Четвёртое Безмолвие: Непогашенные имена

Торн поправил посох. Его облегчение выдал короткий стук древка о пол: он тут же замер, чтобы не прервать разговор.

Мать Корня указала на серую пластину в ближайшей нише. Камень был исчерчен по краям, а середина оставалась чистой, если не считать одной строки.

— Подойди.

Иллан сделал шаг.

Аэлита видела с места лишь глубокие борозды букв. По краям плиты расходились тонкие трещины; один угол поддерживала железная скоба, забитая так давно, что металл потемнел от соли.

— Читай, — сказала Мать Корня.

Иллан наклонился к строке. Он провёл по ней взглядом от начала до конца, затем вернулся к первой букве. Аэлита заметила, что рука у него остановилась над камнем, не дотронувшись. Кажется, впервые за весь спуск надпись оказалась для него не трудной, а личной.

— Знаки знакомы? — спросила старуха.

Иллан поднял на неё взгляд.

— Я могу назвать каждую букву.

— А человека за ними?

Он снова посмотрел на плиту.

Иллан опустил руку, не коснувшись плиты, и сжал пальцы в складке плаща. Аэлита вспомнила, как у чаши он искал определение для себя. Здесь у него отняли даже это укрытие: слово можно было прочесть, но нельзя сделать чужой судьбой.

— Не могу, — сказал Иллан.

Старуха опустила руку на подлокотник.

— Это ещё не конец. Ты не подменил человека красивой записью. Ты остановился там, где не имеешь права делать вид, будто знаешь.

Торн прислушался к голосу старухи. Эсма едва заметно опустила плечи, и Аэлита поняла: здесь ждали именно такого исхода.

— Внизу всё непонятное предлагают довести до гладкой формы, — продолжила Мать Корня. — Если ты читаешь имя и не узнаёшь человека, не придумывай его. За оставленной пустотой ещё можно услышать живого. За выдуманной уверенностью — уже никого.

Мать Корня отвела взгляд от Иллана и посмотрела на всех троих сразу.

— Нижняя дорога для вас не закрыта, — сказала Мать Корня. — Но сегодня вы к ней не пойдёте.

— Мы теряем время, — возразила Аэлита. — Там уже что-то проснулось. Иллан это слышит.

— Именно поэтому вы останетесь до следующего глубинного рассвета, — ответила старуха. — Сила, которую вы ищете, умеет пользоваться каждым незавершённым ответом. Сейчас вам нужно научиться отличать собственный голос от того, что приходит снизу.

Она встала, ухватившись за широкий подлокотник. Старость была настоящей — колени разогнулись не сразу, и Эсма подошла ближе, хотя помощь не понадобилась.

— После отдыха Эсма приведёт вас в Соляной Амфитеатр, — сказала Мать Корня. — Там хранят отзвуки людей, которые почти утратили имя. Это последнее испытание перед нижней дорогой. Спешка не заменит готовности.

Она повернула ладонь к Эсме.

— Покажи им западную галерею. Там можно услышать нижний ритм, не входя в него. До утра не обещайте друг другу того, чего не сможете исполнить.

Эсма склонила голову.

На пороге Аэлита снова оглянулась на серую плиту. Хотелось узнать имя, из-за которого Иллан впервые растерял слова, но Мать Корня уже положила свою ладонь поверх строки. Аэлита прочла в этом жесте отказ — и впервые за день не стала требовать ответа.

— Дальше тебя будут звать так, как им удобно, — сказала старуха Иллану. — Не торопись соглашаться. Береги то, чего пока не умеешь произнести.

Эсма вывела их наружу. Когда дверь закрылась, Аэлита ощутила усталость в спине: всё это время она держалась прямо, готовясь защищать Иллана от вопроса, который должен был прозвучать.

В западной галерее светильники располагались редко. Сквозь узкие проёмы был виден нижний свод Чертогов, где по породе проходили тусклые бело-золотые переливы. Оттуда доносился низкий полый звук, ровный, но меняющийся на концах, как дыхание в большом сосуде.

Эсма указала вдоль стены на ряд низких скамей.

— Побудете здесь до смены ритма. Дальше я отведу вас после отдыха.

Аэлита села, однако по другую сторону пролома услышала сбивчивые голоса. Среди них один раз отчётливо прозвучало имя — будто его пытались вернуть человеку, который больше не мог ответить. Она подняла голову. Монастырь продолжал свой труд даже за этой галереей.

