Четвёртое Безмолвие: Непогашенные имена

— Для них я не знаю, — ответила Аэлита. — Девочка, может, запомнила бы другое. А для меня это важно. Я хочу понимать, говорю ли ещё с тобой.

Иллан остановился, но повернулся к ней лишь наполовину. В этом недовёрнутом движении она вдруг увидела, как далеко они отстоят друг от друга после победы.

— Если я дам им надежду, что кто-то убережёт их от каждой ошибки, они снова начнут искать хозяина, — сказал он. — Не думаю, что вправе это делать.

— Я говорю не о надежде на хозяина, — ответила Аэлита. Она остановилась рядом, удерживая расстояние в один шаг. Иллан ждал; на его лице не появилось ни нетерпения, ни приглашения продолжать.

— Ты мог сказать им правду и всё-таки спросить, кто ранен, кто потерял близкого, кому негде переночевать. Жестокость не делает истину точнее.

От трещины у их ног потянуло сухим жаром. Торн на мгновение приподнял посох, собираясь вмешаться, но затем снова опустил его: спор касался не пути, который он мог указать.

Иллан промолчал. Он рассматривал узкую чёрную полоску в камне у её сапога, словно там находился ответ на другой, более точный вопрос. Аэлита ждала, но его молчание не стало ни уступкой, ни отказом.

Торн остановился у пролома, где галерея переходила в спиральный спуск. Он коснулся базальта посохом, прислушался к ответному гулу и только после этого повернул голову к спутникам.

— Здесь начинается старый ход, — сказал Торн. — До самих Чертогов ещё далеко. Синхрон не спускался сюда, и люди поверхности, насколько я знаю, тоже. Я слышу течение под камнем, но не знаю, кто мог его оставить.

Аэлита подошла ближе.

Из пролома шёл устойчивый жар. Воздух пах сухой пылью и железом, прогретым глубоко внутри породы; сладкий привкус Улья исчез. Где-то за первым изгибом медленно капала вода, и каждый удар капли доносился с неправильной задержкой. Аэлита невольно прислушалась: даже расстояние здесь, казалось, измеряли иначе.

— Ты уверен? — спросила она.

Торн повернул к ней лицо и покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Но путь идёт туда.

У первого витка уже стоял Иллан. Верхний свет ложился на плечи и край плаща, а ниже ступени пропадали в тёплой тьме. Он проверил крепление ножен и поставил ногу на камень так уверенно, словно спуск продолжал начатый им расчёт.

Аэлита заметила, что он ни разу не оглянулся на её разговор с Торном. Именно эта сосредоточенность делала его надёжным проводником; именно она мешала понять, оставалось ли в его решениях место кому-нибудь ещё.

Сверху ещё долетали отдельные голоса освобождённых; один ребёнок смеялся, затем кто-то сердито велел ему отойти от обрыва. Внизу же не слышалось ничего человеческого. Там шёл только ровный гул, которому было всё равно, кто опустит на камень следующую ногу.

Иллан, не оборачиваясь, сказал:

— Дальше будет тише. И древнее. Держитесь ближе.

Он начал спуск первым.

Торн пошёл за Илланом, простукивая ступени посохом. Аэлита дождалась, пока старец найдёт опору на первом повороте, и лишь тогда вступила на спираль. Тёплый воздух обжёг ей лицо; за спиной быстро исчезла полоска дневного света.

Спираль уводила их всё ниже.

На первых витках ещё встречались следы Улья: ломкие зелёные наросты на ступенях, пыль Синхрона в трещинах, шестиугольные рубцы на стенах. Ниже кристаллы исчезли; на смену гладким переходам пришёл шероховатый камень, отполированный лишь у поворотов, где веками касались его вода или что-то ещё.

Базальт темнел; в нём проступали почти чёрные металлические жилы. Аэлита провела по одной кончиками пальцев и отдёрнула руку: металл оказался горячее камня. Здесь не было следов резца Зодчих, узнаваемых по прямым надрезам и аккуратным швам. Жилы уходили в породу без стыков, словно сформировались вместе с нею, и дорога впервые показалась не выстроенной, а выросшей.

Становилось жарче.

Жар поднимался снизу широкими волнами. Он обволакивал ступни, проникал под одежду, собирал пот у основания шеи. Здесь не горел открытый огонь, но металлическая пряжка ремня быстро нагрелась; Аэлита передвинула её, чтобы не касалась кожи. Вместе с теплом приходил звук — поначалу невнятный, затем всё более равномерный.

