Ладан и пепел

Как же хорошо это было написано.

Я отстранилась, чтобы посмотреть без увеличения. Совсем небольшой расчищенный фрагмент уже отличался от окружающей поверхности. В нём появилась глубина: облако выступало вперёд, а сизая тень за ним отступала куда-то под крыло ангела.

Я вернулась к работе.

Тампоны постепенно заполняли приготовленную ёмкость. Некоторые участки поддавались легко; возле трещин приходилось замедляться, оставляя покрытие там, где дальнейшая расчистка могла потревожить краску. Такие места я отмечала на схеме и обходила.

Месса закончилась. В храме заскрипели лавки, послышались тихие голоса и шаги. Я потянулась к термосу, налила немного чая в крышку и оставила её на краю стола — как раз удалось различить ещё одну линию, которую хотелось рассмотреть.

Когда я наконец сделала глоток, чай уже остыл.

К полудню несколько небольших расчищенных участков соединились. Стало видно, как свет ложился на верхнюю кромку облака и постепенно терялся в густой синеватой тени. Между мазками оставались потемневшие трещины, местами живопись была утрачена совсем, но рисунок уже можно было прочитать.

Я сняла лупу и осторожно потёрла переносицу. От долгого сидения затекла поясница. Пришлось подняться и пройтись до окна.

Вернувшись, я задержалась перед станком. На огромной доске утренняя работа занимала совсем мало места. Но я уже видела, откуда завтра продолжу.

Я сфотографировала расчищенный участок, записала наблюдения и только тогда посмотрела на часы.

Было почти два.

Я достала из сумки небольшой контейнер с заранее приготовленным обедом: отварной картофель, сыр и огурец. За окном светило солнце. Всё утро я просидела перед образом, а территорию вокруг костёла так толком и не осмотрела.

Вымыв руки, я накинула куртку, взяла контейнер и дневник и вышла на улицу. Тропинка за церковью вела к старому кладбищу. По дороге к плебании я заметила рядом с ним небольшой сад, но тогда мы прошли мимо.

Сад начинался сразу за низкой каменной оградой. Возле белого фонтана с фигурой ангела рос большой дуб. Его ветви нависали над дорожкой, и под ногами шуршали жёсткие бурые листья.

Я остановилась возле фонтана. Краска на сложенных крыльях потрескалась, местами обнажив серый камень. В углублениях темнел налёт, зато бортик чаши был чистым. Похоже, за фонтаном всё ещё ухаживали.

Рядом стояла каменная скамейка. Я села, подложив под себя край куртки, и поставила контейнер возле дневника. Камень оказался холодным даже на солнце.

У скамейки отцветал розовый куст. Несколько белых цветков ещё держались на ветках, другие уже осыпались, оставив лепестки среди мокрой листвы. Я наклонилась к ближайшей розе. Запах был слабым, но ветер время от времени приносил его снова.

Над головой с ветки на ветку перелетали птицы. Одна устроилась совсем близко, на тонком сучке, и я замерла с открытым контейнером в руках, наблюдая, как она перебирает лапками.

Потом достала вилку и принялась за обед. Можно было жевать медленно, смотреть по сторонам и никуда не торопиться.

Я доела картофель и закрыла контейнер. На крышку упал сухой дубовый лист. Смахнув его, я заметила за ветвями движение.

Касиан шёл по тропинке вдоль костёла. Пальто было расстёгнуто, в одной руке он держал небольшую книгу. Возле ограды он остановился, пропуская полосатого кота, который неторопливо пересёк дорожку и исчез в траве.

Я улыбнулась. Касиан повернулся к кладбищенской калитке, так и не заметив меня.

— Отец Касиан!

Он обернулся, поискал меня взглядом и слегка приподнял книгу в приветствии.

— Я думал, вы ещё в ризнице.

— Решила пообедать здесь.

