Четвёртое Безмолвие: Непогашенные имена

Молчание после этих слов было долгим.

Под уступами бело-золотой поток повернул, и свет ненадолго поднялся к их лицам. Торн выглядел старше — на лбу у него проступили глубокие складки, которых Аэлита не помнила до Синхрона. Иллан посмотрел на испачканную ладонь. Это было маленькое движение, почти незаметное; Аэлите оказалось достаточно и его, чтобы не отступить.

Значит, он всё ещё слышал Торна. Не перебил, не отвернулся и, что важнее, посмотрел на собственную ладонь после предупреждения старца. Возможно, это было слишком малое основание для надежды, но другого у Аэлиты пока не было.

Аэлита вытерла влажную ладонь о плащ, затем шагнула к Иллану так, чтобы он не мог принять её слова за общую клятву Братства.

— Хорошо, — сказала она. — Значит, идём дальше. Но теперь слушай и ты меня, Иллан.

Он поднял на неё взгляд.

— Если глубина предложит тебе стать её ответом на всё, что в мире неидеально, я напомню, за кем мы сюда пришли, — сказала она. — Даже если тебе это не понравится.

— Это угроза?

— Это обещание.

Торн качнул головой, но ничего не сказал. Похоже, он знал цену таким обещаниям и всё-таки не собирался отнимать у них право их давать.

Иллан посмотрел на Аэлиту. Выражение его лица почти не переменилось, но руку он больше не прятал.

— Тогда держись рядом, — произнёс он. — И смотри внимательно.

С этими словами он отвернулся и ступил на первый мост.

Мост оказался уже, чем показалось с уступа. Чёрная порода уходила над провалом одной ровной полосой, без перил; снизу шёл бело-золотой свет. С первым шагом Иллана по камню пробежала тонкая синяя линия, словно мост измерил его вес и запомнил ритм. Аэлита отметила её положение, собираясь проверить, повторится ли отблеск, когда она сама ступит туда.

Торн пошёл вторым.

Аэлита остановилась у начала моста и оглянулась на тёмный ход, по которому они пришли. Оттуда не долетало уже ни одного человеческого голоса.

Где-то высоко оставались люди у руин Улья. Женщина по имени Найра, впервые произнёсшая себя вслух. Девочка, которая пыталась освободить ладонь. Аэлита не знала, что они сделают завтра, и в этом было столько же надежды, сколько страха. Она посмотрела на спутников и ступила на мост, решив хотя бы здесь не отпускать их из виду.

Она сделала второй шаг — и из глубины Чертогов донёсся глухой протяжный звук. Он не походил ни на крик, ни на удар. Скорее где-то далеко сместилась огромная каменная плита, и всё пространство отозвалось на её движение.

Все трое остановились.

Гул прошёл по мосту, отозвался в костях и заставил лезвие Аэлиты едва слышно звякнуть в ножнах. Она удержала равновесие, опустившись чуть ниже на согнутых коленях: так тело само отвечало на угрозу, источник которой она не видела.

Торн крепче упёрся посохом в мост, проверяя, не сдвинулся ли камень.

— Это не эхо, — прошептал он.

Иллан остановился впереди, не оборачиваясь. По прямой линии его спины Аэлита догадалась, что он прислушивается так же напряжённо, как Торн.

— Нет, — сказал он. — Это ответ.

В глубине отозвалась мысль — холодная, почти бесцветная. Она не была ни именем, ни приказом, но у каждого из них вдруг появилось ощущение, что кто-то соотнёс их шаги с чужой мерой.

Носитель.

Торн уловил её как перемену в гуле. Аэлита — как ледяную точность, внезапно возникшую среди её собственных мыслей. Они не обменялись словами, но оба поняли: глубина открыла путь не просто так.

Она заметила Иллана.

По ту сторону мостов в темноте поочерёдно загорались синие точки. Они появлялись на разной высоте, отмечая изгибы уступов, которых ещё не было видно, и с каждой новой точкой бездна казалась не менее глубокой, а более населённой чьим-то вниманием.

Аэлита оглянулась на Торна; тот уже шагал вперёд. Иллан стоял в нескольких шагах, неподвижный на фоне дальней синевы. Она подтянула ремень ножен и последовала за ними: настоящая дорога по Срединным Чертогам началась не у входа, а теперь, когда внизу кто-то узнал их проводника.

