Четвёртое Безмолвие: Непогашенные имена

Иллан указал на почти стёртое имя у нижнего края стены. Аэлита присела, чтобы рассмотреть его: надпись была восстановлена не одним резцом, а многими.

— Их работа не бывает закончена, — сказал он. — И всё же они возвращаются к ней каждый день.

— Тебя это удивляет?

Он едва заметно качнул головой.

— Они не могут удержать имя одной волей. Им нужны другие люди. Я всё время считал это слабостью.

Аэлита подняла на него глаза. Он не произнёс ни слова о Ноте, Шпилях или грядущем пути. Это и удивило её сильнее самого признания.

— Я тоже так думала, — сказала она. — Когда Ион был маленьким, мне казалось: если буду достаточно сильной, ничего с ним не случится.

Иллан повернулся к ней. Его взгляд задержался на её руках — на фиолетовых шрамах, которые после обряда ещё едва заметно светились. Он подвинулся ближе, отгораживая её от холодного края плиты.

— А теперь? — спросил он.

— Теперь знаю: одного человека не хватит, чтобы защитить всё, что он любит. Даже если он очень старается.

Он опустил взгляд на восстановленную надпись. Некоторое время они читали её вместе, разбирая слабые линии; Аэлита подсказала ему почти стёртую букву, и он повторил имя за ней — осторожно, без попытки изменить звук.

— Ты помнишь, кем был до того, как стал Ткачом? — спросила она наконец.

— Отчасти, — проговорил Иллан после паузы. — Я помню несколько вещей. Но уже не знаю, как отличить их от рассказов обо мне.

Дом готовился ко сну: у печи звякнула крышка, в нишах зашуршали покрывала. У западной стены Эсма сидела рядом с Иарой и тихо повторяла за нею обрывок какого-то воспоминания. Та всё ещё не могла произнести имени сына, но теперьискала его не одна.

Из дальней ниши донёсся старческий женский голос. Он был так слаб, что Аэлита сначала приняла его за шелест ткани.

Старуха не пела и никого не звала на помощь. Она всего лишь произнесла чьё-то имя — устало, бережно, как говорят человеку, который давно уснул рядом.

Звук не исчез. Ближайшая стена подхватила его: сначала один резной знак засветился на долю мгновения, потом второй. По залу прошёл слабый, тёплый отзвук и затих. Аэлита так и не разобрала имя, но увидела, как у пальцев Иллана дрогнула жилка.

Она повернулась к нему: он вслушивался, чуть наклонив голову, как прежде над редким манускриптом.

В этой позе ей неожиданно вспомнился Иллан до великих дорог — человек, которому было важно понять, почему в старом тексте кто-то зачеркнул одно слово и написал рядом другое. Теперь он вслушивался в чужое имя внимательнее, чем в зов новых врат.

Голос стих. Иллан ещё некоторое время смотрел туда, где стояли ряды имён, а затем опустил руку, которую сам не заметил поднятой.

За тканевой завесой негромко скрипнула скамья. Кто-то провёл пальцами по камню, проверяя последнюю насечку, прежде чем уйти ко сну.

— Не спрашивай меня, что я услышал, — произнёс Иллан; голос его прозвучал тише обычного.

— И не собиралась, — ответила Аэлита. — Но завтра ты расскажешь, если захочешь.

Они пошли к своей нише вместе. Иллан не ускорял шага, как делал прежде, и Аэлите впервые за долгое время не пришлось догонять его. Снизу по-прежнему шёл древний гул, но здесь, между стенами с именами, у него появился человеческий противовес.

Ниже янтарного света начинались мосты Срединных Чертогов. Им предстояло вернуться туда на рассвете; до тех пор Дом Памяти продолжал тихую, упрямую работу — не позволял миру забыть, кто в нём живёт.

ГЛАВА 3. Монастырь Непогашенных Имён

Дом Памяти был внешним именем обители. За жилыми уступами, куда хранители пропускали только тех, кому доверяли, начинался Монастырь Непогашенных Имён. Там хранили не вещи умерших, а то, что могло исчезнуть даже при живых свидетелях: их имена.

Ночью название казалось особенно верным. Верхний свет гасили, оставляя в чашах узкие янтарные язычки: их хватало, чтобы различать проходы и не тревожить спящих.