Гул повторялся с большими, почти одинаковыми промежутками. После каждого удара под ногами чуть дрожал камень, а в тишине между ними слышалось капанье воды, которую они ещё не могли увидеть.

Сначала Аэлита решила, что он доносится из глубины. На следующем повороте её зубы отозвались тонкой вибрацией; старая травма в плече заныла, и клинок в ножнах тихо звякнул о пряжку. Источник звука по-прежнему оставался невидимым, но гул уже проходил сквозь их тела. Не зов — скорее испытание, о котором их никто не предупредил.

Аэлита замедлила шаг, стараясь различить интервалы между ударами. На поверхности опасность обычно выдавала себя движением: зверь мог броситься, страж поднять оружие, толпа сомкнуть ряды. Здесь ничто не двигалось навстречу, и именно поэтому тело постоянно готовилось к удару. Она ловила себя на том, что переносит вес на переднюю ногу, готовая уклониться от противника, которого нельзя было увидеть.

Торн шёл медленнее.

Дважды Торну пришлось остановиться. Он опирался на треснувший посох обеими руками, пока дыхание не выравнивалось; тонкая струйка пота текла по выжженному виску. На третьем витке старец попросил Аэлиту проверить край ступени, прежде чем поставить туда ногу. Впервые за весь путь его голос прозвучал так буднично, что она почти обрадовалась.

— Этот гул идёт снизу? — спросила Аэлита, когда они вновь двинулись.

Торн не ответил сразу.

— По камню — да, — ответил Торн. — А вот откуда он взялся, не скажу.

Он остановил посох на ступени и прислушался. Удары не стихали; каждый проходил в древко с небольшой задержкой, затем поднимался по запястью и отзывался в кости. Торн наклонил голову, сопоставляя эти запаздывающие отклики, и Аэлита впервые увидела на его лице не привычную суровость, а растерянное сосредоточение.

— Звук возвращается, — произнёс старец наконец. — Только я не могу понять, от какой стены.

— Может, это механизм? — спросила Аэлита.

Иллан шёл впереди так ровно, словно уже запомнил шагами весь изгиб спирали. Даже когда камень сужался, он не тянулся к стене; прежде чем переставить ногу, едва заметно переносил вес и проверял опору. Аэлиту тревожило не отсутствие страха, а то, как мало он теперь показывал другим, где сомневается.

— Не похоже, — сказал Торн. — У колёс был бы ход, у рычагов — ответный скрежет. Здесь камень сам передаёт удары, а их источник лежит глубже, чем уходит мой слух.

У следующего витка спираль вдруг оборвалась: перед ними поднялась глухая стена.

Стена была гладкой, чуть выгнутой внутрь, без шва и выступа. Под почти чёрной поверхностью медленно перемещались тёплые полосы, напоминавшие жилы расплавленного металла. Аэлита провела ладонью у самого камня и ощутила жар, хотя ни трещины, ни отверстия не нашла. Гул продолжался за преградой, не меняя ритма.

Аэлита остановилась.

— Прекрасно, — сказала она глухо. — Мы дошли до сердца земли, а про дверь, похоже, забыли.

Она сказала это без привычной насмешки. Слишком часто последние двери открывались перед ними лишь после того, как кто-нибудь платил за проход болью или памятью.

Иллан не ответил.

Иллан подошёл к стене и остановился в шаге от неё. На мгновение Аэлита узнала его прежнюю манеру: он не искал щель, не мерил преграду силой, а будто освобождал для неё возможность раскрыться самой. Так открывались некоторые двери на их пути, когда нужно было отпустить намерение, а не вцепиться в него.

Торн тоже понял.

— Осторожно, — сказал он негромко. — Здесь не прежняя дорога.

Иллан едва заметно кивнул.

Воздух вокруг него стал тише. Не холоднее, не гуще — именно тише, будто все малые звуки отступили, давая место одному внутреннему движению. Аэлита вспомнила реку вероятностей, корабль, сотканный из намерения, двери, открывавшиеся не силе, а правде. Тогда мир ещё можно было не заставить, но склонить — если не хватать его за горло, если позволить нужной ветви самой подойти ближе.

Стена не ответила. В слабом отблеске металла оставались видны её округлые края, но на поверхности не возникло ни одного нового шва.