ГЛАВА 2. Город, где больше некому приказывать

Чертоги больше не отвечали на шаги Братства. Их путь уходил вниз, и только камень под ногами сохранял тот мерный гул, которым глубина встретила Иллана.

Они шли через чёрные переходы и мосты над бело-золотыми руслами жара. На сыпучих участках Аэлита шла за Торном, готовая подхватить его, если посох соскользнёт. Дорога петляла, и постепенно из её глухого дыхания выделился другой звук — едва слышный, многоголосый.

В верхних переходах ещё мерцали редкие синие жилы, а снизу поднимался жар тёмной породы. Впереди возник янтарный свет, рассеянный и тёплый. Он не просачивался из трещин: отдельные огни висели на одной высоте, на одинаковом расстоянии друг от друга. За огнями явно следили.

Аэлита приняла первые огни за минеральные чаши, пока не заметила под одной из них потемневший след ладони. На уступе лежала деревянная лопатка с засохшей глиной. Здесь жили люди.

Торн остановился раньше остальных. Посох стукнул о камень и умолк; старец прислушивался не к шагам и не к шуму очага, а к тому, что едва отделялось от поверхности стен.

Он склонил голову, повернул её к левой арке, затем к правой. Звуки доходили с разных расстояний, но возвращались с одинаковым мягким призвуком. Аэлита пока не различала слов.

— Имена, — сказал он глухо.

Аэлита напрягла слух. Сперва до неё доходил лишь шорох, похожий на трение сухих листьев, хотя листьев здесь быть не могло. Затем из этого шороха выделились человеческие голоса.

Кто-то произнёс короткий слог и оборвал его на выдохе. В другом месте тонкий голос протянул две гласные, а рядом прозвучал низкий, старческий бас. Неровный человеческий смешок прозвучал из пустоты. Голоса выходили из камня, задерживались под арками и снова уходили в него.

Призраками их назвать было бы неверно: имена удерживались на границе слышимого и не желали исчезать.

За последним поворотом открылся населённый зал. Уступы были срезаны в камне на разной высоте; узкие мостки соединяли их над тёмными разломами. Перед нишами висели штопаные полотнища. В глубине дымила печь. И всюду — на опорах, подоконных выступах, низких стенах — тянулись ряды имён.

На ближайшей стене надписи лежали одна над другой. Свежие знаки хранили светлые следы резца; старые забились пылью, но их контуры были обведены краской. У одного имени камень оказался сбит до белого, словно резчик возвращался к нему снова и снова. Внизу шли неровные детские строки.

Некоторые имена были отделены широким промежутком: на камне оставалось место для продолжения рода. Иные шли тесно, одно под другим, с пометами о месте, долге или клятве; чаще от человека сохранялось только имя.

Аэлита провела взглядом вдоль рядов и поняла, откуда шёл шёпот. Когда поток тёплого воздуха касался свежей насечки, слог становился слышнее; там, где буквы почти стёрлись, голос едва удерживался. Но некоторые знаки отзывались и без ветра. У стены старуха коснулась имени и шевельнула губами — камень повторил его молодым голосом.

Аэлита замедлила шаг возле короткой надписи. Под ней кто-то вывел вторую строку, совсем мелкую, и прикрыл её ладонью от осыпающейся пыли. Ей представился человек, которому когда-то принадлежало это имя.

В дальнем ряду два голоса на миг совпали и разошлись, точно люди, перебившие друг друга за одним столом. Из-под арки донеслось низкое, терпеливое повторение имени; где-то выше прозвучало другое — так близко, что Аэлита обернулась. За плечом никого не оказалось. Звук шёл из свежей борозды.

От печи тянуло подгоревшей хлебной коркой. В нагретую глину въелся дым, из ниш доносились запахи шерсти, трав и соли. На одном из мостков сушилось детское бельё. После пыли Синхрона обычная жизнь — хлеб, бельё, детские голоса — больно отзывалась в ней.

Над мостками висели прозрачные янтарные чаши. В каждой светился густой, неспешный огонёк; рядом с одной из чаш свисала петля для ухода за светильником. Теней почти не было, различать людей становилось трудно. Лица словно выступали из самой стены — сначала глаза, потом руки, испачканные краской или мукой.

В нишах жила целая община. Ребёнок тащил за собой корзину с обрезками ткани; двое стариков спорили жестами над сломанной ручкой сосуда. Но при виде Братства разговоры затихли. Они встречали чужих пристальным вниманием к походке и рукам.