Аэлита поднялась со скамьи. Галерея тянулась вдоль глубинного уступа. Они шли за Эсмой к месту ночлега, огибая участки, где соль выступала на полу острыми наростами.

Слева были стены с древними именами, справа — узкие щели к бело-золотым жилам. Через них поднимался тёплый воздух. Торн шёл, не отрывая наконечника посоха от камня, Иллан прислушивался к гулу, а Аэлита отмечала маленькие площадки, на которых человеку можно было бы перевести дыхание. Она всё ещё думала о словах старухи и не собиралась давать им слишком простой смысл.

Эсма шла впереди.

Торн замедлился на повороте; Эсма подождала, пока он найдёт новую линию стены. Иллан шёл рядом с Аэлитой. После разговора он держал руку ближе к груди, словно берёг то смутное воспоминание, к которому не сумел подобрать имени. Она ничего не спросила.

За следующим поворотом открылась круглая комната. Эсма остановилась у порога, словно не ожидала, что в амфитеатре кто-то уже будет.

Белые соляные ступени спускались к чёрной плите. Со свода свисали прозрачные друзы, светившиеся изнутри, и на стенах стоял бледный, почти зимний отсвет. Плиту пересекала тонкая белая трещина. Возле нижней ступени были сложены покрывала и кувшины с водой — всё приготовленное для тех, кого придётся возвращать отсюда обессиленными.

— Здесь мы обычно работаем после нижнего рассвета, — сказала Эсма. — Удерживаем тех, чьи имена начинают тонуть. Сегодня зал должен был оставаться пустым.

Аэлита успела заметить свежие следы на ступенях. Кто-то прошёл здесь совсем недавно, оставив на соли мокрые полосы.

В боковой арке что-то ударилось о стену. Потом кто-то быстро побежал, неровно задевая подошвами край ступеней. Эсма уже направилась к звуку.

Из прохода выскочил юноша лет семнадцати. Аэлита видела его ночью у стен имён: он помогал переносить плиты, поправляя на ходу рукав, чтобы не запачкать свежую резьбу. Теперь рукав был разорван у локтя, а взгляд беспорядочно скользил по ступеням. Следом спешили двое старших хранителей, один нёс его оставленный пояс.

— Рен! — резко окликнула Эсма.

Юноша не обернулся. Он шагнул к самой кромке верхнего уступа, и Аэлита невольно подалась вперёд, готовая перехватить его за плечо. Но Рен остановился сам, прижал ладонь к горлу и попробовал что-то произнести.

— Я был... там... — выговорил он. — А дальше... кто?

Слово оборвалось. Рен пытался продолжить: губы уже складывались для следующего звука, но лицо стало растерянным, словно он забыл, о ком говорил посреди рассказа о себе.

Аэлита видела испуганных людей после боя и одержимых чужой волей. Рен отличался от них: он не отбивался и не искал помощи взглядом. Его глаза задерживались на собственной ладони, как если бы она принадлежала незнакомцу. Аэлита вспомнила, как Ион однажды проснулся среди ночи и в страхе не узнал комнаты; тогда хватило её голоса. Здесь одного голоса могло оказаться мало.

Старший хранитель медленно приблизился, оставив между собой и Реном два шага.

— Рен, послушай. Это я. Скажи, как тебя зовут.

Рен поднял глаза на старика. Он слышал слова и старался им подчиниться, но от этого становилось только страшнее.

— Знал... утром знал, — прошептал он. — На стене было...

— Не смотри на стену. Скажи сам, — попросил хранитель.

Рен открыл рот, но так и не произнёс ни слога.

На левом виске Рена Аэлита увидела узкую тёмную черту у корней волос. Днём он прикрывал её повязкой. Теперь повязка съехала, и от линии расходились тонкие ответвления, похожие на трещины в глазури. Она хотела спросить, откуда они, но Торн уже спускался по уступам.

Торн нащупал посохом первую ступень и быстро спустился на две, придерживаясь другой рукой за стену. Дальше Эсма остановила его жестом, коснувшись рукава.

— Это отзвук нижней дороги, — сказал старец. — Слишком рано коснулся его. Он удерживает звуки, но перестал узнавать, кому они принадлежат.

Эсма уже спускалась в центр.

— На плиту, — распорядилась она старшим. — Поддержите за локти; ему сейчас нельзя споткнуться.

