До первого выстрела

Браухич ничего не ответил.

— Что вы предлагаете? — спросил он наконец.

— Полную военную оценку. Не только Чехословакия: Франция, Британия, возможная позиция Польши, Советский Союз, Италия, состояние западной обороны, боеготовность новых дивизий, запасы, мобилизация, сроки. И вывод.

— Какой?

— Тот, который получится.

Браухич усмехнулся без веселья.

— Я примерно представляю ваш вывод заранее.

— Тогда сэкономим время.

— Вы хотите заявить фюреру, что война невозможна?

— Если расчёт покажет это — да.

— И думаете, он откажется?

Бек посмотрел на него.

— Вы опять задаёте неправильный вопрос. Не откажется ли он. А что сделаем мы, если он не откажется.

Браухич нахмурился.

— Мы уже это обсуждали.

— Нет. Мы каждый раз подходим к этому месту и начинаем обсуждать что-нибудь другое.

— Потому что другого ответа нет.

— Есть.

— Какой?

Бек молчал. Несколько секунд — дольше, чем требовалось. Браухич понял.

— Нет.

— Я ничего не сказал.

— Именно. Я возражаю тому, о чём вы начинаете думать.

Бек медленно встал.

— Я пока думаю только об обязанности военного руководства не допустить катастрофы.

— Наша обязанность — защищать государство.

— От внешнего противника? Только?

Браухич резко поднялся.

— Хватит.

Бек не стал спорить дальше. Не потому, что согласился, а потому, что увидел в лице Браухича настоящий страх — не перед французской армией и не перед Чехословакией, а перед самим направлением разговора. У двери он остановился.

— Если расчёт подтвердит мои опасения, я напишу их так, чтобы их невозможно было истолковать двояко.

— Пишите.

— И я буду настаивать, чтобы вы передали их наверх.

— Передам.

— Тогда пока этого достаточно.

— Пока, — повторил Браухич.

Они оба услышали это слово.

* * *

В Генеральном штабе директива начала распадаться на задачи. Так работала военная машина. Большое решение никогда не исполняется большим движением. Сначала его разбирают на сотни маленьких. Оперативный отдел пересматривал варианты развёртывания. Разведка уточняла чехословацкие силы. Железнодорожники проверяли графики. Инженеры оценивали укрепления. Логисты считали потребности. Связисты готовили сети. Люфтваффе получало собственные задачи. Западная оборона требовала ускорения. Люди, которым передавали отдельные поручения, могли вообще не видеть директиву Гитлера. Им говорили: уточнить, рассчитать, проверить, представить к сроку. Ни в одном отдельном задании не было войны. Но из них она постепенно собиралась. Во второй половине дня Бек вошёл в оперативный отдел. Разговоры стихли. Он остановился перед большой картой Чехословакии. Стрелок стало больше.

— Уберите это.

Офицер у карты растерялся.

— Что именно?

— Стрелку отсюда.

Он указал на одно из направлений.

— Почему?

— Потому что она нарисована раньше, чем рассчитана.

— Это предварительный вариант.

— Тогда напишите рядом «желание».

Несколько человек едва заметно улыбнулись. Офицер стёр линию. Бек повернулся к остальным.

— Господа, сегодня получена новая директива. Подробности будут доведены по мере необходимости. Главное: расчёты по «Зелёному» должны быть пересмотрены с учётом возможности операции в этом году.

— Срок?

Бек помедлил.

— Готовность — не позднее первого октября.

В комнате стало тише. Молодой майор машинально посмотрел на календарь.

— Да, — сказал Бек. — Я тоже умею считать месяцы. И требую одного: не подгонять расчёт под желаемый вывод. Если дорога не пропускает необходимое количество колонн — она не начинает пропускать их оттого, что срок установлен фюрером. Если дивизия не готова, пишите «не готова». Если запас недостаточен — «недостаточен». Если данные разведки ненадёжны — «ненадёжны».

— А если итоговая оценка задержит планирование?

— Тогда задержит.

— Но срок...

— Срок не отменяет арифметику.

Бек повернулся к карте.

— И с этого дня ни один расчёт по Чехословакии не должен делаться без одновременной оценки западного направления. Особенно там, где оптимистический вывод получается только потому, что Франции нет на карте.