Между уступами тянулись длинные полосы полумрака. Аэлите несколько раз казалось, что зал опустел, однако за перегородкой кашлял старик, где-то переставляли сосуд с водой, рядом женщина шёпотом уговаривала ребёнка лечь на другой бок. Здесь ложились спать, оставив на столах незаконченные строки имён. Работа продолжалась и тогда, когда руки уже не могли держать резец.

Аэлита лежала на тёплом камне и не могла уснуть. Ноги после переходов ныли, в плече тянуло старую рану. Стоило закрыть глаза — перед ней возникали чаша, сапфировый свет и тот миг, когда Иллан вместо ответа о себе назвал свои дороги и победы. Она слышала его голос по-прежнему отчётливо; страшнее всего было то, что он и сам, кажется, понимал, какой ответ от него требовался.

Она не считала его молчание поражением. Поражение можно признать, пережить и оставить позади. Здесь же обнаружилось место, о котором никто из них прежде не знал: туда, где должно было отозваться имя, Иллан ещё не умел вернуться.

Она приподнялась на локте. Торн задремал сидя, удерживая посох поперёк колен: стоило кому-то пройти за тканевой завесой, его пальцы чуть двигались по древку. На другом краю ниши Иллан сидел лицом к дальнему выходу. Плащ у его плеча давно перестал шевелиться; Аэлита уже не сомневалась, что он не спит.

Она собиралась спросить, что он услышал у стены после обряда, когда ткань у входа приподнялась. За пологом стояла Эсма; от короткого движения её руки на камне скользнула полоска янтарного света.

Хранительница вошла без светильника. Она оглядела нишу, отметила посох на коленях Торна и открытые глаза Иллана, затем задержалась у покрывала Аэлиты. По выражению её лица было ясно: время для ночлега закончилось.

— Поднимайтесь. До нижнего рассвета нам нужно добраться до скриптория.

Торн уже держал посох обеими руками. Он выпрямился, проверил ногой край уступа и только после этого встал.

— Уже?

— Пока нижний ритм не набрал силу, голоса ещё различимы, — объяснила Эсма. — Потом они накладываются друг на друга. Вы должны услышать, как их удерживают здесь.

Иллан молча поднялся, застегнул плащ и отступил к выходу, пропуская остальных.

Аэлита заметила этот маленький сдвиг: раньше он уже шёл бы впереди и только потом убедился, что спутники следуют. Теперь он стоял у занавеси, придерживая её край. Ей хотелось спросить, было ли это сознательным решением. Она не стала: слишком легко было испортить чужой первый, ещё неуверенный шаг попыткой немедленно его объяснить.

Дом Памяти спал не целиком.

На нижних уступах потрескивали печи. Женщина растирала соль в ступке, и каждый удар пестика отзывался под сводом. Двое подростков смывали с камня остатки старого пигмента; рядом седой резчик углублял имя, по частям возвращая исчезавшую букву. Один мальчик с ведром задержался, увидев Иллана, но не отступил. Только сильнее стиснул ручку, оставив на ладони мокрый след.

Эсма провела их мимо жилых ниш и кухни. Сначала исчез запах хлеба, затем — натянутые между стенами верёвки с выстиранной одеждой. Имена на стенах теснились всё плотнее; некоторые строки уходили под пол, а новые пластинки крепились поверх старых на железных скобах. Здесь память не была украшением стен. Ей приходилось искать место, как растущему городу.

Коридор сузился настолько, что Аэлите пришлось повернуть меч на поясе боком. Впереди резчик перестал стучать, и слышен стал только шорох подошв. За аркой проход раскрылся в высокий зал; Аэлита остановилась на пороге, пропуская мимо себя тепло от светильников.

Галереи шли по стенам в два яруса, узкие, без перил. На длинных чёрных столах лежали каменные пластины всех оттенков — от молочного до почти золотого. На одной буквы были намечены красным порошком, другую обрабатывали тонким резцом; возле третьей стояла чашка с водой, чтобы мастер мог смыть пыль и проверить глубину штриха. Здесь не выставляли имена на обозрение: здесь изо дня в день спасали их от распада.

Люди работали молча, и по возрасту их можно было узнать прежде всего по рукам. Юноша в плотном переднике шлифовал край белой плиты тёмным камнем; под его локтем стоял сосуд для крошки, чтобы она не попала в готовые насечки. Девушка переносила имя с ткани на серую пластину. Она останавливалась после каждой буквы, тихо произносила слог и проверяла, не ошиблась ли. У дальней стены трое пожилых хранителей читали строки по очереди, пока четвёртый, слушая их, завершал резьбу. Никто не спешил, хотя работой были заняты все столы.