К Иллану здесь никто не бросился с благодарностью. Несколько человек отступили к стене, освобождая проход; другие остались на местах. Женщина, державшая младенца, поправила его одеяло и не сводила глаз с пришедших. Здешние не спешили доверять сильным.

У края уступов встали двое мужчин в рабочих накидках; женщина закрыла ладонью знак на груди ребёнка. Многие касались горла или верхней части груди — привычно, почти незаметно, как проверяют завязку на одежде. Так здесь берегли голос для важных имён.

Торн провёл концом посоха по ближайшей плите и задержал его в борозде с вырезанными буквами. Он не мог прочитать их глазами, зато слышал слабый отклик каждой насечки, когда дерево касалось камня. Пальцы старца расслабились: здесь ему не хотелось судить.

— Здесь живут не под властью, — тихо сказал он. — Здесь живут против растворения.

Аэлита посмотрела на стену рядом с ним. Одно имя было обведено несколько раз разными почерками. Значит, к нему возвращались не только те, кто помнил умершего первым.

Глубоко в бороздах держалась синеватая краска, поверх которой кто-то нанёс новую, рыжую. В нескольких местах виднелись пустые прямоугольники: камень ждал имён, которые ещё только появятся. Работу прервали только что.

Вблизи шёпот оказался гораздо менее стройным. Один голос сипел, другой торопился, третьему не хватало воздуха на длинный слог. Так звучала живая речь, потерянная в хоре Синхрона. Ни одно имя не подстраивалось под соседнее, даже если для слуха это было неудобно.

Свежие борозды пересекали старые. Резали камень. Произносили имя. Исправляли неверно лёгшую черту. Не ради красоты надписи — ради человека, которого можно было потерять ещё раз, если перестать его звать.

Иллан остановился у порога янтарного зала чуть впереди спутников.

В первых Чертогах пространство откликалось на него сразу: камень принимал его присутствие, и путь будто заранее выбирал, куда лечь под ногой. Здесь встречного движения не возникло. Плотный шёпот тысяч имён продолжался в собственном ритме. Иллан чуть повернул голову, прислушиваясь, и на мгновение задержался перед узким местом, где пришлось пропустить мимо женщину с тяжёлой корзиной. Та даже не посмотрела, кто уступил ей дорогу. Аэлита запомнила эту задержку.

Женщина с корзиной уже скрылась за тканевой завесой, и голоса стен продолжали своё дело. Иллан оставался среди них одним человеком. Нота не заглушала другие голоса. Аэлита испытала облегчение — и сразу подумала об Иллане.

Вперёд вышла женщина с густыми седыми волосами, отливавшими медью в свете чаш. На поясе её тёмного платья поблёскивали узкие соляные пластины, потёртые частыми прикосновениями. К запястью была привязана полоска ткани с мелкими записями. Палец всё время поглаживал край ткани.

Она остановилась в трёх шагах от Иллана. Между ними оставалась узкая полоса света, которую никто не решился пересечь.

— Назовитесь, — потребовала женщина; в её голосе не было громкости, но и возможности отложить ответ она не оставила.

На дальней стене сбился один шёпот. Люди вокруг притихли.

Так здесь начинали разговор с незнакомцем: не спрашивали о заслугах, оружии или дороге. Сначала хотели услышать голос человека.

Торн уже открыл рот, но Иллан ответил первым:

— С востока, — ответил Иллан. — Мы разрушили Синхрон. Восточный Шпиль больше не подчинён Улью. Нам нужен проход к нижним Чертогам.

У дальней стены одна старуха опустила резец, которым обновляла надпись. Последний слог её шёпота прервался на полпути; Аэлита услышала, как резец неловко царапнул камень.

Женщина дала Иллану договорить. Затем коснулась записей на своём запястье, словно возвращая разговор туда, откуда он свернул.

— Я спросила, как вас зовут, — произнесла она. — Не что вы совершили. Для дороги ещё будет время.

Из-за завесы выглянул мальчик с деревянной ложкой в руке. Увидев, что взрослые молчат, он спрятался обратно. Аэлите стало неловко за такой ответ Иллана.

Он мог назвать любое из своих прежних определений: Ткач, Проводник, носитель Изначальной Ноты, победитель Синхрона. Каждое было верно и каждое обходило то, о чём его спрашивали. Он всегда охотнее говорил о деле, чем о себе.