Он уже собирался уйти, но один из полковников спросил:

— Господин генерал, это действительно будет война?

Несколько человек посмотрели на него с неудовольствием. Такой вопрос не принято было задавать начальнику Генерального штаба в оперативном отделе. Но Бек не рассердился.

— Не знаю. Мы должны исходить из приказа о подготовке. А война начинается не тогда, когда штабист верит в неё. Она начинается, когда политическое решение превращается в приказ войскам. Наша задача — чтобы до этого момента руководство знало настоящую цену.

Полковник тихо произнёс:

— А если знать не захочет?

Бек посмотрел на него.

— Тогда, полковник, у нас появится проблема, которой в ваших оперативных таблицах пока нет.

Он вышел. Через несколько секунд кто-то снова взял линейку, другой наклонился над картой, третий открыл таблицу железнодорожных перевозок. Работа продолжилась. Так всегда и бывает: человек задаёт вопрос, способный перевернуть государство, а через минуту снова считает вагоны.

В Праге в тот же день не знали о новой директиве. Бенеш получил совсем другие бумаги: доклады о настроениях в Судетской области, сведения о возвращении резервистов к мирной жизни, реакции Лондона и Парижа на майский кризис. На поверхности положение выглядело спокойнее, чем неделю назад. Именно поэтому президент пытался использовать время.

— Они хотят переговоров, — сказал Годжа.

— Кто?

— Представители Генлейна.

— Они всегда хотят переговоров.

— Вы говорите так, словно это недостаток.

— Переговоры хороши, если люди хотят закончить их соглашением.

— Мы не знаем, что они не хотят.

Бенеш ничего не ответил.

— Если заранее решим, что Генлейн выполняет только указания Берлина, — продолжил Годжа, — тогда нет смысла обсуждать с ним вообще ничего.

— Смысл есть: узнать, где заканчиваются его требования и начинаются требования Германии.

— А если границы уже нет?

— Тогда это тоже нужно доказать.

— Опять Лондону?

— В том числе.

Годжа наклонился к столу.

— Хорошо. Тогда что мы предлагаем?

Они снова вернулись к тексту: расширенное использование немецкого языка, изменения в административном представительстве, экономические меры, более широкое местное самоуправление. Каждый пункт должен был быть достаточно серьёзным, чтобы Лондон признал чехословацкую добрую волю, и не настолько серьёзным, чтобы государство начало распадаться административно ещё до решения территориального вопроса.

— А если они согласятся? — неожиданно спросил Годжа.

— Тогда будет хорошо.

— Вы не верите.

— Почему?

— Потому что сказали слишком быстро.

Бенеш улыбнулся.

— Если согласятся, мы получим шанс сохранить государство.

— А Берлин?

Вот теперь Бенеш ответил не сразу.

— Тогда увидим, действительно ли судетский вопрос является для Гитлера целью.

— Или поводом.

Бенеш кивнул. Ни один из них не знал, что примерно в те же часы в Берлине существовал секретный документ, в котором слово «повод» уже стало частью военного планирования.

* * *

Вечером Бек попросил принести ему все материалы по западной границе. Они заняли значительную часть стола. Он работал один, делал пометки, возвращался к цифрам. В какой-то момент обнаружил, что почти десять минут смотрит на одну страницу и не читает. Мысль всё время возвращалась к началу директивы. Решение. Вот что изменилось. Он много лет служил в армии и привык к планированию войн, которых никто не хотел. В этом не было противоречия. Государство обязано готовиться к худшему, чтобы худшее не застало его беззащитным. Штабной план сам по себе не был доказательством агрессивного намерения. Но сегодняшняя бумага была иной. Она не говорила: если Чехословакия нападёт, если конфликт станет неизбежен, если союзнические обязательства приведут к столкновению. В ней политическому руководству предписывалось дождаться или создать подходящую ситуацию для уже принятого решения. Бек достал чистый лист. Наверху написал дату: 30 мая 1938 года. Потом начал писать — не политическую декларацию, а военную оценку. Именно так он ещё умел сопротивляться: цифрами, логикой, расчётом.

