Четвёртое Безмолвие: Непогашенные имена

Четвёртое Безмолвие: Непогашенные имена

Пролог. Дыхание глубины

Мир был освобождён.

Так говорили бы летописи, если бы летописи умели лгать красиво.

Синхрон пал. Изумрудная сеть, столько времени удерживавшая чужие дыхания в одном холодном согласии, распалась в глубинах мира. Там, где прежде всё живое подчинялось единому ритму, осталась тишина — огромная, чужая; освобождённые ещё не умели отличить её от новой угрозы.

Небо над освобождёнными землями стало выше. Ветер проходил сквозь опустевшие проломы; зелёные прожилки в камне тускнели, больше не отзываясь на приказ.

Но под этой свободой, глубже городов и корней, древних вод и каменных жил, уцелело нечто, чему падение Синхрона не причинило вреда.

Оно услышало не торжествующие голоса наверху, не плач тех, кто искал своих близких, и даже не первые неуверенные молитвы освобождённых.

Изначальную Ноту.

Она прошла сквозь треснувшую ткань мира не как голос и не как сила, направленная чьей-то рукой. В её звучании не было высоты или расстояния. Она текла по скрытым жилам бытия, где камень хранит память о первом своём затвердевании, вода — о первом движении, а тьма — о мгновении, когда в ней стало возможным ждать света.

Нота никого не звала и не требовала ответа. Она была — и этого оказалось достаточно, чтобы древняя неподвижность впервые различила чужое присутствие.

Далеко внизу, за слоями, которым люди не дали имён, лежала белая неподвижность.

Она не спала: сон принадлежит живым. Не бодрствовала: бодрствование знает усталость. Она ожидала, как веками ждёт лезвие в темноте, — без нетерпения, без гнева, без времени.

Вокруг не было ни трона, ни стражи, ни знамён. Трон нужен тому, кто доказывает власть; стража — тому, кто боится вторжения; знамёна — тому, кто хочет быть увиденным.

Белая неподвижность ничего не желала. Ей было достаточно знать, как должно быть устроено всё остальное.

Когда Изначальная Нота коснулась самых нижних жил мира, по белизне прошла едва заметная перемена. Не движение и не пробуждение: в безупречной тишине возникло сопротивление, которое нельзя было устранить одним лишь знанием правильного ответа.

Сначала в белизне проступило лицо — гладкое, почти прекрасное, без возраста, страха и следов прожитых лет.

За ним возникли второе и третье; вскоре их стало столько, что белая глубина напоминала неподвижное скопление мёртвых лун под зимним льдом. Ни злобы, ни доброты в этих лицах не было. Их чистота делала живое лицо — с морщиной, слезой, неловкой улыбкой — похожим на неоконченную работу.

Лицо ребёнка, не знавшего плача; матери, не пережившей утрату; судьи, не знавшего сомнения; святого, никогда не испытывавшего жалости. И наконец — лицо человека, исправленного до такой ясности, что некому было страдать.

Лица втянулись обратно в белую глубину. На их месте открылись глаза — не два, а множество, и каждый зрачок был обращён к одной точке далеко наверху.

Они не обшаривали темноту в поисках добычи. Все смотрели туда, где над руинами зелёной власти стоял человек, в чьей крови звучала Изначальная Нота.

Он отказался стать новым властителем, прошёл через страх, не сделав его своим оружием, и сумел разрушить общий ритм. Теперь именно он мог оказаться ключом к другому порядку — ещё более чистому и потому куда менее терпимому к живому.

Белая глубина не произнесла его имени. Ей не нужны были слова, но по нижним жилам мира уже прошло узнавание — едва ощутимое, как дыхание под толщей льда.

Иллан.

Не враг. Не царь. Не жертва. Носитель.

За этим именем глубина различала не человека с собственной памятью, а возможность: форму, которую можно довести до конца, не спрашивая её согласия. Его боль была не свидетельством прожитого, а шероховатостью материала. Её следовало устранить ради милости, как её понимала глубина.

Тогда внизу возник шёпот. Он не поднялся к поверхности и не затронул ничьего слуха; он проникал в породу, как мороз входит в камень, заполняя невидимые трещины.

Ровнее.

Белая тишина сомкнулась вокруг этой мысли плотнее, не поглотив её до конца.

Тише.