Двое хранителей осторожно повели Рена вниз. Он не сопротивлялся, но переставлял ноги только после подсказки, как человек, которому приходится заново учиться идти. По ступеням уже спускались другие; одна женщина принесла воду, другая положила у плиты свёрнутую ткань, чтобы Рен не ударился о камень, если потеряет сознание.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спросила Аэлита, приблизившись к Эсме.

Эсма уже стояла у чёрной плиты.

— Сейчас нужно, чтобы у него были знакомые голоса. И те, кто выдержит ответить, даже если он их не узнает.

— Я ему чужая.

Эсма быстро посмотрела на неё, затем на Рена.

— Но ты уже не ушла, когда он перестал отвечать. Останься.

Рена поставили на чёрную плиту. Его пальцы были холодными, хотя в зале держалось тепло. Соль у ног слегка светлела, и от этого его собственная тень становилась всё слабее. Аэлита заметила, как молодой хранитель у нижнего уступа испуганно перевёл взгляд с тени на лицо Рена.

— Я здесь, Рен, — сказала Эсма, положив ладони ему на виски. — Ты в амфитеатре. Под ногами камень. Слышишь мой голос? Не нужно помнить всё сразу.

Юноша моргнул и едва заметно кивнул; взгляд тут же снова ушёл мимо неё.

— Я не могу... удержать, — выговорил он. — Мне кажется, там кто-то другой.

У края круга пожилой хранитель произнёс его имя — не громче, чем звали за общим столом. Второй повторил, стараясь уловить прежнюю интонацию. Потом к ним присоединились женщины с верхних рядов. Между произнесениями оставались короткие промежутки: Рену давали возможность самому услышать обращение и ответить.

Когда круг установился, старший начал литанию. Голос его дрожал на длинных строках, но соседи не перехватывали их прежде времени.

Рен — у края, но не за краем.

Рен — в дыхании, не в пустоте.

Рен — в памяти рук, что держали его.

Рен — в боли тех, кто зовёт.

Не белому шуму.

Не нижней тишине.

Не правильной пустоте.

Живому имени — вернись.

Хранители отвечали только одним словом: «Рен». Каждый произносил его так, как знал юношу. Один — по-стариковски строго, женщина с верхнего уступа — почти ласково, товарищ по мастерской — быстро, как окликают человека с тяжёлой плитой в руках. Имя не делалось ровным. По кругу проходили разные обращения, и каждый давал юноше возможность вспомнить себя в чужой жизни.

Аэлита видела, что хранители не пытаются перекричать друг друга. Они оставляли паузы, следили за дыханием Рена, возвращались к тому тембру, на который он хотя бы слегка поворачивал голову. Это было труднее привычного ей приказа держать строй: никто не мог заранее знать, какой голос поможет.

Торн повернулся к ней, услышав, как она переставила ноги на краю уступа.

— Иди ближе. Он уже слышал твойголос, когда входил сюда.

— Я даже не знаю, как с ним говорят его друзья.

— Тогда не притворяйся другом, — сказал Торн. — Скажи так, как сказала бы тому, кого не позволишь бросить.

Аэлита вытерла о плащ вспотевшую ладонь. Старик был прав не во всём: чужая память здесь оставалась чужой. Но она могла подойти к Рену, пока он стоял один посреди чёрного камня.

Она спустилась на нижний уступ, попросила одного хранителя чуть сдвинуться и встала там, где Рен мог видеть её лицо.

Первый звук застрял у неё в горле. Рен был моложе многих бойцов, которых она хоронила, и Аэлита поймала себя на попытке сделать голос слишком твёрдым, командирским. Она заставила себя опустить плечи и произнести его имя без приказа, просто обращаясь к живому человеку.

Она наклонилась так, чтобы он увидел её рот:

— Рен.

Голос прозвучал ниже голосов хранителей; она не пыталась его украшать. В нём слышалась дорожная хрипота, недосып и усилие женщины, привыкшей говорить громче ветра, но сейчас старавшейся никого не испугать.

Рен повернул голову на несколько пальцев шире, чем прежде. Его губы дрогнули, будто он узнал не имя, а сам способ обращения. Эсма заметила движение и кивнула Аэлите: продолжай.

Аэлита повторила имя. Во второй раз она оставила после него паузу — такую, какую всегда оставляла Иону, чтобы ребёнок мог собраться с мыслями и ответить сам. Хранители подстроились не по высоте голоса, а по этой паузе. Несколько ударов сердца никто не говорил; Рен слышал только собственное сбивчивое дыхание и ожидание людей, которые не уходили.