Германия не может рассматривать войну с Чехословакией изолированно. Французское вмешательство вероятно. Британская позиция неопределённа, но её нельзя считать гарантированно нейтральной. Западная оборона недостаточна. Вооружённые силы находятся в процессе формирования. Длительная война создаст тяжелейшие экономические и стратегические последствия. Строки появлялись одна за другой. Бек писал медленно, иногда зачёркивал слишком эмоциональное слово и заменял сухим. Он не хотел, чтобы документ можно было отвергнуть как проявление страха. Страх не был аргументом. Цифры были. Через час он остановился и прочитал написанное. Всё выглядело спокойно, именно так, как должен писать начальник Генерального штаба. Но за каждой строкой стояло предложение, которого на бумаге пока не было: не делайте этого. Адъютант осторожно заглянул в кабинет.

— Господин генерал, уже поздно. Машина ждёт.

— Пусть ждёт.

Когда тот хотел уйти, Бек окликнул его.

— Вы служили в прошлую войну?

— В конце. Совсем молодым.

— Помните август четырнадцатого?

— Немного.

— Что именно?

— Людей на вокзалах. Восторг. Я думал, что к Рождеству всё закончится.

Бек кивнул.

— Почти все думали. Знаете, что самое опасное в военном планировании?

— Ошибка?

— Нет. Ошибку можно обнаружить. Самое опасное — когда политическое желание начинает выглядеть в таблицах как военная возможность.

Адъютант молчал.

— Идите.

* * *

Дома Бек появился почти ночью. На кухне горел свет. Дочь сидела за столом с книгой.

— Снова случилось что-то? — спросила она.

— Сегодня появился документ.

— Какой?

— Служебный.

— Очень исчерпывающе.

Он посмотрел на неё.

— В нём сказано, что армия должна готовиться к тому, чего, по моему мнению, государство должно избегать.

— К войне?

Бек кивнул. Слово прозвучало дома иначе, чем в штабе. Там оно существовало в сочетаниях: война на два фронта, вероятность войны, ведение войны. Здесь было просто: война.

— С Чехословакией?

— Сначала.

Она уловила последнее слово.

— Сначала?

Бек поставил стакан.

— Вот этого я и боюсь.

— Что она не останется одной?

— И этого.

— А ещё?

Он посмотрел в тёмное окно.

— Что даже если останется и мы победим, победа не остановит того, кто её начал.

Дочь молчала.

— Ты считаешь, он хочет большой войны?

— Не знаю.

— Тогда чего ты боишься?

Бек задумался.

— Человеку не обязательно хотеть катастрофу, чтобы привести к ней.

— Ты можешь уйти?

— В отставку? Могу.

— Почему не уходишь?

— Потому что тогда моё место займёт человек, который, возможно, не станет возражать.

— А если твоих возражений всё равно не слушают?

Он замер. Простой вопрос. Никаких уставов и стратегии. И снова тот же тупик.

— Пока я не уверен, что не слушают.

— А когда будешь уверен?

Он улыбнулся устало.

— Вы все сегодня договорились задавать мне один и тот же вопрос?

* * *

В рейхсканцелярии день закончился спокойнее, чем начался. Документ был подписан. Кейтель получил распоряжения. Военные должны были работать. Для Гитлера это было естественно. После принятия решения мучительная неопределённость исчезала. Сомнение раздражало его сильнее опасности. Пока вопрос оставался открытым, он возвращался к нему снова и снова. Когда решение принималось, становился спокойнее. Теперь задача была ясной. Чехословакия должна быть разгромлена, когда политические и военные обстоятельства станут подходящими. Германии предстояло подготовиться. Западные укрепления — усилить. Армию — привести в состояние, необходимое для операции. Политике — создать или дождаться момента, когда действие можно будет представить оправданным. В этой системе не существовало лишь одного предположения: что сама цель может быть ошибочной. 30 мая никто в Праге не услышал выстрела. Не завыла сирена. Не пришёл ультиматум. Не появилось сообщение о разрыве дипломатических отношений. И всё же в Берлине уже существовала бумага, в которой уничтожение их государства рассматривалось как принятое решение, ожидающее подходящего момента.