Иллан попробовал вновь. Аэлита заметила напряжение в его пальцах: сперва ладонь раскрылась, затем на миг сжалась, словно он пытался отказаться даже от желания заставить камень. Поверхность оставалась безучастной; тонкие металлические жилы продолжали течь собственным ходом.

Аэлита непроизвольно выдохнула, только теперь заметив, что задерживала дыхание. Она видела, как Иллан останавливал течение вероятностей; неподвижная стена казалась более убедительным отказом, чем любой враг.

— Не берёт, — тихо сказал Торн.

— Что именно? — спросила она.

Старец провёл пальцами по камню, не давя, почти боясь нарушить его неподвижность.

— Здесь намерение не ключ, — ответил Торн. — Даже очищенное. Камню всё равно, чего ты добиваешься.

Открыв глаза, Иллан медленно опустил руку. На лице не было досады, но Аэлита заметила, как он едва заметно переменил стойку, словно готовился к другому способу разговора с преградой.

— Значит, это не дверь.

Торн медленно кивнул.

— Нет, — ответил Торн. — Дверь открывается тому, кто сумел подобрать ключ. Порог решает, кого перед ним признавать.

Старец опустился на одно колено и коснулся камня ладонью.

Лицо его изменилось.

Он замер с ладонью у стены, прислушался и резко отдёрнул руку. Несколько мгновений его пальцы оставались разведены, хотя он уже не касался поверхности, — словно прикосновение продолжалось под кожей.

— Камень — только кожа, — прошептал он. — Глубже уже различают.

Аэлита нахмурилась.

— Кто?

— Не кто. Что. — Торн поднялся, стряхивая с пальцев чёрную пыль. Она была тонкой и тяжёлой, как истёртый металл. — Всё, что мы проходили, было на поверхности мира. А здесь спрашивают не о цели твоего пути. Здесь различают, кто ты, даже если ты сам этого не знаешь.

Аэлита посмотрела на собственную руку: ногти были забиты зелёной пылью Улья. Если камень различал людей без их воли, что он увидит в ней — и почему она до сих пор думала лишь об Иллане?

— Значит, он знает о нас больше, чем мы сами? — спросила она.

— Не обязательно, — ответил Торн. — Но различать и понимать — разные вещи. Я бы не доверял тому, кто путает их.

Иллан подошёл к гладкой чёрной стене и положил на неё ладонь. Он не сделал ни призывного жеста, ни попытки собрать силу: коснулся камня с той будничной решимостью, с какой проверяют температуру воды прежде, чем войти в неё.

И в ту же секунду гул изменился.

На мгновение Аэлите показалось, что порода под его ладонью втянула воздух. Следом она ощутила толчок у себя в груди — не боль, а чужой ритм, нашедший отклик в собственном сердце.

Гул вошёл в грудь, прошёл по рёбрам и остановился где-то у самого сердца. Там, внутри тела, возникло знание, похожее на чужое слово.

Слово не прозвучало и не возникло обычной мыслью. Они узнали его смысл сразу, как узнают опасную высоту, стоя у самого края.

Соразмерен.

Аэлита резко посмотрела на Иллана. Его пальцы оставались на камне, и она увидела, как невольно напряглась мышца у большого пальца.

Он тоже это почувствовал.

По поверхности пошли тончайшие круги, расходясь от ладони Иллана, как по воде от упавшего камня. В ближайшем отблеске его фигура на миг раздваивалась — и тут же накладывалась сама на себя иначе, словно мир пытался показать несколько разных ответов на вопрос, кем он стал.

Аэлита видела Иллана — и сразу все прожитые им облики, наложенные друг на друга.

Перед ней словно проходили несовместимые кадры одной жизни: худой архивариус в истёртой куртке, юноша у Алтаря в сапфировом огне, молчаливый проводник Синхрона. Последняя фигура была почти бесцветной: высокий силуэт с неподвижными руками, у которого даже тень выглядела слишком правильной. И всё это — на том же самом месте, у той же стены, под ладонью того же человека.

За последним силуэтом проступила белая пустота вместо лица. Там, где должны были измениться губы или дрогнуть веки, не произошло ничего.

Аэлита отступила и упёрлась пяткой в неровный край ступени. Она успела схватиться за выступ стены, прежде чем потеряла равновесие. Самым страшным было не чудовищное превращение, а то, что все увиденные жизни умещались в одном человеке, который всё ещё стоял перед ней.