В ответ на далёкую дрожь каменных пластов подземные жилы вытянулись в единую, безукоризненно прямую линию.

Вернее.

Там, где Нота прошла живой трещиной сквозь древний порядок, неподвижность впервые начала строить ответ. Она не торопилась: всё несовершенное само выдаст себя, если слушать достаточно долго.

Свобода мешала единому порядку: каждый выбирал своё. Имя оставляло за человеком право отличаться от других. Любовь не подчинялась расчёту, боль требовала, чтобы её выслушали, а не исправляли. Для белой глубины всё это было знаком незавершённости.

Шёпот вернулся уже не словом — законом, который ещё не вступил в силу, но начал искать себе исполнителя.

Неровное просит руки.

На мгновение замерли даже древние течения подземного жара.

Недописанное просит конца.

В пустотах между пластами распространился белый свет, ещё не видимый на поверхности.

Живое просит исправления.

Под освобождённым миром началось дыхание существа, не желавшего ни убийств, ни мести, ни власти. Всё это принадлежало прежней грубой тьме: насилие оставляло свидетелей, месть — память об обиде, власть — тех, кто мог ей противиться. Белая глубина замыслила окончательное исправление.

Нет, она желала милости. Чистой, без дрожи сердца. Окончательной — такой, при которой больше не придётся спрашивать спасённого, хочет ли он спасения.

Ей виделся мир без ошибок, без имён, способных спорить с общим порядком, без боли, которой позволено возражать правде. И без свободы: свобода могла ранить, а рану нельзя было допустить вновь.

Внизу, куда ещё не доходил человеческий шаг, белая глубина сложила свой первый обет. Он не был произнесён вслух, однако камень принял его так, как принимает медленное давление огромной толщи:

До конца.

До последней трещины.

До последнего имени.

До той тишины, где больше некому будет страдать.

Потому что больше некому будет быть живым.

ГЛАВА 1. После Изумрудной Бури

Изумрудная Буря пала, но не сразу ушла из мира.

В восточных пустошах она ещё напоминала о себе горьким, металлическим привкусом: такой остаётся от сильного лекарства после того, как болезнь отступила, но тело ещё не научилось доверять выздоровлению. Над развалинами Синхрона раскинулось небо без гексагональной сети. Между обломками сот ветер впервые проходил беспрепятственно; пепел взлетал из трещин, оседал на коже и не складывался вновь в приказ. Простор обрушился на освобождённых слишком внезапно. Они дышали осторожно, как люди, которых извлекли из-под завала и которым пока больно наполнять лёгкие.

По чёрным уступам бывшего Улья бродили люди. Под ногами хрустели мёртвые кристаллические рёбра; зелёная пыль приставала к влажным ладоням. Один мужчина долго поворачивал руку к свету, разглядывая шрамы на пальцах, словно проверял, принадлежат ли они ему. Женщина рядом касалась щёк и висков, нащупывая знакомые черты. Другие сидели возле разломов, прижимая колени к груди, и не решались заговорить с теми, с кем ещё недавно делили одно сознание. Никто не подсказывал им, куда смотреть, когда вставать, какое имя считать своим.

Потом среди развалин поднялся звук.

Аэлита сперва приняла его за ветер, застрявший в треснувших сотах. Но в неровном, срывающемся звуке различились отдельные голоса. Люди пробовали произнести короткие слова, ещё не зная, выдержит ли горло собственную волю; у некоторых звук обрывался раньше, чем удавалось договорить.

— Я помню...

— Я дышу...

— Моё имя... моё...

Голоса не совпадали. Один человек выговаривал слоги сквозь хрип, другой повторял их с детской настойчивостью. Где-то внизу женщина звала по имени — сперва вопросительно, затем почти сердито, словно проверяла, почему никто не отвечает. Из распавшегося хора рождались отдельные голоса; каждый звучал с усилием, но каждый принадлежал тому, кто говорил.

Аэлита ожидала крика радости и не услышала его. Даже те, кто поднимал лица к чистому небу, щурились и сразу опускали глаза. Один из освобождённых плакал беззвучно, растирая по щекам зелёную пыль. После долгого молчания первым возвращался не восторг, а страх перед следующим собственным словом.