Именно этим подобные дни страшнее дней начала войны. Когда начинается артиллерия, сомнений уже не остаётся. Но 30 мая 1938 года всё происходило почти бесшумно: несколько экземпляров бумаги, несколько подписей, несколько закрытых дверей, а затем сотни офицеров постепенно начнут получать задания, смысл которых каждый сможет считать обычной службой. Рассчитать поезд. Проверить мост. Уточнить дорогу. Определить запас топлива. Изучить укрепление. Подготовить аэродром. Нарисовать стрелку. Войны ещё не было. Было только решение, что при удобных обстоятельствах она должна состояться. В кабинете Бека лежали первые страницы будущего меморандума. У Браухича — экземпляр директивы. У Кейтеля — сопроводительные бумаги. В оперативном отделе — карты. А на карте Европы всё выглядело совершенно по-прежнему. Чехословакия оставалась на месте. Пока. Но впервые за весь кризис слово «пока» перестало быть предчувствием. Теперь за ним стоял документ.

Глава 9. Война в папках

1–17 июня 1938 года

Война вошла в здание Генерального штаба без сапог. Она не хлопнула дверью, не потребовала освободить коридор, не принесла с собой запаха пороха. Никто не услышал её шагов. В начале июня она выглядела как несколько новых папок, появившихся на столах рядом с другими папками, как изменённые сроки на полях документов, как дополнительные совещания после обеда и настойчивые телефонные звонки из тех управлений, которым ещё неделю назад не требовалось знать, сколько железнодорожных составов можно провести через определённый узел за двадцать четыре часа. Люди приходили на работу примерно в то же время, что и прежде. Сдавали плащи, здоровались с дежурными, просматривали утреннюю корреспонденцию. В столовой по-прежнему подавали кофе, который почти все считали слишком слабым. Кто-то жаловался на погоду, кто-то на служебную квартиру, кто-то спрашивал сослуживца, успел ли тот вывезти семью за город на выходные. А затем офицер садился за стол и начинал вычислять, сколько тонн горючего понадобится соединению, которое должно будет двигаться через территорию государства, с которым Германия официально находилась в мире.

Это не вызывало ощущения преступления или даже чего-то исключительного. Штабы именно для этого существовали. Они обязаны были готовить войну ещё до того, как политики решат, что она необходима. Если начинать считать вагоны после объявления мобилизации, война будет проиграна прежде, чем первый поезд выйдет со станции. И всё же после 30 мая работа изменилась. Не внешне. Внутренне. Раньше офицер мог сказать себе: мы рассматриваем возможность. Теперь существовала директива, в которой возможность стала решением, ожидающим подходящих обстоятельств. Разница между этими понятиями умещалась в нескольких строках. Но людям, умевшим читать военные документы, этих строк было достаточно. Людвиг Бек понял это особенно ясно утром 2 июня, когда ему принесли первую сводную таблицу по срокам развёртывания. Он просматривал её почти сорок минут. Полковник оперативного отдела, сидевший напротив, начинал нервничать. Бек не торопился. Он читал не только итоговые цифры, но и примечания. Именно там обычно скрывалась правда. На первой странице всё выглядело удовлетворительно. На второй начинались оговорки. К третьей выяснялось, что несколько расчётов исходят из полного использования железнодорожной сети без серьёзного вмешательства противника. На четвёртой часть транспортных возможностей зависела от своевременного прибытия автоколонн, укомплектованность которых существовала пока в таблицах лучше, чем в действительности.

Бек положил лист.

— Вы сами этому верите?

Полковник напрягся.

— Какой именно цифре, господин генерал?

— Хороший ответ. Значит, не верите всем.

— Это предварительный расчёт.

— Слово «предварительный» придумали специально, чтобы человек мог ошибиться и сохранить достоинство.

Полковник позволил себе слабую улыбку.

— Тогда прошу считать моё достоинство спасённым.

— Пока.

Бек провёл карандашом под одной строкой.

— Откуда это?

— Норматив движения.

— Когда этот норматив проверяли на практике?

Офицер замолчал.

— Последние большие манёвры...

— Не подходят. На манёврах дорожный указатель не снимают ночью местные жители, мост не пытаются подорвать, а впереди колонны не горит грузовик, в который попал снаряд.

— Мы не можем внести в расчёт все возможные задержки.