— Здесь никому не нужны ваши титулы, — продолжила женщина. — И кланяться вам мы не станем. Люди в этом Доме отвечают за собственные имена. Пришли как живые — назовитесь. Как сила — ищите другую дверь.

Торн чуть сдвинул посох, нащупывая край высеченной строки. Аэлита по тому, как медленно он это сделал, поняла: его заинтересовало не препятствие на пути, а правило, которое он никогда бы не придумал сам.

Назвать имя здесь означало подставить под него всю жизнь — не только подвиги и клятвы, но и то, чего стыдишься. Аэлита ощутила знакомое желание заслониться привычным ответом: воительница, выжившая, спутница Ткача. И впервые ей стало ясно, как мало о ней сказали бы все эти слова.

— Я Эсма. Слежу за западной стеной имён, — сказала женщина и коснулась исписанной ленты на запястье. — Вы вошли в Дом Памяти Живых. Нижний проход идёт под нашими сводами. Мы не запираем его воротами: людей здесь удерживают имена. Имена слышны — Дом стоит. Перестанут звучать — пустота снизу найдёт дорогу сюда. Чужой голос может принести её за собой, сам того не зная.

Она посмотрела на Иллана дольше, чем на остальных.

— Поэтому мы спрашиваем прежде, чем открываем путь. Не о силе и не о славе. О том, кто останется, если однажды всё это у вас отнять.

За спиной Эсмы расступились люди. Аэлита увидела в глубине зала низкий круг из тёмного камня и роспись над ним. С такого расстояния рисунок казался просто человеческой фигурой, у которой посреди груди светлело странное, ровно очерченное пятно.

Аэлита задержалась на пороге, пытаясь понять, почему взгляд всё время возвращается к этому пятну. Потом Эсма подала знак двигаться дальше.

— Входите. Только не берите в этом Доме чужого имени, даже если своё покажется вам слишком тяжёлым.

Братство вошло за нею. У порога чей-то ребёнок аккуратно переступил через упавшую щепку и снова принялся строгать маленькую деревянную лодку. Даже здесь ребёнку не требовалось приказа.

До нижнего прохода оставалось ещё далеко. Эсма остановила гостей там, где слышнее всего отзывались стены.

Люди не окружали Братство плотным кольцом: между ними оставляли проходы для детей и для тех, кто нёс воду к печи. Но всякий раз, когда Иллан пытался разглядеть дальнюю арку, кто-нибудь из жителей переводил на него внимательный взгляд. Его не чествовали: сначала хотели узнать человека.

Эсма перевела взгляд с Иллана на Торна, потом на Аэлиту.

— Вы слишком долго шли рядом с тем, что поднимается из глубины, — сказала Эсма. — Я слышу это по вашему молчанию. В наш проход нельзя войти только потому, что ты спаситель или силён. Назови себя — и мы услышим, кто за этим стоит.

Она подняла руку и указала на стены.

— Возле западной стены каждое утро работают резчики, — продолжила она, показывая на людей с инструментами. — Одни переписывают стёршиеся строки, другие учат детей произносить незнакомые имена. Пока имя произносят, оно не исчезает.

Старик у ближайшей стены, не отрываясь от работы, осторожно смёл пыль из свежей борозды. Эсма дождалась, пока он договорит имя до конца, и лишь затем продолжила. Это было такой же работой, как печь хлеб.

Когда-то людей наверху сливал в одно «мы» Синхрон; здесь же опасались иного: медленного стирания отдельного человека. Эта опасность не посылала стражей. Она приходила туда, где уставали вспоминать.

И потому на стенах было так много следов чужих рук — новых зарубок поверх старых, неуверенных детских строк, заплаток из красителя.

Торн протянул ладонь к стене, но не коснулся её. Он и сам когда-то стирал имена из мира: сначала называл человека виновным, затем приказывал уничтожить его, а после в летописях оставалось пустое место. Прямо перед ним резец негромко стучал по камню, будто кто-то терпеливо делал обратную работу.

— В тебе есть сила, которую здесь слышат даже дети, — обратилась Эсма к Иллану. — Но у такой силы бывает цена. Певец теряет все мелодии, кроме одной. Судья помнит закон и забывает, для кого его придумали. Воин удерживает строй, когда уже некому стоять рядом. Мы видели это своими глазами.