Он подошёл ближе. Я убрала контейнер и дневник, освобождая место. Касиан сел рядом, сохраняя между нами расстояние, и положил книгу на колени. Я слегка повернулась к нему.

— Не спросите, как продвигается работа? — Я ухмыльнулась.

— Думаю, если вы захотите рассказать, то расскажете сами. — Он повернул голову ко мне. — Я не буду стоять у вас над душой и просить отчитаться за каждое движение скальпеля.

Касиан усмехнулся, и я не удержалась от ответной улыбки.

— Спасибо, отец.

Он помолчал.

— Ну так как образ?

Мы на секунду замерли, а потом засмеялись одновременно.

— Ненадолго вас хватило, отец.

Касиан кивнул, всё ещё улыбаясь. В дневном свете его голубые глаза казались ещё ярче. Цвет напоминал безоблачное летнее небо, когда солнце стоит в зените.

Я опустила взгляд, носком ботинка перебирая листья под ногами.

— Сегодня получилось расчистить небольшой фрагмент. Пока всё продвигается лучше, чем я ожидала.

— Я бы назвал это чудом, — его улыбка стала чуть шире, — но помню ваше предупреждение. Скажем так: это отличный технический результат, Ноэми. Я снял бы перед вами шляпу, если бы её носил.

— Надеюсь увидеть вас завтра в шляпе.

Я тихо усмехнулась и посмотрела на него.

Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. Касиан первым отвёл взгляд к траве под ногами и провёл большим пальцем по корешку книги.

— Дору будет в деревне через четыре дня.

Он поднялся со скамейки. Я слегка растерялась, не сразу уловив перемену темы.

— Запишите адрес его сестры. — Он кивнул в сторону дневника. — Вы сможете поговорить там.

— А… да, благодарю.

Я раскрыла дневник. На странице стояли время завтрака, перечень съеденного и запись о сне. Касиан опустил глаза к развороту, и я поспешно перелистнула его.

— Простите, сейчас.

Пальцы успели замёрзнуть и плохо слушались. Я нашла чистую страницу и достала ручку.

— Дом номер тридцать шесть. Спуститесь в деревню и идите прямо до двадцать пятого дома. Там поверните налево. Небольшой голубой дом, его легко заметить.

Я записала номер и нарисовала рядом стрелку.

— Налево после двадцать пятого?

— Да. Дору будет ждать вас с двенадцати до четырёх.

— Спасибо, отец.

Я закрыла дневник и положила его рядом с контейнером. Касиан слегка кивнул, поправил книгу под мышкой и пошёл обратно к костёлу.

Последующие дни пролетели быстро. У меня даже выработалось своё расписание: прийти раньше мессы, работать до двух, а затем обедать в саду.

В нижней части образа расчищенные фрагменты постепенно соединялись. Теперь я различала несколько облаков: светлые края, густые сизые тени между ними, тонкие мазки, которые раньше терялись под потемневшим покрытием. Иногда приходилось подолгу сидеть над одним местом. Там, где краска держалась хуже, я останавливалась и занималась укреплением, оставляя расчистку на потом.

На схеме становилось всё больше отметок. Я уже помнила, какие участки нельзя трогать, но всё равно сверялась с записями. Особенно к вечеру, когда уставали глаза и хотелось закончить хотя бы ещё один маленький фрагмент.

Обед я брала с собой. В саду часто видела отца Касиана за работой на кладбище. Он убирал листья, очищал плиты. Иногда останавливался погладить полосатого кота, который ходил за ним между могилами.

После обеда я возвращалась в ризницу. Садовый холод ещё держался в пальцах, и первые несколько минут я просто сидела перед доской, согревая руки. Без лупы результат выглядел скромнее. Вблизи я могла долго рассматривать открывшийся мазок, а стоило отойти к столу — и он почти терялся на огромном потемневшем образе.

Однажды рядом с облаками показался край светлой ткани. Я проследила изгиб складки, расчистила небольшой участок вокруг и отступила. Даже через всю комнату теперь было видно, как ткань выступает из тёмного фона. В тот вечер я особенно долго собирала инструменты, то и дело оборачиваясь к станку.