За белыми плитами семеро хранителей стояли лицом к высокой стеле. Их серо-соляные одежды не отличались от одежды остальных работников, только на запястьях были намотаны длинные полоски ткани с именами. Между ними сохранялось небольшое свободное место — для того, кто должен был начать очередную строку. Старший коснулся края стелы, ожидая, пока остальные поднимут головы.

Они начали нараспев. Старческий низкий голос давал первому имени опору, затем вступали двое женщин, и после них — молодые хранители. Один из молодых сбился на вдохе, соседка оставила ему место и дождалась следующего слога. Никто не подгонял другого. Аэлита вспомнила хор Синхрона, где запоздавший голос немедленно выравнивали, и поняла разницу: здесь несовпадение берегли наравне с точностью.

Слова были просты:

Не уходи без имени.

Не стань дыханием без лица.

Кто был любим — будь назван.

Кто был ранен — будь назван.

Кто забыт живыми — будь найден в камне.

Кто тонет в белой тишине — держись.

Мы не зовём тебя в цепь.

Мы не зовём тебя в приказ.

Мы зовём тебя к себе.

К боли, что помнит.

К руке, что не отпустила.

К голосу, где ты ещё жив.

Имя — не знак.

Имя — огонь под пеплом.

Имя — дверь, что открывается изнутри.

Имя — дом, который нельзя построить за другого.

На последнем стихе пожилой хранитель прижал пальцы к свежему имени. Пальцы дрожали; ему пришлось подпереть запястье другой рукой. Он удерживал прикосновение до тех пор, пока последний слог не угас в камне.

Аэлита потёрла большим пальцем старый рубец на ладони. Ей вдруг вспомнилось, как она проверяла дыхание Иона по ночам, едва касаясь его плеча: достаточно было слабого движения под одеялом, чтобы отпустить страх ещё на несколько часов.

Пение оставалось неровным. Старый бас на длинном имени опустился почти до шёпота, а один из юношей дважды набрал воздух не вовремя. И всё же работа шла: старик удержал слово, девушка рядом подхватила его, другие не заглушили слабого голоса. Аэлита впервые увидела, что здесь сам способ петь был защитой от власти единого ритма.

Торн остановился.

Торн слушал, чуть наклонив голову к стеле. Он различал место, где резец запаздывал за слогом, и осторожное шуршание рукава, когда старик поправлял руку. Для него литания была не бесплотным гулом: он слышал людей, которым давалась эта работа.

— Они не молятся, — сказал он. — Они держат стену.

Эсма кивнула.

— У нас это ежедневный труд, — ответила Эсма. — Если пропустить даже одну часть, завтра удержать её будет труднее.

Она, не оборачиваясь, указала на зал:

— Это главный скрипторий Непогашенных, — сказала Эсма, когда они отошли от стелы. — Во внешнем Доме укрепляют имена, пока родные ещё могут их произнести. Сюда приносят те, которые почти не отзываются. Мы записываем их с нескольких голосов: один хранитель помнит звук, другой — лицо, третий — то, как человека звали дома.

Она посмотрела на стену, где ещё дрожала последняя строка литании.

— Без живых свидетелей имя начинает меняться, — продолжила она. — Сначала теряет мелкую неточность произношения, потом — те особенности, по которым родные узнавали человека издалека. Внизу это называют очищением. Мы видели, чем оно заканчивается.

Аэлита удержала руку на ремне меча. Под пальцами была знакомая кожа — шов, который она однажды сама перешивала в дороге. Ей захотелось спросить не о камне.

— Если имя выговорят без всего, что в нём было личного, человек это почувствует?

— Иногда ещё успевает, — сказала Эсма. — Он слышит, что его зовут, и не узнаёт обращение. Потом перестаёт замечать разницу. Тело может прожить долго после этого.

Торн провёл ладонью по собственному горлу, словно проверял цену услышанного.

— Так вот чему служит монастырь.

— Пока вы видели только его мастерскую, — ответила Эсма. — Пойдёмте к Корню.

Она повела их дальше.