— Она ждёт не твоего поражения, — добавила Эсма, заметив, что он молчит. — Ей нужен твой голос. Через того, кто ещё способен открывать проходы, она доберётся туда, где сама пока бессильна.

Аэлита посмотрела на Иллана. Он разглядывал полоску ткани на запястье Эсмы, а не её лицо. Неужели пытался прочитать имена, чтобы понять смысл разговора без самого разговора?

— Потому и не будем делать из тебя безупречного святого, — заключила Эсма. — Такого нам здесь не прокормить. Живому человеку найдётся место.

Из полутени вышла женщина с мучной полосой на предплечье. Она начала смахивать её другой рукой, но остановилась, увидев, сколько людей смотрит на неё. Женщина казалась молодой; возле рта залегли морщины человека, который давно не спит спокойно.

— Эсма... — начала она; пальцы оставили белый след на тёмной ткани.

— Говори, Иара.

Женщина смотрела прямо на Иллана, как на человека, способного назвать утраченный слог. В её взгляде было столько надежды, что Аэлита почувствовала к ней жалость прежде, чем успела испугаться этой надежды.

— Мне говорили, ты прошёл Шпили, — обратилась Иара к Иллану. — Ты слышишь то, чего не слышим мы. Помоги мне вспомнить одно имя.

Эсма положила ладонь на исписанную ленту. Аэлита заметила этот жест: хранительница сразу поняла, какая просьба сейчас прозвучит.

В словах Иары не было жажды чуда. Она хотела обычной, невозможной теперь вещи: проснуться и назвать сына, не боясь, что имя рассыплется раньше последнего звука. Аэлита подумала о собственном брате — и только после этого о том, как легко такая просьба превращает Иллана в инструмент.

Даже резец у дальней стены перестал стучать. Кто-то подхватил на руки ребёнка, который хотел пробраться между взрослыми.

— Чьё имя, Иара? — спросила Эсма, хотя, судя по её лицу, ответ уже знала.

Иара зажмурилась.

— Сына. Я помню, как он бегал по мосткам: всё время обдирал правую коленку. Помню шрам у брови и как он смеялся, когда сверху сыпалась соль. А имя... — Иара шумно вдохнула. — Первый слог ещё мой. Второй уже похож на чужой. Утром остаётся один звук.

Она облизнула пересохшие губы и попыталась произнести имя при всех.

— Э...

Иара прикрыла рот двумя ладонями. Мука на коже осталась белой, и Аэлита вдруг увидела в этой беспомощной позе не просительницу великой силы, а мать, которая только что снова потеряла часть своего ребёнка.

— Ты же можешь услышать, — выговорила Иара Иллану. — Хоть один раз скажи его мне. Я повторю. Я запомню.

Аэлита уже раскрыла рот, чтобы остановить её, и не смогла. Чем отличалась бы её собственная просьба, окажись память об Ионе на волосок от исчезновения?

Но именно так, с просьбы об одном потерянном имени, могла начаться новая зависимость от Иллана: сначала он назовёт слово, потом станет решать, какие воспоминания уцелеть, а какие исправить. И ей самой хотелось сделать для Иары исключение.

Она разжала ладонь, прежде сжатую на ремне меча. Иллан должен был ответить сам, и у неё не было права облегчать этот выбор ни ударом, ни защитной ложью.

Он выслушал её до конца и взглянул на мучную полосу на рукаве. Говорил ли он в уме с силой, способной ответить, Аэлита понять не могла.

— Я слышу многое, — сказал Иллан. — Но если назову слово вместо тебя, как ты узнаешь, что это твоя память?

Иара с надеждой шагнула ближе — и осеклась на последних его словах.

— А если мне не хватит сил самой? — спросила она. — Я ведь не прошу его вернуть. Только имя.

Аэлита поймала себя на том, что давит большим пальцем на старую мозоль от рукояти меча. Только теперь она разжала руку. Иаре требовалась помощь, а всякий верный ответ здесь причинял ей боль. Аэлита впервые ясно увидела цену запрета, который до этой минуты казался ей безусловно правильным.

— Я могу остаться рядом, пока ты вспоминаешь, — ответил Иллан. — Но не стану объявлять свою догадку твоей памятью.

Аэлита подняла взгляд: он предложил не исправить чужую память, а разделить с женщиной время. Такой помощи Иллан давно никому не предлагал.