Рен резко вдохнул и схватился за ворот рубахи, будто ткань душила его. Эсма ослабила завязку и не отняла руки от его плеча.

Аэлита увидела, как взгляд юноши задержался на пятне краски у её большого пальца. Он будто хотел спросить, откуда оно взялось, и это крошечное любопытство удержало его здесь сильнее ещё одного громкого зова.

— Ре... — начал Рен и замолчал. Он прислушался к собственному слогу, недоверчиво, почти сердито. Аэлита не торопила его. Впервые с момента появления в амфитеатре он сам пытался продолжить начатое.

Она подошла на полшага ближе, не заходя за белую трещину в плите, и опустилась на одно колено, чтобы не нависать над ним.

— Я здесь, — сказала она. — Ты можешь не торопиться. Посмотри на меня. Тебя зовут Рен; я слышала, как тебя окликнули. Теперь попробуй сам.

Торн присоединился к кругу последним. Он произнёс имя коротко, почти на одном выдохе, и после этого слушал, не перебивая других.

Эсма удерживала ладонь на плече Рена; другой рукой она показала остальным, что голоса нужно приглушить.

Иллан остался у верхнего ряда. Несколько раз он открывал рот, собираясь вступить, но молчал: Рен почти не знал его голоса, а в общем круге каждое обращение имело свою историю. Аэлита не могла понять, что думает Иллан, и не пыталась угадывать. Она только заметила, как он отступил от края, освобождая место молодому хранителю, чьё имя Рен ещё недавно произносил в мастерской. Это было крошечное решение, но оно принадлежало самому Иллану.

Рен качнулся вперёд. Аэлита сразу подставила руку, но Эсма успела удержать его за локоть.

Хранительница обняла его за плечи, позволив опереться на себя всем весом.

— Попробуй ещё раз, — попросила она. — Своим голосом.

У Рена дрожала нижняя губа. Он смотрел на край плиты и считал, кажется, промежутки между чужими выдохами. На третьем поднял голову.

— Р... Рен...

Имя вышло с усилием, рвано, почти шёпотом. Но это был его собственный звук: он сам удивился ему и, уже увереннее, повторил первый слог.

Круг не ответил торжеством. Один голос затих, затем другой; женщина у верхнего уступа тихо попросила воды. Теперь важно было услышать, удержится ли имя у Рена без общей поддержки.

Аэлита всматривалась в его лицо. Рен ещё дышал слишком часто, у виска выступил пот, и глаза то и дело возвращались к белой трещине под ногами. Он не стал другим человеком за одну минуту. Но когда старший хранитель протянул ему воду, Рен сам взял чашу и тихо поблагодарил. Аэлита почувствовала, как ослабевает напряжение в её собственной руке: она всё ещё держала ладонь протянутой, готовая подхватить его.

Эсма осторожно отступила на шаг, продолжая поддерживать Рена за локоть.

Юноша сел прямо на плиту и долго смотрел на свои руки, будто проверяя, слушаются ли они его. Один из хранителей подал покрывало; Рен натянул его на плечи сам.

Старший хранитель остался с ним у плиты, негромко разговаривая о работе в мастерской. Аэлита поднялась; колено успело затечь на холодной соли. Иллан стоял у верхней ступени, где она оставила его перед обрядом. На рукаве его плаща белела свежая полоса от камня: пока она была внизу, он, должно быть, прислонился к стене. Больше никаких признаков пережитого она не нашла — и решила на этот раз не превращать отсутствие ответа в обвинение.

Эсма обернулась к Иллану, когда убедилась, что Рен может говорить с теми, кто его знает.

— Ты остался на месте, хотя мог бы заставить всех слушать только тебя, — сказала она. — Почему?

Иллан посмотрел на сидящего юношу. Тот разговаривал с товарищем, стараясь вспомнить, куда сегодня убрал резец.

— Они знали, кого зовут, — ответил он. — Я — нет.

Эсма кивнула, но не улыбнулась.

— Это и было главным?

— Если бы я назвал его громче остальных, он, вероятно, повернулся бы ко мне. Но к себе ему от этого было бы не ближе.

— Я не знал, что иногда нужно позволить другому голосу прозвучать первым, — добавил он, переведя взгляд на Аэлиту.