Торн резко втянул воздух. Аэлита моргнула, пытаясь удержать хотя бы один из обликов, но они исчезли так быстро, что на сетчатке остался лишь узкий сапфировый след.

Гул смолк.

Иллан не отнял руки.

Лицо Иллана оставалось спокойным, однако под кожей на виске билась тонкая жилка. Аэлита впервые заметила, что он тоже прилагает усилие, только не позволяет ему стать видимым.

— Ты тоже видел их? — спросила Аэлита. — Все эти лица?

Он не ответил.

Тогда за него ответила стена.

Вместо ответа от стены потянуло горячим воздухом. На гладком камне проступили вертикальные швы, каждый на миг подсвеченный тусклой сапфировой линией. Затем цельная преграда медленно разошлась, раздвигая крошку породы у основания. За нею открылся проход, высокий и узкий; его дальний край терялся во тьме, куда не проникал отблеск от стен.

Торн поставил посох поперёк прохода, как если бы хотел на мгновение задержать спутников.

— Он принял тебя, — сказал старец.

Иллан наконец отнял ладонь.

— Нас, — произнёс он.

— Нет, — тихо ответил Торн.

Аэлита посмотрела на отверстие, затем на ладонь Иллана. На коже не было ни ожога, ни следа; камень раскрылся перед ним слишком легко.

— Объясни.

Торн повернул незрячее лицо к проёму. Древко посоха постукивало о край камня, пока он пытался определить глубину прохода.

— Он ответил не на твоё усилие, — сказал Торн. — Это было бы понятно. Здесь сработало другое: совпадение. Порог узнал в тебе что-то родственное тому, что ждёт за ним.

Горячий воздух тронул волосы у Аэлиты. Она поймала себя на том, что смотрит не на дверь, а на Иллана, ожидая хоть тени удивления.

— Совпадение с чем?

Торн сжал посох так, что старое дерево скрипнуло.

— С тем, что лежит ниже.

Иллан не возразил. Он проверил тёмный проход взглядом и слегка отступил, пропуская Торна ближе к порогу, но старец не двинулся.

Торн провёл языком по пересохшим губам, прежде чем продолжить.

— Не считай это благословением, мальчик, — сказал он. — Замок иногда отпирают и для того, чтобы впустить пленника. Мне бы хотелось знать, что именно в тебе признала эта глубина.

Аэлита хотела потребовать у Иллана ответа, но воздух из проёма изменился. Сухой жар уступил место прохладе, пахнувшей металлом и древней пылью; с дальнего конца тёмного хода пришёл тихий скрежет, словно там неторопливо двигалась тяжёлая плита.

Это был уже не один только жар недр.

Пыль пахла так, как пахнут давно закрытые комнаты, если открыть их после долгих лет, — сухой известью и старым железом. Но главной переменой был звук: шаг, сделанный у порога, возвращался с задержкой, которой не объясняли видимые стены. За проёмом начиналось пространство гораздо больше узкого коридора.

Проход вёл не столько вниз, сколько внутрь. Аэлита знала, как возвращаются люди после обычного спуска — измученными, обожжёнными, живыми. Отсюда можно было выйти без единой раны и всё же не вернуть того, кто переступил порог.

Иллан вошёл первым.

Шаг Иллана не отозвался эхом. Он исчез в чёрном проходе, и лишь слабое движение края плаща на мгновение выдало его положение. Пространство будто поглощало звук раньше, чем тот успевал оформиться.

На пороге они оказались порознь: Иллан уже вошёл, Торн прислушивался к камню, Аэлита стояла у самого края света. Их разделяли считанные шаги, но она вдруг увидела, как легко Братство может превратиться в три отдельные судьбы, если каждый начнёт отвечать глубине в одиночку.

Торн провёл наконечником посоха вдоль раскрытого шва и прислушался к вибрации. На одном участке звук оборвался, как у края глубокой пустоты; старец задержался там дольше остальных.

— Запомни, — сказал он Аэлите. — На таком пути тебя спрашивают не только о том, куда ты идёшь. Камень рано или поздно доберётся до того, что ты стараешься не замечать в себе.

— А если я не захочу отвечать?

— Тогда он может ответить за тебя, — сказал Торн. — И не обязательно твоим голосом.

И с этими словами он переступил порог.