Касиан по-прежнему приносил мне чай и провожал до плебании. Чаще всего мы молчали, но иногда завязывался короткий разговор. В одном из них я узнала, что кота зовут Лео. А когда Касиан признался, что его любимый фильм — «Титаник», я долго не могла перестать смеяться. Он смотрел на меня с улыбкой и терпеливо ждал, когда я наконец успокоюсь.

В доме становилось всё холоднее. По вечерам я уже не снимала кардиган, а утром долго лежала под одеялом, прежде чем решиться встать.

Касиану я так и не призналась, что не умею растапливать печь. Каждый раз собиралась спросить об этом по дороге, но возле калитки снова желала ему спокойной ночи и уходила в дом.

14 октября 2000 год.

Спустя четыре дня пришло время встречи с Дору. Освободившись после обеда, я предупредила Касиана и отправилась в деревню. В день приезда я видела её только из окна машины и так и не выбралась на полноценную прогулку.

Жёлтая листва осыпалась с деревьев. Солнце проходило сквозь поредевшие ветви и ложилось на дорогу неровными пятнами. За заборами слышались разговоры, чей-то смех. Из печных труб поднимался дым, в воздухе пахло дровами.

Мимо прошёл мужчина, ведя коня под уздцы. Следом — женщина с молочным бидоном, который время от времени задевал её юбку. Жители смотрели на меня с любопытством, но все здоровались.

За двадцать пятым домом я повернула налево и вышла на небольшую улицу. Здесь стояли всего два дома, а дальше виднелся водоём. На неподвижной воде плавали жёлтые листья.

Голубой дом я узнала сразу. Возле забора стояла машина Дору — её я точно не забуду.

Дом его сестры располагался чуть в низине, за разросшимися кустами сирени и орешника. Над крышей, покрытой потемневшей дранкой, вился тонкий сизый дым. Пахло берёзовыми дровами и печёным тестом.

Я поправила ремень сумки и толкнула низкую калитку. Покосившийся забор едва доставал мне до пояса. Под ногами захлюпала глина, перемешанная с мокрыми листьями. Пришлось выбирать место для каждого шага, чтобы окончательно не погубить ботинки.

Дору ждал на крыльце. Поверх рубахи на нём был толстый шерстяной жилет. В руках он держал полотенце.

— Заходите, Ноэми, заходите скорее. Уже похолодало.

Он улыбнулся и отступил, открывая деревянную дверь.

В сенях было прохладно и темно. Запах дров смешивался со сладковатым ароматом сушёных трав. Под потолком висели пучки ромашки, зверобоя и мяты. На низком табурете стояло ведро с водой; возле края тускло поблёскивал металлический ковш.

— Проходи, дорогая, не стесняйся, — раздался женский голос.

Из глубины дома вышла сестра Дору. Невысокая женщина лет шестидесяти, со светлыми волосами, убранными под тёмный узорчатый платок. Она посмотрела на мои испачканные ботинки и протянула мягкие тканые тапочки.

— Спасибо.

Я присела, чтобы переобуться, стараясь не касаться грязной подошвой половиц.

Дору повёл меня в парадную комнату.

Здесь было прохладнее, чем в остальном доме. На подоконнике лежала спелая айва, и её густой аромат чувствовался уже у двери. К нему примешивались запахи лаванды и старой шерсти.

Вдоль стен стояли тяжёлые сундуки, покрытые ткаными коврами с яркими геометрическими узорами. В углу висели святые образы в резных рамах. Под ними белели чистые полотенца, за одну из рам были заложены сухие веточки вербы.

Посреди комнаты стоял массивный стол, уже накрытый белой скатертью.

Я села на край деревянной лавки и опустила сумку возле ног. После ходьбы спина понемногу расслаблялась. Дору устроился напротив, а его сестра вернулась на кухню.