Аэлита опустила глаза на испачканные солью ладони. Хотелось ответить колкостью — он слишком поздно узнавал очевидные вещи, — но рядом сидел спасённый юноша. Ради него она оставила колкость при себе.

— Запомни Рена, — сказала Эсма. — Не только то, как мы его спасли, но и как он снова попросил воды собственным голосом.

Из верхнего прохода вернулись несколько работников. Один спросил, можно ли теперь унести приготовленные плиты, и Эсма ответила обычным деловым тоном. Мир не остановился ради их открытия.

Аэлита подошла к Иллану. Он не сделал шага навстречу, но и не отстранился. Она могла бы спросить, что он понял, и услышать ещё один аккуратный ответ. Вместо этого протянула ему ткань, которой вытирала соляную пыль с рук. На его пальцах тоже были белые следы.

Торн коротко прочистил горло, прежде чем заговорить.

— Слышу, что парень уже спорит, куда дел свой резец. Значит, хоть часть нашего труда сегодня была не напрасной.

Аэлита хотела рассмеяться, но голос не вышел. Она оглянулась на Рена: тот действительно недовольно объяснял товарищу, что резец не мог пропасть сам. Ей стало легче не от обещания чуда с Илланом, а от простого разговора двух живых людей. Если Иллан когда-нибудь вернёт себе такую обыденность, ни один из них не сможет сделать это за него. Но рядом, когда он попробует, они будут.

Под чёрной плитой, прямо под местом, где сидел Рен, раздался сухой металлический отклик.

Тонкая белая трещина в камне засветилась на один удар сердца. Рен вздрогнул; хранитель накрыл его ладонь своей. Иллан резко повернулся к центру круга, и Аэлита увидела, как он вслушивается не в остаток литании, а ниже — туда, откуда возвращался непрошеный ответ.

Эсма спустилась к плите и осторожно коснулась края трещины кончиками пальцев.

— Нас услышали снизу, — сказала она. — Или только запомнили, где мы стоим.

— Кто там? — спросила Аэлита. — Тот, от кого мы только что вернули Рена?

Эсма не ответила сразу. Она смотрела на трещину, пока та не погасла, затем велела отвести Рена в жилой зал.

— Сначала убедимся, что он сохранил имя до конца цикла, — сказала она. — Внизу успеют подождать.

Иллан впервые не возразил ей.

Хранители убрали сосуды и накрыли плиту плотной тканью. Рена повели под руки: на ступенях он оглянулся, узнал Эсму и назвал её прежде, чем та успела обратиться к нему. Аэлита заметила, как при этом один из старших с облегчением прижал ладонь к груди.

— Сегодняшний урок вышел не таким, какой назначила Мать Корня, — сказала Эсма, вернувшись к Братству, когда амфитеатр опустел. — Но вы услышали главное: живой голос возвращают не силой. Мы доложим ей о Рене. До следующего глубинного рассвета оставайтесь здесь; после него она решит, пропустить ли вас дальше.

Торн тяжело присел на нижний уступ. Подол плаща оставил на соли тёмный след, а губы обветрились до трещин. Он ощупал колени, прежде чем выпрямить усталые ноги.

Аэлита придвинулась, но не стала хватать его за плечо. Просто поставила рядом кувшин воды и подала край покрывала.

— Поставь ближе к правой руке, — попросил Торн. — Левой сегодня лучше не доверять.

Она переставила кувшин. Старец нащупал горлышко и сделал несколько глотков, а Аэлита помогла ему закрутить крышку. От его усталости ей стало тревожнее, чем от неожиданного отклика под плитой, но она не сказала об этом вслух.

Иллан стоял у бокового прохода, пока остальные уходили. Он смотрел на камень там, где только что погасла белая линия.

Аэлита подошла к нему, не нарушая молчания. Он сперва даже не заметил её, потом отступил в сторону, чтобы не загораживать проход носильщику. В этом простом движении было больше сегодняшнего урока, чем в любой фразе, которую она могла от него потребовать.

Эсма проследила за его взглядом.

— Ты слышал, куда ушёл отклик? — спросила Эсма.

Иллан прислушался к гулу из подземных ходов, проверяя направление.

— Под восточным уступом. Там несколько пустот, связанных каменными жилами.

Эсма запомнила направление, провела пальцем по ближайшему шву и только тогда спросила:

— Почему не пошёл проверять?