— Иара, вспомни, как ты его звала, когда он не слушался, — сказала Эсма. — Не имя целиком, а тот голос, которым ты возвращала его с мостков. Чужая сила может повторить звук, но не прожитый вместе день. Твоего мальчика узнает именно это.

— Ты говорила, что он смеялся над солью, — продолжила Эсма. — Что делала ты? Бранила его? Смеялась вместе? Найди сначала эту минуту. Слог придёт позже.

Иара утёрла лицо запястьем, оставив у щеки светлую мучную полоску. Она не ответила, но перестала смотреть на Иллана и попыталась вспомнить.

Эсма взяла её за руки. Ладони хранительницы были шершавыми от камня, и Иара невольно сжала их в ответ.

— После обряда сядем у западной стены. Если вспомнишь только смех — начнём со смеха. Не надо силой тянуть из себя то, что пока болит.

Она отпустила Иару и вновь повернулась к Братству.

— Вот ради чего мы держим стену, — сказала Эсма Братству, когда Иара отошла. — Не чтобы отменить чью-то боль. Чтобы рядом с ней человек не остался один.

— Вы умеете оставаться рядом, — ответил Торн. — Нам этому ещё учиться.

— Здесь всякий учится заново, — отозвалась Эсма. — И я тоже.

Она повела гостей вдоль стены имён. У самого прохода Иара уже помогала мальчику расправить складку ткани на корзине, но, когда Эсма проходила мимо, незаметно коснулась её локтя.

Чем дальше они уходили от входа, тем плотнее переплетались голоса. Порой чьё-то имя перекрывалось коротким смехом; рядом всхлипывала женщина, а из глубины стены доносилось терпеливое старческое бормотание. Шёпот напоминал большой дом после ужина, когда люди говорят из разных комнат и никто не старается подстроить речь под соседей.

У дальней стены Аэлита заметила таз с мутной рыжей водой. Рядом лежали кисточки и сложенные тряпки; несколько имён ещё блестели влажным пигментом.

Здесь люди уступали им дорогу спокойнее. Эсма обменялась несколькими короткими словами с резчиком, проверила рукой высыхающую краску. Иллан задержался у одного знака, прислушиваясь к его слабому отклику. Аэлита заметила в нём осторожное любопытство: маленькие голоса выдерживали то, перед чем Нота умолкала.

Мимо ниш с отодвинутыми занавесями они вышли к низкой круглой печи. Девочка собирала с пола хлебные крошки, пока взрослый поправлял каменную крышку. Дальше проход расширился и привёл к кругу, выложенному тёмными плитами; здесь от ступней отдавался иной, глухой звук.

В центре стояла чаша из чёрного минерала. Ни огня, ни воды внутри не было; тонкий слой светящейся пыли покрывал дно. Часть её пристала к краю, и на камне виднелись полосы от многих прикосновений.

Аэлита подняла взгляд и наконец увидела, что нарисовано над кругом. Она остановилась так резко, что ремень меча ударил по бедру.

На стене стояла человеческая фигура без знаков власти и без оружия. Художник тщательно выверил её очертания: плечи не опущены, руки спокойны, голова поднята. Только в груди оставлен ровный вырез, обведённый золотистым пигментом. Там не было ни следа удара, ни краёв раны — ничего, что объясняло бы отсутствие сердца. По рисунку выходило, что человек просто создан таким.

Фигура держалась с достоинством и покоем. Линии плаща были выведены бережно; у кисти правой руки художник даже сохранил маленькую складку ткани. Всё было узнаваемо человеческим — кроме золотого контура в груди, где не оставалось ни темноты, ни света. Странное совершенство не нуждалось в сердце, чтобы выглядеть законченным.

Аэлита невольно прикинула, как лёг бы такой золотой контур на грудь Иллана. От этой мысли захотелось отойти от стены, но она осталась.

Его взгляд задержался на пустой груди рисунка. На вопрос, который роспись будто задавала ему, Иллан не нашёл слов; лишь разомкнул пальцы и снова опустил ладонь вдоль плаща.

— Это изображение старше нашего Дома, — сказала Эсма. — Мы не знаем, кого писали: человека, которого однажды изменили, или того, кто ещё только должен прийти. Но когда в глубине появляется слишком гладкое совершенство, мы вспоминаем эту грудь. Пустоту он оставил нарочно.

Торн провёл пальцами по резьбе ближайшей плиты, словно искал в ней ответ. Эсма не торопила его.