— Хорошо дошли?

— Да. Отец Касиан подробно объяснил дорогу.

— Он мне сказал, что вы придёте.

Дору достал маленькие стеклянные стопки. Его сестра поставила на стол пузатый графин. Жидкость внутри была прозрачной, но стоило вынуть пробку, как запахло крепким алкоголем и спелой сливой.

— Наша хоринка, — с гордостью произнёс Дору. — Двойной перегон. Лучше любого лекарства.

Он подвинул ко мне наполненную стопку.

— Попробуй, Ноэми. За приезд.

Я посмотрела на прозрачную жидкость. Внутри привычно шевельнулось беспокойство. Через два часа мне нужно было принимать вечернюю дозу витаминов. Еда, сон, время приёма — я старалась не отступать от своего расписания, а алкоголь предпочитала обходить стороной.

Но как отказаться сейчас? Они ждали меня, приготовили угощение. Я взяла стопку, решив только пригубить.

Сестра Дору тем временем выставляла еду. На большой глиняной тарелке лежала горячая жёлтая мамалыга. Хозяйка натянула между пальцами нитку и ловко отделила толстый ломоть. Рядом поставила миску с овечьей брынзой, шкварки, запечённый в шелухе чеснок и зелёные маринованные помидоры.

Я уже пообедала, но от мамалыги поднимался пар, а чеснок пах сладко и совсем не так резко, как сырой.

— Ешь, пока горячее.

Женщина положила мне на тарелку ломоть и придвинула сыр.

— Спасибо.

Дору поднял стопку.

— За твой приезд, Ноэми. И за то, чтобы твои руки вернули нашему храму его защитника.

Я заставила себя улыбнуться и поднесла холодное стекло к губам.

Хоринка обожгла язык. Я сделала совсем маленький глоток, но всё равно с трудом сглотнула. Жар прошёл по горлу и опустился к животу.

Поставив стопку, я сразу потянулась за брынзой. Сыр был плотным и солёным. Я медленно прожевала кусочек, пережидая жжение, и подняла глаза на Дору.

— Ну как? — Дору приподнял брови, поглядывая то на меня, то на почти полную стопку.

— Очень вкусно.

Я попыталась улыбнуться, всё ещё чувствуя жжение в горле. Дору с сестрой засмеялись. Женщина подвинула ко мне мамалыгу, словно одного кусочка сыра было недостаточно, чтобы пережить знакомство с их хоринкой.

— Сразу видно, что ты никогда её не пила. Я ведь так и не представилась. Анка.

— Рада с вами познакомиться.

— Дору был прав: твой румынский просто потрясающий! — Она хлопнула брата по спине. Он виновато покосился на меня, а я перевела взгляд с одного на другую. Значит, обо мне здесь уже успели поговорить.

— Спасибо, очень приятно.

— Откуда ты его так хорошо знаешь?

Я положила вилку на край тарелки. Вопрос был обычным, доброжелательным, но за ним неизбежно последуют другие.

— Мои родители из Румынии. Мы эмигрировали в США, но дома всегда было правило: говорим только на румынском.

— Правильно! Надо чтить свои корни! — Дору опрокинул ещё одну рюмку и сразу потянулся за закуской.

Такие ситуации были моим собственным маленьким кругом ада, из которого не выбраться. Они спрашивали про семью, США, работу и Касиана. Анка подкладывала мне еду, Дору вспоминал знакомых, которые тоже уехали, а я старалась отвечать размыто и при этом не выглядеть неблагодарной. Стоило замолчать чуть дольше, как кто-нибудь задавал новый вопрос. Я жевала медленно, пользуясь хотя бы этой возможностью не говорить.

Когда Анка начала собирать опустевшие тарелки, я наконец решилась. Подвинулась ближе к столу, убрала со скатерти крошку, прилипшую к рукаву, и подняла глаза на Дору.

— Вы жили в деревне, когда мой отец приезжал реставрировать «Пьету»?