В пыли оставались следы тех, кто не поднялся после падения Улья: примятый плащ, сломанная застёжка, маленький башмак, оставшийся у основания соты. Освобождённые обходили эти вещи, иногда задерживались и смотрели, не узнавая владельца. Их победа уже имела цену, которую нельзя было разделить поровну, — и никто не знал, кому теперь позволено назвать её справедливой.

Аэлита шла между людьми с рукой у меча. Привычка опережала мысль: она отмечала трещины под ногами, движение за плечом, расстояние до ближайшего укрытия. Но ни один из этих расчётов не помогал женщине, стоявшей перед ней и пытавшейся вспомнить собственное имя. Аэлита разжала пальцы; рукоять оставила на ладони глубокую красную полосу.

Ей впервые стало ясно, что опасность не всегда приходит с оружием. Иногда она начинается там, где некому ответить за тебя.

На краю уступчатой площадки она остановилась и взглянула вниз. Между мёртвыми сотами всё чаще открывался природный базальт — тёмный, оплавленный, со свежими сколами там, где держалась кристаллическая сеть. Из провалов поднимался сухой жар; он пах озоном, золой и металлом. Снизу доносились отдельные удары, настолько отдалённые, что определить их источник было невозможно. Под развалинами оставалось нечто, чего победа даже не коснулась.

Торн поднялся к ней, ставя посох чуть наискось: треснувшее древко плохо держало вес на гладком камне. После крушения Улья он чаще проверял опору прежде, чем сделать шаг. Выжженные глазницы были обращены к разлому; старец прислушивался к тому, что шло из-под породы, и Аэлита заметила, как крепко он сжимает навершие.

— Посмотри на них, — сказала Аэлита. — Они получили свободу и теперь боятся пошевелиться. Кто их отсюда выведет?

— Мы разрушили то, что удерживало их, — ответил Торн. Голос после напряжения в Улье звучал сухо. — Но мы не можем прожить за них первые дни. И не можем оставить им ещё одну цепь только потому, что она удобнее свободы.

Под опавшей зелёной аркой молодой человек в рваной тунике вдруг вскрикнул и упал на колени, зажав уши ладонями. Он тяжело дышал и мотал головой; возможно, собственные мысли впервые за долгие годы звучали для него отдельно от великого хора.

Женщина рядом потянулась к нему, но остановилась: сама дрожала так сильно, что едва удерживала равновесие. Губы её несколько раз сложились в один и тот же звук, прежде чем он стал слышен:

— Найра... Найра... Найра...

Первое «Найра» едва отделилось от выдоха. Второе прозвучало отчётливее. На третьем женщина прижала ладонь к груди — так, будто имя наконец указывало на неё, а не на кого-то далёкого.

Она поспешно закрыла рот, испугавшись силы собственного голоса.

Аэлита отвела глаза не от чужих слёз — она видела и более страшные раны. Ей было тяжело стоять с мечом среди людей, которым не требовалось спасения клинком. Они учились заново просить, отказывать, помнить друг друга. В этой работе ей нечем было помочь, кроме присутствия, и от этого она чувствовала себя неловкой, почти лишней.

Позади чуть звякнул камешек. Остальных шагов Аэлита почти не услышала. Посох Торна цеплял плиту при каждом повороте, её собственный ремень отзывался сухим скрипом; у освобождённых сбивалось дыхание. Тот, кто подошёл теперь, двигался без спешки и почти не задевал осколки под ногами. Она узнала его раньше, чем обернулась.

Иллан вышел из сапфирной полутени у подножия Восточного Шпиля и остановился рядом.

Он не походил на героя, вернувшегося с победой. Плащ, покрытый серой пылью и надрезами дороги, тянул плечи вниз. Кожа на лице была бледной, скулы — резкими; он стоял так спокойно, что на фоне шатавшихся освобождённых казался неподвижной фигурой из другого времени. Но больше всего Аэлиту смутили глаза. Прежде в них хотя бы на мгновение отражалось чужое страдание. Теперь взгляд задерживался на людях с пугающей точностью, словно выбирал, какой надлом окажется опаснее для всего сооружения.

Он проследил, как мужчина возле арки попытался подняться и снова сел, не найдя опоры. Взгляд Иллана скользнул к соседнему уступу, затем к разлому — будто он уже рассчитывал, сколько людей сумеет пройти через разрушенные галереи прежде, чем они обрушатся.

— Нам нельзя здесь оставаться, — сказал он.