— Рен ещё не пришёл в себя. Если бы я открыл новый проход, его могли бы снова позвать снизу.

Хранительница долго смотрела на него. Аэлита ждала привычного упрёка и с удивлением увидела, что Эсма убрала руку от шва.

— Тогда ты услышал нас верно, — сказала она. — Мать Корня должна об этом знать.

Иллан кивнул и отошёл к Торну. Аэлита заметила, что он не взглянул больше на нижнюю трещину: теперь он спросил старца, не тяжело ли ему идти самому.

Остаток глубинного цикла они провели в западной галерее. Хранители приходили проверить Торна и принести воды; от Эсмы узнали, что Рен удерживает своё имя и смог заснуть. Аэлита то дремала, то просыпалась, вслушиваясь в медленный гул под стеной. Под конец отдыха пришла сама Эсма: Мать Корня получила её рассказ и разрешила им идти на ближайшей глубинной заре. В качестве проводника хранительница обещала довести их до последней монастырской арки.

Торн поднялся без чужой руки, хотя на первой ступени задержался. Аэлита не стала торопить его; просто шла справа, там, где резкий изгиб стены не давал посоху свободно развернуться. Иллан замыкал шествие и иногда предупреждал о крошившемся камне.

У низкого прохода Эсма остановилась. Оттуда тянуло жаром Чертогов и сухой пылью. За порогом уже не было ни резных стен, ни светильников, за которыми кто-то следит каждую ночь.

— Перед тем как вы уйдёте, я должна кое-что передать, — сказала она Иллану.

Она вынула из внутреннего кармана маленькую тёмную пластину, завёрнутую в ткань.

Камень был дымчатый, плотный, с тонкой бороздой по краю. В центре сохранилось начало надписи — несколько черт, которые могли бы стать именем, если бы кто-то знал, как его закончить. На обратной стороне виднелись следы наждачного камня: пластину шлифовали недавно, но остановились прежде последней строки.

Эсма развернула ткань так, чтобы он увидел надпись, и не стала сразу вкладывать камень в чужую ладонь.

— Это от Матери Корня. Она просила спросить, возьмёшь ли ты его.

Иллан посмотрел на незаконченную строку. Затем протянул руку.

— Кто начал резьбу?

— Мать Корня, после вашего разговора, — ответила Эсма. — Она не стала писать дальше того, что успела узнать о тебе. Остальное никто здесь не имеет права додумывать.

Аэлита остановилась рядом. На камне были всего несколько черт, но она запомнила, как Иллан читал чужое имя, не решившись приписать ему знакомый смысл.

Иллан взял пластину осторожно, двумя пальцами за края, чтобы не затереть свежую борозду.

Камень не вспыхнул и не заговорил. Он лишь чуть потянул ладонь вниз своим весом. Иллан перевернул его, прочёл неровную заднюю кромку и задержал палец на незаконченной черте, словно прежде всего хотел понять, почему рука резчика остановилась.

— Здесь действительно нет конца.

— Ему и не полагается быть, пока ты живёшь, — сказала Эсма. — Но тебе привыкли предлагать окончательные имена. А их теперь будет больше, чем прежде.

Торн протянул свободную руку, и Эсма позволила ему коснуться борозды на камне.

— Штрихи ещё свежие, — заметил он. — Удивительное доверие — оставить место для чужого продолжения.

Эсма задержала пальцы возле его ладони, пока старец вновь не нашёл посох.

— Мы иначе не умеем, — сказала она. — Если закончить имя вместо человека, останется лишь наша версия его жизни.

Аэлита смотрела на Иллана, но спрашивать его о будущем не хотела. Вчера она потребовала бы немедленного обещания не отдавать себя глубине. Сейчас ей хватало того, что он сам вернул камень в ладонь после того, как мог отказаться.

Пластинка была теплее окружающего камня, но не сияла. Иллан приложил её к шву плаща, потом спрятал во внутренний карман так, чтобы на ходу она не билась о застёжку. Аэлита запомнила движение: именно так бережно он когда-то складывал хрупкие страницы старых книг.

Он на мгновение придержал край кармана ладонью.

— Почему она решила помочь мне?

— Потому что вчера ты не стал изображать знание, которого у тебя нет. А сегодня удержался от силы, когда можно было обойтись чужой помощью, — ответила Эсма. — Для неё этого достаточно, чтобы оставить тебе место на пути.

Она осторожно заправила свободный конец ткани за пояс и добавила уже тише: