. Но когда она приблизилась, чуть сдвинулся, освобождая ей место у стены. И, не оборачиваясь, заговорил:

— Ты всегда ступаешь тяжело, когда злишься, — сказал он. — Особенно на ровных плитах.

— Значит, ты всё-таки замечаешь, как я хожу. А ты сам здесь что делаешь?

— Слушаю, — ответил он. — Здесь имена звучат по-разному, даже когда их пишут одинаково.

Аэлита усмехнулась и встала рядом, не торопясь продолжать разговор. Это было больше похоже на того Иллана, которого она знала до Синхрона: он всё ещё умел замечать чужие различия.

Между ними осталась ширина ладони. Этого оказалось достаточно, чтобы не чувствовать себя ни слишком близко, ни одиноко.

В нижних рядах резьбы соседствовали уверенные и неловкие буквы. Одну строку вырезали так глубоко, что в неё попадала тень даже при полном свете; другую, детскую, пришлось поправлять взрослой рукой. Иллан внимательно прислушивался к каждому из этих несовпадающих откликов. Здесь ему не нужно было делать их одинаковыми.

— Что-нибудь понял? — спросила она. — Не о дороге. О людях здесь.