Он произнёс это без нажима, как сообщение о том, что дорога за спиной разрушена.

Аэлита проследила за его взглядом. Иллан говорил об уходе, но смотрел не на выход из Улья: его внимание всё время возвращалось к тёмным провалам под разрушенной сетью. Торн тоже повернул туда лицо. На его посохе задрожала осколочная кромка металла; в этом движении старец, должно быть, услышал то, чего она пока не различала.

— Они только начали говорить собственными голосами, — сказала Аэлита. — Ты предлагаешь сейчас их оставить?

— Именно сейчас, — ответил Иллан. — Они уже ищут того, кто станет принимать решения вместо них. Если мы останемся, они назовут это благодарностью. Через день — порядком. А потом потребуют, чтобы мы не позволяли им ошибаться.

Торн долго молчал. Потом склонил голову.

— Он не ошибается в главном, — сказал Торн. — После долгого подчинения человек ищет знакомую опору даже там, где она причиняла ему боль. Мы можем показать выход из Улья. Но нельзя назначить им, кем они станут за его стенами.

Аэлита посмотрела вниз. Молодой человек возле арки уже поднялся, однако всё ещё держал ладони у ушей. Иллан был прав: никакая из этих жизней не выдержала бы ещё одного чужого приказа. Но Аэлита помнила, как он раньше остановился бы рядом, помог подняться, спросил имя. Сейчас он видел всю опасность сразу — и, казалось, переставал различать тех, ради кого её предотвращал.

— Куда? — спросила она.

Иллан посмотрел за Восточный Шпиль, туда, где очищенное небо упиралось в неровный каменный горизонт. Издали казалось, что порода там обломана, но тёмные уступы не уходили к вершинам: они проваливались один под другой, открывая путь в недра.

— Ниже, — сказал он наконец. — Сюда снизу шёл основной перекос. Синхрон был лишь внешней оболочкой. Корень — глубже.

На последнем слове где-то под разрушенным Ульем прошёл глухой толчок.

Это был не обвал: камень под подошвами едва качнулся и снова замер, точно удар пришёл из глубины по длинной пустой трубе.

Зелёная пыль на мёртвых сотах едва заметно дрогнула. Несколько освобождённых внизу подняли головы, но никто не понял, почему вдруг стало тише.

На последних словах Иллана Аэлита ощутила толчок под ступнями. Совпадение могло быть случайным, но Торн крепче перехватил посох, и никто из них не захотел произнести это вслух.

Ветер принёс с уступов мелкую золу и сухой жар. Сапфировое свечение Шпиля осталось за спинами; впереди, в разломе, воздух темнел от пыли. Торн подался к пролому, словно проверял слухом глубину, и Аэлита заметила, что он перестал опираться на посох всей тяжестью: старец готовился к движению. Победа оставила им не конец пути, а дорогу, которую ещё не нанесла ни одна карта.

Иллан первым двинулся прочь от развалин. Аэлита задержалась, оглядывая людей, учившихся произносить собственные имена, и вдруг вспомнила, с какой готовностью ещё недавно шла за ним в Улей. Теперь ей придётся идти рядом не только ради спасения других. Если глубина изменит его окончательно, кто-то должен оказаться достаточно близко, чтобы это заметить — и успеть вмешаться. Она пошла следом, не отводя руки от меча.

Они ещё не покинули галерею, когда сзади переменились голоса. Люди больше не только повторяли имена: в разрозненных просьбах появился общий адресат. Один голос всё ещё дрожал от радости узнавания, но другой уже искал того, кто скажет, что делать дальше.

— Я есть...

— Я помню...

— Не дай нам снова уснуть...

— Не дай нам ошибиться...

— Скажи, куда идти...

Слова звучали с разных уступов, не сливаясь в общий хор. И всё-таки направление у них было одно: люди обращались к Иллану, ожидая не объяснения, а разрешения жить дальше.

Аэлита узнала это ожидание по едва заметной перемене в лицах. С тем же напряжением когда-то смотрели на приказ перед атакой: приказа ещё не было, но люди уже готовились повиноваться.

Из трещин между сотами и низких нефритовых арок один за другим выходили люди. Они уже не шли в одном ритме: кто-то торопился и спотыкался, кто-то останавливался, чтобы придержать соседа. Но все направлялись к Братству. В первые минуты свободы им хотелось снова оказаться рядом с тем, кто знает дорогу, и это желание было опаснее любого приказа, потому что теперь принадлежало им самим.