— Не можете. Поэтому не делайте вид, что можете определить движение до минуты. Дайте диапазон. Лучший вариант и худший.

— Итог станет менее определённым.

— Война вообще имеет неприятную привычку быть менее определённой, чем таблица.

Бек перелистнул ещё несколько страниц.

— И почему здесь снова нет одновременного расчёта западного направления?

— Он готовится отдельно.

— Я запрещал готовить отдельно.

— Нам не хватает данных.

— Тогда напишите: «данных недостаточно». Я не хочу итоговую оценку, которая выглядит законченной только потому, что неудобные вопросы вынесены в другой кабинет.

Офицер выпрямился.

— Понял.

— Надеюсь, что поняли. Представьте, что вы докладываете не мне, а истории.

Полковник удивился.

— Истории, господин генерал?

— Да. Она неприятный начальник. Не принимает объяснение «мы исходили из наиболее благоприятного варианта».

Когда полковник вышел, Бек ещё некоторое время сидел неподвижно. Подобные разговоры становились привычными. Он поправлял расчёты, требовал учитывать худшие варианты, возвращал документы, в которых оптимизм выдавали за точность. Формально всё это было обычной работой начальника Генерального штаба. Но смысл постепенно менялся. Раньше он добивался от штаба хорошего плана. Теперь всё чаще ловил себя на мысли, что пытается сделать план настолько честным, чтобы его недостатки смогли остановить саму войну. В этом заключалось опасное противоречие. Чем лучше работал Генеральный штаб, тем убедительнее армия могла выглядеть в глазах Гитлера. Чем точнее Бек устранял слабые места, тем меньше оставалось технических причин отказаться от политического решения, которое он считал губительным. Получалось, что профессиональный долг заставлял его совершенствовать инструмент, применению которого он хотел помешать. Он ещё не знал, как разрешить это противоречие. И всё чаще думал, что оно вообще не имеет служебного решения.

* * *

Франц Гальдер появился после обеда. В руках у него было несколько листов, но Бек сразу заметил, что пришёл он не только ради них.

— Что нашли?

— Ничего приятного.

— Значит, день идёт нормально.

Гальдер сел без приглашения.

— Я посмотрел предварительные варианты. Если французское вмешательство исключить, операция выглядит тяжёлой, но выполнимой.

— А если не исключать?

— Вы знаете.

— Хочу услышать.

Гальдер нахмурился.

— Запад становится слабым местом.

— Насколько?

— Зависит от того, насколько серьёзно пойдут французы.

— Они не обязаны сообщить нам заранее.

— Людвиг, я говорю о диапазоне.

— А я о том, что в политическом решении этот диапазон начинают заменять словом «не пойдут».

Гальдер положил листы.

— Потому что политически это возможно. Очень возможно.

Бек снял очки.

— Когда вы говорите «очень возможно», это всё ещё означает, что существует другой вариант. Вот его и считайте.

— Вы хотите построить весь план на худшем случае.

— Я хочу знать, переживём ли мы худший случай.

— Ни одна армия не может быть уверена в этом.

— Тогда тем более нельзя выбирать войну так, словно худшего случая не существует.

Гальдер посмотрел на него.

— Вы всё меньше говорите как человек, которому поручено готовить операцию.

— А вы всё больше это замечаете.

— Трудно не заметить.

Бек подошёл к карте.

— Знаете, что меня беспокоит? Нас заставляют отвечать на неправильный вопрос. Нам говорят: можно ли разгромить Чехословакию? Правильный вопрос — что произойдёт с Германией после того, как мы начнём.

— Это уже шире оперативного планирования.

— В том и проблема. Политика и стратегия сейчас почти неразделимы.

Гальдер задумчиво посмотрел на карту.

— Допустим, французы не выступят. Чехословакия окажется одна. Мы победим. Вы всё равно против?

— Да.

— Почему?

Бек долго не отвечал.

— Потому что тогда он окажется прав.

— Кто?

— Гитлер. В том, что риск всегда оправдан.

Гальдер молчал.

— Рейнская область — получилось. Австрия — получилось. Если теперь Чехословакия будет разгромлена или вынуждена капитулировать, какое возражение вы предложите ему в следующий раз?

— Следующий раз может не наступить.

Бек посмотрел на него почти с сожалением.

— Вы действительно в это верите?

Гальдер отвёл взгляд.

— Я сказал «может».

— Именно. Мы всё время спорим о том, будет ли Франция воевать из-за Чехословакии. А я начинаю думать, что существует ещё одна опасность.

— Какая?

— Что Франция не будет воевать.

Гальдер медленно понял.

— Тогда Гитлер станет сильнее.

— Не только политически. Он получит подтверждение своего метода: давить, пока противник не уступит, и считать осторожность остальных слабостью.

— Это не аргумент, который можно включить в оперативную записку.

— Знаю.

— Браухич его не передаст. Гитлер тем более не примет.

— Тоже знаю.

— Удивительно плодотворный разговор.

Бек достал несколько страниц.

— Поэтому я и пишу другое.

Это были дальнейшие соображения о военно-политическом положении Германии: попытка показать, что война против Чехословакии способна вызвать цепную реакцию, для которой вооружённые силы и экономика рейха ещё не готовы. Гальдер дочитал.

— Жёстко.

— Недостаточно.

— Если жёстче, Браухич вообще не понесёт наверх.

— Тогда проблема уже не в стиле.

— Вы хотите убедить фюрера? Всё ещё?

Бек посмотрел на него.

— Пока я занимаю эту должность, обязан пытаться.

— А если убедить невозможно?

Бек протянул руку к бумагам.

— Тогда должность перестанет быть аргументом оставаться.

Гальдер не сразу отдал листы.

— Вы думаете об отставке.

— Думаю обо всём.

— Если уйдёте, проблема не исчезнет. На ваше место придёт другой. Возможно, более удобный.

Бек усмехнулся.

— Для кого?

— Вы знаете.

— Тогда почему уговариваете уходить?

— Я вас не уговариваю. Я пытаюсь понять, чего вы хотите добиться.

Бек посмотрел ему вслед.

— Я тоже.

* * *

В соседних управлениях философских вопросов задавали меньше. Там нужно было работать. Одна из групп занималась железными дорогами. Комната была заставлена большими таблицами. На стене висела схема линий с узлами и пропускной способностью. Капитан, просидевший над расчётом почти всю ночь, утром обнаружил ошибку. Небольшую — один состав в сутки. Для обычного человека почти ничего. Для мобилизационного графика на протяжении нескольких дней — уже несколько эшелонов. Он показал расчёт майору.

— Исправляйте.

— Тогда срок прибытия сдвинется.

— На сколько?

Капитан назвал.

— Не годится.

— Но цифра неправильная.

— Я вижу.

— Есть другой маршрут? — спросил майор.

— Через Дрезденский узел. Он уже перегружен.

— Значит, нет.

Майор посмотрел на часы.

— Доклад через два часа.

Капитан молчал.

— Что?

— Если срок нельзя сдвинуть, а пропускную способность нельзя увеличить, что именно вы хотите, чтобы я исправил?

Майор устало отложил карандаш.

— Хорошо. Пишите реальную цифру.

— Итог станет хуже.

— Пусть. Вернут — будем объяснять.

Капитан взял лист и у двери остановился.

— Господин майор. Это действительно для «Зелёного»?

— Вы знаете, что не должны задавать этот вопрос.

— Да. Но последние три дня все делают вид, что рассчитывают железнодорожные перевозки вообще.

— Вам поручено рассчитать перевозку. Вот и рассчитывайте.

Капитан кивнул и вышел. Майор снова посмотрел на таблицу. Его раздражал не вопрос подчинённого, а то, что он сам задавал себе тот же. В другом кабинете обсуждали боеприпасы, в третьем — инженерные средства, в четвёртом — авиационное взаимодействие, в пятом — медицинское обеспечение. Мирная армия постепенно примеряла на себя войну. Врач, рассчитывавший санитарные поезда, не выбирал внешнюю политику рейха. Интендант не решал судьбу Чехословакии. Железнодорожник не поддерживал и не отвергал Гитлера. Каждый делал небольшую, профессионально понятную вещь. Ответственность растворялась между этажами: наверху существовало решение, внизу — задания, а между ними было достаточно людей, чтобы почти каждый мог считать себя лишь исполнителем технической функции.