Под следующими арками воздух менялся. Соль хрустела в швах плит; из щели под дверью тянуло слабым травяным дымом. Хранительница приглушила шаг, обходя ряд незакреплённых пластин. Аэлита заметила их только теперь и потянула Торна за рукав прежде, чем его посох коснулся кромки. Он коротко поблагодарил её прикосновением к запястью.

Иллан останавливался у старых стел дольше, чем у новых. У одной он провёл глазами по трижды переписанному имени и наклонился, чтобы рассмотреть несовпадающие буквы. Аэлита наблюдала за ним уже без прежнего желания немедленно отыскать признак холодности: он задержался над чужой ошибкой, потому что хотел понять, кто её исправлял.

На последнем уступе Эсма остановилась и отворила невысокую арку. Аэлита шагнула следом — и поняла, ради чего им пришлось пройти через весь скрипторий.

Перед ними открылся внутренний двор монастыря.

Каменный купол уходил в темноту так высоко, что верхних жил не было видно. Внизу, в кольце бледных светильников, стояло большое дерево. Ветвей у него было достаточно для целого сада, однако ни один лист не нарушал белизну ствола.

Дерево было белым, почти костяным. Ветви поднимались сотнями ломких линий; на каждой висели каменные пластинки, от серых до золотистых. Издали они напоминали листья, но вблизи Аэлита разобрала на них имена — по одному на каждой. Тысячи маленьких грузов держались на тонких петельках, и кое-где ветви под их тяжестью были усилены тёмными подпорками.

Пластинки постукивали друг о друга в тёплом движении воздуха. Торн остановился, повернув лицо к самой низкой ветви, и стал слушать: он различал грубый удар недавно подвешенной плиты, высокий звон тонкой старой и совсем слабый отклик из глубины кроны. Аэлита увидела, как у основания дерева женщина подтягивала ослабевший шнур. Одно имя перестало звенеть — и женщина принялась поправлять подвеску, пока не вернула ему голос.

Крона отвечала тысячью несовпадающих звуков. На мгновение Аэлита представила её настоящей, зелёной, с летним шелестом над головой. Но здесь листья не вырастали сами: за каждым именем кто-то должен был следить, менять шнур, очищать борозды и помнить, какой голос однажды принадлежал этому человеку.

Аэлита подошла к самому краю круга светильников. У одной пластинки была обломана нижняя кромка, а за нею висела новая, чуть светлее; старую не выбросили. Она вытянула ладонь и остановила её в нескольких пальцах от камня.

Она привыкла мерить цену защиты собственной выносливостью. Здесь за спасением стоял совсем другой счёт: сколько раз чужой человек придёт к дереву, починит ослабший узел, повторит голос, которого сам никогда не слышал. Её смутило, как мало похож этот труд на подвиг — и как много он требовал.

— Корень Имён, — произнесла Эсма. — Когда одного человеческого голоса уже недостаточно, имя переносится сюда. Снимаем пластинки для работы по очереди. Если перестанет звучать и дерево, нижняя тишина получит их быстрее нас.

Торн опёрся на посох, стараясь не заглушать тонкого звона.

— Сколько рук нужно, чтобы это не умолкло...

— Столько, сколько найдётся, — ответила Эсма. — Иногда за одним именем ухаживает целая семья, а иногда — только тот, кто дежурит сегодня.

Иллан подошёл к основанию дерева. Несколько мгновений изучал неподвижные белые корни, уходившие в плиты двора, а затем спросил:

— Это дерево когда-то росло здесь живым?

Аэлита обернулась к нему. Вопрос касался простой вещи — древесины, земли, прошлого, — и ей вдруг захотелось услышать весь ответ. Раньше Иллан спрашивал о том, как открыть путь. Теперь сам выбрал то, к чему не было ключа.

Эсма посмотрела на белые ветви.

— Когда-то росло, — сказала Эсма. — Здесь древесина постепенно высохла, но ствол выдержал вес первых пластин. Потом имён стало больше; пришлось укреплять ветви, заменять шнуры. Мы помним и то, каким дерево было, когда на нём ещё держались листья.

Аэлита оглянулась на Иллана: он смотрел уже не на верхушку, а на тёмную подпорку под перегруженной ветвью.

Он коснулся подпорки пальцами и убедился, что та прочно сидит в пазу.

Она знала это движение. Так Иллан проверял крепления мостов, прежде чем позволить другим на них вступить. Аэлита вдруг увидела сходство с деревом — и отвернулась, не желая превращать живого человека в ещё один знак необходимости жертвы.