Высокий мужчина в ржавых доспехах шёл, прихрамывая на левую ногу; в ткань его нагрудника были впаяны узоры Улья. Позади женщина держала девочку лет пяти, так крепко прижав её к себе, что ребёнок не мог повернуть голову. Девочка всё-таки высвободила руку и дотронулась до зелёного обломка в стене. Мать поспешно отняла её пальцы, испугавшись даже этого самостоятельного движения.

Аэлита заметила, как люди ищут глазами Иллана раньше, чем осматривают треснувший пол у себя под ногами. Им нужен был не только спаситель. Им хотелось вручить кому-нибудь тяжёлую работу выбора — от первого шага до того дня, когда очередная ошибка потребует ответа.

— Ткач! — раздался наконец хриплый голос.

Мужчина в доспехах остановился шагах в десяти. Он посмотрел сначала на Иллана, потом на Торна, стыдясь собственной просьбы, и всё же опустился на одно колено. За его спиной несколько человек неловко повторили движение; другие, напротив, остались стоять, прижимая руки к бокам.

— Не делай этого, — тихо сказал Торн.

Но мужчина будто не услышал.

— Мы не знаем, что делать завтра, — выговорил мужчина. — Даже сегодня не знаем. Просыпаемся и спрашиваем себя: это я подумал или кто-то во мне? Если мы разойдёмся, кто остановит нас, когда снова захотим чужого приказа? — Он поднял лицо к Иллану. — Скажи хотя бы, с чего начать.

От его вопроса по толпе прошёл шорох: люди переступали с ноги на ногу, стараясь оказаться ближе к плите, на которой стоял Иллан.

— Да, скажи.

— Куда идти?

— Как нам не вернуться обратно?

— Кто теперь будет держать порядок?

Никто не угрожал, никто не требовал власти силой. Люди сами склоняли головы, надеясь, что это избавит их от необходимости снова поднимать их по собственному решению.

Голоса по-прежнему отличались друг от друга: хриплые, сорванные, молодые, старческие. Но раз за разом они просили отдать назад три вещи, едва полученные: свободу, выбор и право ошибиться. Аэлита слышала, как эти просьбы становятся всё тише, будто люди стыдились их — и всё-таки не могли остановиться.

Иллан не двинулся. Его взгляд проходил по лицам, по просветам между людьми, по треснувшим стенам позади них. Аэлита знала это выражение: он уже видел, к чему приведёт сегодняшний ответ через неделю, через год. Но женщина с ребёнком стояла прямо перед ним, и Аэлите хотелось, чтобы хотя бы однажды он задержался не на возможном будущем, а на ней самой.

Торн глухо втянул воздух.

— Смотри, — негромко сказал Торн. — Они уже пробуют жить отдельно, а просят нас вновь собрать их в одно. После плена трудно поверить, что собственная рука не обязана слушаться чужой.

Женщина с ребёнком шагнула вперёд.

— Мы не просим чудес, господин, — сказала она. — Только скажи, как не ошибиться.

Аэлита посмотрела на девочку. Та упрямо тянула ладонь из-под руки матери, желая прикоснуться к мёртвому кристаллу, и мать вновь удерживала её. Вот с чего начиналась новая свобода — с этого малого спора, в котором одна боялась ошибки, а другая всё равно хотела попробовать. Иллан видел перед собой сотни таких споров, и Аэлите важно было услышать, что он скажет хотя бы об одном.

Иллан не двинулся.

Торн поднял голову. Между словами женщины и ответом Иллана прошла странная тишина — без голоса, без дыхания. Она возникла так близко к мысли, что Аэлита не сразу поняла: эту фразу не произнёс никто из стоявших на площади.

Правильное не ошибается.

Фраза не прозвучала вслух.

На виске Иллана дрогнула тонкая жила. Он стиснул челюсть, затем разжал её; со стороны это было почти незаметно, но Аэлита помнила его лицо слишком хорошо.

Он сделал один шаг вперёд.

Люди тотчас смолкли.

Он остановился на расколотой плите, повернувшись так, чтобы его слышали и у дальних арок. Ветер трепал край плаща; в пыль у его ног по-прежнему осыпались мелкие кристаллы. Голос звучал негромко, и людям пришлось стихнуть, чтобы различать каждое слово.