Аэлита осталась у входа, пока звук посоха Торна не исчез за поворотом.

За её спиной лежала лестница к освобождённому востоку, к Шпилю и людям, которые только учились говорить «я». Впереди камень принял Иллана так быстро, что Аэлита не успела увидеть на его лице ни одного сомнения. Она подумала о девочке у руин и о собственной руке, не отпускавшей меч даже тогда, когда он был бесполезен.

Она сняла ладонь с эфеса и растёрла затёкшие пальцы, прежде чем войти.

Потом шагнула следом.

За поворотом в стенах выступили тёмно-синие прожилки, поначалу редкие, затем всё гуще. Они светили из толщи породы, оставляя сами уступы в полумраке. Коридор расширялся, гул проникал уже не только в слух: Аэлита ощущала его ступнями, коленями, грудной клеткой.

Он проходил через пол, стены, кости и поднимался к основанию черепа. После каждого удара наступала короткая пауза, и эта пауза почему-то беспокоила сильнее самого гула: в ней Аэлита слышала собственное дыхание, отдельное и непредсказуемое.

Коридор свернул вправо и вывел их к уступу. Аэлита остановилась, когда перед глазами внезапно исчезла ближняя стена: ниже открывалась пустота, а противоположный берег уходил в темноту так далеко, что не находил границы.

Перед ними лежало первое преддверие Срединных Чертогов.

Перед ними не было ни обычного зала, ни пещеры. Исполинские арки растворялись в синем полумраке; далеко внизу двигались тяжёлые бело-золотые потоки внутреннего огня. Через провалы тянулись мосты и уступы, выросшие из той же породы, без видимых швов и подпорок. Свет отражался снизу на сводах, и казалось, что у Чертогов два неба: одно каменное, другое — текущее огнём под ногами. Гул возвращался от бесчисленных поверхностей, уже не позволяя определить источник.

Торн остановился рядом и поставил посох на самый край уступа. Наконечник отозвался коротким металлическим звоном — не таким, как на лестнице.

— Вот оно, — прошептал он.

— Что? — спросила она, не отрывая глаз от немыслимой глубины.

Торн провёл ладонью по воздуху, проверяя направление потоков жара, и прислушался к их глухому перекату.

— Место, где мир ещё помнит, что был создан не для страха.

Аэлита хотела было возразить: разве можно судить о назначении мира, стоя над такой бездной? Но здесь и правда не было ничего, что напоминало бы знакомого врага. Не охотились стражи, не смыкались стены. Текла порода, держались мосты, и под ногами жила сила, которой было безразлично их присутствие. Впервые за весь спуск она почувствовала не страх перед нападением, а меру собственной малости.

У края уступа стоял Иллан. Бело-золотой свет очертил его узкую фигуру, но он не отступил и не потянулся за опорой. В этом спокойствии Аэлита увидела опасную близость к глубине: он смотрел на неё не как человек, впервые увидевший чудо, а как исследователь, наконец обнаруживший закономерность.

Они долго не двигались.

Дорога через Чертоги была видна: тёмный мост уходил к следующему уступу, за ним вдоль стены тянулась узкая полоса камня. Но никто не спешил. Белый огонь под ними двигался без всплесков, как густое вещество, которому не требуется огонь, чтобы жечь. У каждого было время прислушаться к своему страху — и к тому, насколько чужими стали мысли спутников.

Торн первым нарушил молчание.

Торн сделал два шага к краю и поднял лицо к гулу. Не видя провала, он, кажется, различал его по тому, как возвращался звук посоха. Он несколько раз ударил наконечником о плиту, выбирая ритм, и наконец остановился, услышав дальний ответ.

— Здесь нельзя идти привычным шагом, — сказал он. — В Синхроне слушали нашу волю, чтобы подчинить её. А здесь, похоже, слушают то, что останется от каждого, когда исчезнут все оправдания. Это чище прежней силы — и оттого беспощаднее к человеку.

Аэлита посмотрела на Иллана; он стоял у самого края, не меняя опоры, словно уже выбрал следующий мост.

Она ждала хотя бы малого знака изумления: непроизвольного шага назад, неровного вдоха, вопроса к Торну. Иллан только следил за тем, как бело-золотой поток поворачивает под мостами. Он будто сравнивал увиденное с давно выстроенной внутренней схемой. Эта сосредоточенность могла спасти их в пути; но Аэлите хотелось знать, кому он будет обязан возвращением, если сама схема потребует жертвы.

— Ты уже знал, что здесь будет так? — спросила она.

Иллан повернул голову не сразу.

— Не так, — ответил он. — Но я знал, что внешний мир — только оболочка.

— Ты говоришь так, словно всё это тебя не касается.

— Касается, — ровно сказал он. — Именно потому я и здесь.

Аэлита невольно усмехнулась и тут же отвела глаза. От ответа Иллана веяло знакомой резкостью: он признавал действие, но не допускал к себе вопрос о том, как ему было страшно.

Торн опустился на чёрный выступ, поставив посох между колен. Камень был горячим; старец потёр ладони, прежде чем заговорить.

— Нам нужно остановиться, — сказал Торн. — Не ради отдыха. Сейчас каждый из нас слушает что-то своё: Иллан — эту глубину, ты — его, а я всё пытаюсь определить, с какой стороны придёт удар. Так мы пропустим то, что случится между нами.

Аэлита не ответила сразу. Перед глазами вновь возник зелёный сад, которого уже не существовало, — невозможная жизнь, от которой ей пришлось отказаться у Улья. Торн едва держался после щита. А Иллан стоял внизу у самой границы света и выглядел так, словно с каждым пройденным порогом в нём становилось всё меньше места для случайного человеческого движения. Это не делало его чудовищем. Он по-прежнему вёл их; потому-то Аэлита и не могла решить, когда забота о нём перестанет быть верностью и станет необходимостью остановить его.

— Скажи мне правду, — проговорила она тихо.

Иллан посмотрел на неё.

— Я редко говорю иное.

— Не говори, что это был просто проход, — сказала Аэлита, подходя к Иллану. — Когда камень открылся, ты узнал что-то. Что именно?

Её слова прозвучали громче, чем она рассчитывала. Свод вернул последнее «что» с такой задержкой, словно вопрос повторили где-то далеко внизу.

Торн не поднял головы, но Аэлита знала: он слушает.

Иллан посмотрел на мосты. Под ними медленно повернул бело-золотой поток; отдалённый треск прошёл по уступу, и Аэлита заметила, что Иллан сначала дождался, пока вибрация стихнет, и только затем ответил.

— Да, — сказал он наконец.

Аэлита приготовилась спорить и на миг растерялась: он согласился с её наблюдением без возражений.

— Что?

Он отвёл взгляд к Чертогам.

— Узнавание.

Торн поднял голову, услышав это слово. Древко его посоха перестало постукивать о камень.

— Дурное слово для такого места, мальчик.

— Я не выбираю слова по их приятности, — ответил Иллан. — Только по точности.

Аэлита ощутила, как раздражение уступает место ясному, трудному вопросу: если глубина казалась ему знакомой, что оставалось незнакомым в них самих?

— Узнавание чего?

Иллан разжал левую руку. На ладони осела тонкая чёрная пыль, которой Аэлита прежде не замечала. Он провёл по ней большим пальцем, словно проверяя, осталось ли что-то от соприкосновения с порогом.

— Не места. Способа, которым здесь устроена сила, — сказал Иллан. — Я уже встречал его раньше, только там он был скрыт страхом и желаниями людей. Здесь он проступает без примесей.

Аэлита задержалась взглядом на чёрной пыли у него на ладони. Если камень узнал в нём что-то родственное себе, отчего Иллан говорит только об устройстве мира, а не о том, что он сам почувствовал?

— Вот это меня и пугает, — прошептал Торн.

Торн поднялся с усилием, опираясь обеими руками на посох, и встал между Аэлитой и Илланом. Он не видел их лиц, однако повернулся ровно к тому месту, где стоял Иллан, — по едва слышному шороху плаща.

— Слушай внимательно, — произнёс Торн. — Узнать чужую силу не значит быть ей роднёй. Порой замок подходит к ключу потому, что для этого его и сделали. И тогда важно спросить, кто держит ключ в руке.

Иллан не отвёл взгляда. Но пальцы левой руки сомкнулись, скрывая чёрную пыль от глаз.

— Ты думаешь, я этого не понимаю?

— Ты умеешь отвергать власть, когда она обещает тебе почёт, и страх, когда он требует покорности, — ответил Торн. — Но здесь с тобой заговорят языком, которым ты сам привык думать. Всё будет точно, стройно, без единого лишнего движения. Вот тогда не торопись соглашаться.