Дерево выдерживало свою тяжесть только потому, что рядом оставались люди с верёвками и подпорками. А Иллан всё ещё пытался делать то же самое в одиночку. Она могла спорить с его выбором, но теперь впервые подумала о простом: можно ли помочь ему удержать груз, не отнимая у него права идти самому?

Эсма заметила, как она смотрит на ствол, но не стала спрашивать. Вместо этого указала на дальнюю часть двора.

— Перед спуском вам надо поговорить с Матерью Корня. Без её согласия никто не проходит в нижние ярусы. Она решает не по силе дара, а по тому, что человек ещё способен удержать.

— Мать Корня? — переспросила Аэлита.

— Старшая хранительница, — ответила Эсма. — Она помнит имена, которых уже нет ни на одной внешней стене.

Она указала на дальний конец двора.

За деревом, под скошенным сводом, была низкая тёмная дверь. У порога лежал плоский камень, отполированный шагами; на ручке виднелись следы множества ладоней. Аэлита заметила на полу неглубокую борозду, в которой обычно задерживалась пыль: створку часто открывали и закрывали, хотя отсюда она казалась неприметной.

Торн остановился, прислушиваясь к пустоте за дверью. Иллан положил ладонь на ремень сумки, Аэлита поправила съехавшие ножны. Никто не мог сказать, чего от них потребуют, но все трое готовились каждый по-своему.

Они пересекли двор молча.

По дороге к двери одна из пластинок тихо ударилась о соседнюю. Аэлита обернулась: женщина у ствола всё ещё чинила подвеску и, не поднимая головы, попросила кого-то подать ей узкий шнур. За спиной Братства продолжалась работа. Этот будничный звук удержал Аэлиту от привычного желания идти навстречу неизвестному как в бой.

Она догнала Торна, который шёл осторожно, сверяя каждый шаг с посохом. Между ними оставалось расстояние вытянутой руки. Ей хотелось сократить его, но старец ещё держался уверенно и не любил, когда помощь превращалась в недоверие.

Дверь была низкой и тяжёлой. По тёмному камню проходили тонкие серебристые жилы; возле ручки была выбитанеглубокая выемка в форме ладони. Эсма вложила туда руку и дождалась тихого щелчка изнутри.

Створка сдвинулась, пропуская сперва узкую полоску бледного света. Изнутри пахнуло сухой солью и травами. За дверью тянулись длинные покои с несколькими последовательно расположенными сводами.

В правой стене каждая ниша хранила одну высокую плиту; резьба на некоторых именах уходила в камень почти на толщину пальца. Слева стояли столы с чашами пигмента, сложенными тканями, тонкими ножами и кистями. Рядом с последним столом лежала растёртая в порошок старая пластинка: её не выбросили, пока не закончили переписывать имя. Свет стал белёсым, и Аэлите пришлось заморгать после янтарных залов.

В дальнем своде у стены сидела женщина. Сначала Аэлита увидела её руки, лежавшие на широких подлокотниках белого каменного кресла, затем седые волосы и пристальный, спокойный взгляд.

На вид она была очень стара: узкие плечи, тонкая кожа, волосы, собранные на затылке и свободно падавшие на одежду. Но в том, как она смотрела на входящих, не было ни снисхождения, ни усталой отрешённости. Она отмечала сначала шаги, потом лица — всё, что люди обычно выдают прежде слов.

— Эсма, — произнесла женщина. Голос был низким, с чуть сухим верхним призвуком. Хранительница поклонилась, а Аэлита поняла по её движению, что перед ними Мать Корня.

Старуха не поднялась. Она положила пальцы на край подлокотника и медленно оглядела всех троих. Аэлита ощутила на себе этот взгляд, когда он дошёл до шрамов у запястий, и невольно расправила пальцы: скрывать было поздно, оправдываться она не собиралась.

Эсма склонила голову.

— Из восточных переходов, — сообщила Эсма. — Они были в Синхроне при его падении. Шпиль очищен. Им нужен нижний путь, но испытание у чаши удалось не всем.

Мать Корня оглядела их ещё раз, теперь задерживаясь дольше. В комнате было слышно, как кто-то переворачивает каменную пластину за соседним сводом.

Сначала она повернулась к Торну. Старик стоял прямо, но посох заметно принимал на себя часть веса. Затем к Аэлите: у неё меч висел слишком низко и задевал бедро. Только после этого старуха посмотрела на Иллана. Аэлита не стала придумывать тайного смысла в этом порядке; ей было достаточно, что Мать Корня видит каждого по отдельности.

— Значит, восточные люди снова сами выбирают, — сказала Мать Корня.

— Учатся, — поправил Торн. — Многие ещё не верят, что это возможно.

— А вы заплатили за это, — произнесла она, переводя взгляд на его посох.

— По-разному, — ответил старец, проведя большим пальцем по трещине.

Её взгляд остановился на руках Торна, затем на шрамах Аэлиты и наконец на рукояти её меча. Аэлита слегка отодвинула ножны: в тесной комнате они мешали развернуться.

— Ты всё ещё входишь в любое место с готовым ударом, — заметила старуха.

— Привычка сохранила мне жизнь, — ответила Аэлита. — И не только мне.

Старуха наклонила голову, принимая её возражение.

— Тогда не давай привычке выбирать вместо тебя. Придёт день, когда нужно будет оставить меч в ножнах.

Аэлита посмотрела на меч. Мать Корня угадала неприятную правду: иногда она хваталась за оружие раньше, чем успевала решить, чего именно боится. Возразить было нечем.

Она кивнула без покорности: услышала, но ничего не обещала.

Тогда Мать Корня наконец повернулась к Иллану.

Старуха отодвинула тонкую пластину, лежавшую у неё на коленях, и полностью обратилась к Иллану.

Иллан выдержал её взгляд. Но рука, лежавшая у пряжки плаща, слегка отошла от тела, и Аэлита вспомнила, как он стоял вчера у чаши, не сумев закончить ответ. Здесь перед ним не было ворот, которые можно открыть усилием, — только чужой человек, способный услышать то, что он предпочёл бы оставить без имени.

— Ты прошёл далеко, — сказала Мать Корня. — А теперь скажи, куда торопишься.

— К источнику того, что осталось после Синхрона. Если мы опоздаем, оно успеет принять форму.

Старуха чуть приподняла бровь: ответ был ожидаемым.

— Ты умеешь назвать опасность. Сумеешь ли назвать причину, по которой сам должен к ней идти?

Иллан задумался над вопросом, не переводя взгляда на Эсму.

— Когда тебя в последний раз звали просто Илланом — без надежды, что ты откроешь дверь или найдёшь ответ? — спросила Мать Корня. — Вспомни, кто это был.

Аэлита вспомнила, как по дороге через Синхрон звала его, желая не помощи, а отклика. Тогда он оборачивался не всегда. Сейчас ей хотелось самой подсказать ответ, назвать прежние голоса и лица. Но он должен был услышать их из своей памяти, иначе разговор превратился бы в ещё один приказ. Торн перенёс вес на другую ногу; от посоха коротко скрипнул камень.

— Я не прислушивался к этому, — сказал Иллан после долгой паузы. Он произнёс фразу осторожно, словно проверял, не подменяет ли признание новым объяснением.

— Тогда вспомни, — сказала Мать Корня. — Я не прошу тебя сейчас ничего доказывать.

На соседнем столе зашелестела ткань: Эсма расправляла свёрток с блеклыми буквами. Аэлита поймала себя на желании следить за её руками, лишь бы не смотреть, как Иллан ищет простое воспоминание.

Он видел раньше, как из камня растёт мост и как рвётся чужой ритм. Но стоило спросить его о человеке, который когда-то называл его по имени, и точные знания оказались бесполезны. Аэлите хотелось отвести взгляд и одновременно не пропустить ни одного движения его лица.

— Мне вспоминается голос, — произнёс он наконец. — Но я не могу сейчас назвать, чей.

— Что ты в нём узнаёшь?

Он провёл рукой по шву плаща. На этом месте ткань была заштопана ещё до последнего похода, и его пальцы задержались на неровных стежках.

— Меня звали без всякого поручения. Кажется, я тогда рассмеялся.

Он остановился на этом признании и, кажется, сам ему не поверил. Аэлита не знала, кто тогда стоял рядом с ним; память дала лишь краешек обычного дня, но Иллан не попытался вычеркнуть его как ненужный.

Мать Корня кивнула.

— Этого достаточно, чтобы начать, — сказала Мать Корня. — Не превращай воспоминание в отчёт.