— Я не стану жить за вас, — сказал он.

Никто не пошевелился.

— Я не укажу вам, кого слушаться, и не поставлю над вами новый голос. Вы можете спорить друг с другом. Можете покинуть Улей разными дорогами. Даже если назовёте мои решения ошибочными, это будет ваше право.

Несколько человек переглянулись. Мужчина в доспехах открыл рот, затем закрыл: такого ответа он не предусмотрел.

— Синхрон держал вас вместе не потому, что знал истину, — продолжил Иллан. — Он не оставлял вам возможности возразить. Если я сделаю то же самое под другим именем, мы лишь сменим цвет цепи. Выбирать придётся вам — и тогда, когда окажется, что выбор был неверным.

Мужчина в ржавом доспехе медленно поднялся с колена. Он не выглядел оскорблённым — скорее оглушённым.

— Но если мы ошибёмся?

— Обязательно, — ответил Иллан.

Кто-то тяжело выдохнул. Женщина с ребёнком прижала ладонь к девочкиному затылку; мужчина в доспехах посмотрел вниз, на собственную согнутую ногу.

— Вы будете ошибаться и отвечать за последствия, — сказал Иллан. — Иногда платить придётся дорого. Но каждое решение останется вашим. Никто больше не сможет сказать, что жил вместо вас.

Женщина крепче прижала к себе девочку.

— Это жестоко.

— Да, — сказал Иллан.

Иллан выдержал её взгляд. В этой паузе было не меньше жестокости, чем в коротком ответе: он не обещал утешить тех, кому отказывался приказывать.

Ветер поднял с плиты белёсую пыль. Девочка чихнула, и несколько человек невольно повернули к ней головы — впервые за весь разговор отвлекшись от Иллана.

Аэлита машинально сделала шаг к женщине, но остановилась. От слов Иллана нельзя было заслонить ребёнка, как от стрелы. Она понимала каждое его утверждение и всё же не узнавала того, кто когда-то умел произнести такую правду, сперва убедившись, что её услышат.

Среди пришедших стояла девушка с распущенными тёмными волосами. Она всё время смотрела то на Иллана, то на руку матери, удерживавшей девочку, и, когда разговор затих, решилась спросить то, чего остальные не произносили вслух:

— Значит, никто не спасёт нас от нас самих, — прошептала она.

Иллан медленно перевёл на неё взгляд.

— Никто не проживёт вашу жизнь вместо вас, — сказал он. — И я тоже.

После этого никто уже не задавал вопросов.

Но люди не разошлись сразу. Одни стояли с поднятыми головами и впервые осматривали выходы из разрушенного Улья. Другие отвернулись от Иллана с такой обидой, словно он отказал им в помощи. Между ними уже возникала черта: за ней благодарность могла превратиться в ненависть или в поклонение. Аэлита понимала, что ещё один день рядом с Братством закрепит любой из этих исходов.

Они разрушили одну власть. Её место могло оказаться занято уже завтра — и под другим именем.

Торн первым тронулся с места.

— Идём, — сказал Торн. — Пусть они злятся на нас как на людей. Это безопаснее, чем оставить им повод молиться на нас.

По расколотой галерее Братство уходило к спуску. Зелёное свечение сот меркло, зато над площадью всё яснее синел Восточный Шпиль. Позади кто-то позвал девочку по имени; её ответ прозвучал удивительно звонко, и Аэлита, не оборачиваясь, различила его среди сотен голосов.

Аэлита долго шла, не находя слов для разговора. Она вспоминала девочку, пытавшуюся высвободить руку из материнской ладони.

Лишь когда руины отступили, а дорога пошла вниз между обломками тёмного кристалла и древнего базальта, она сказала, не глядя на Иллана:

— Ты был прав.

Он не ответил.

— Но ты говорил с ними, словно их страх — неисправность, которую нужно отметить и оставить позади, — продолжила она. — Ты хотя бы заметил, как девочка пыталась вырваться из рук матери?

Теперь он всё же обернулся.

— Что изменилось бы, скажи я иначе?

Он даже не повысил голоса. От этой невозмутимости Аэлите стало труднее отвечать: спорить с раздражённым Илланом она умела, с таким — всё меньше.