Он дожевал ломоть хлеба и оживился.

— Да, да, я его помню! — Несколько секунд Дору смотрел перед собой, потом хлопнул ладонью по столу. — Лука!

Я слегка дёрнулась. Он произнёс имя так легко, с такой уверенностью, что я не сразу смогла ответить. Давно никто не говорил об отце как о человеке, которого просто знал когда-то.

— Лука, верно.

Я опустила руки под стол. Ноготь автоматически нашёл заусенец; я подцепила его, потянула и остановилась, почувствовав боль.

— Скажите, что вы помните? Вы с ним общались?

Дору потёр седые усы и кивнул. Анка перестала собирать посуду и села рядом с братом.

— Я тогда буквально жил в церкви, помогал отцу Стефану. А Лука как раз работал над «Пьетой».

— Он рассказывал что-нибудь о реставрации?

— Мало. Закрытый был человек. Всё сидел в ризнице, до поздней ночи. Месяцев пять у нас пробыл, наверное. Прихожу в церковь — он уже там. Ухожу — он всё сидит.

— На него похоже.

Я грустно улыбнулась, глядя на след от графина на скатерти. Пять месяцев работы. У него могли набраться целые папки: наблюдения, пробы, исправленные планы. По другим заказам всё это сохранилось.

— А проблем с реставрацией у него не было? Может, вы что-нибудь слышали?

Дору нахмурился. Я ждала, стараясь не торопить его, хотя пальцы под столом уже снова тянули заусенец.

— Он сотворил чудо с этим образом!

У меня чуть не дёрнулся глаз.

— Просто отец всегда записывал каждое своё действие. А по этой работе почти ничего не осталось. Только листок с датами начала и окончания.

— Может, затерялись? — Дору пожал плечами.

— Сомневаюсь. Он был очень педантичным. Я несколько раз перебрала бумаги.

Я вытащила руки из-под стола и положила их на колени. На пальце выступила крошечная капля крови.

— Подумайте, пожалуйста. Может, что-нибудь вспомните.

— Хорошо, Ноэми. — Дору похлопал меня по плечу, и я заставила себя отпустить эту тему. Пока он мог сказать только то, что помнил.

— А как идёт твоя реставрация? — Анка наклонилась вперёд, уперев ладони в край стола. — Уже добралась до копья?

— Пока нет.

Я покачала головой и потянулась к салфетке, чтобы промокнуть палец.

— Копья? — Дору посмотрел на сестру и засмеялся. — Совсем память растеряла.

— Это ты старый осёл. Копьё на образе Михаила!

— Не было у него копья. Был длинный меч, направленный вниз.

Я задержала салфетку в руке и посмотрела на них по очереди. Анка даже не улыбнулась в ответ.

Хорошо, что я не пью и принимаю витамины вовремя.

— Нет, копьё. Я помню, — повторила она, уже обращаясь ко мне.

— А я видел этот образ каждый день. — Дору отодвинул тарелку. — Каждый день, Анка. Это был меч.

Она выпрямилась и скрестила руки на груди. Несколько минут назад они так дружно смеялись над моим первым глотком, а теперь каждый смотрел на другого с раздражением, будто тот намеренно говорил глупости.

— Ноэми, там было копьё.

— Я… пока не могу сказать. Ещё далеко от этого места.

Я сложила салфетку пополам, пряча пятнышко крови. Они оба ждали моего ответа, хотя я уже сказала всё, что могла. Под копотью оружие пока не читалось, и соглашаться с кем-то только ради окончания спора я не собиралась.

— Вот когда она закончит, тогда увидишь, — сказал Дору сестре.

— Увижу. И тебе покажу.

Я опустила взгляд к сумке. Разговор об отце закончился, толком не начавшись, а они уже снова спорили над моей головой. Хотелось вернуться в ризницу, закрыть дверь и немного побыть одной.

— Мне уже пора. Скоро начнёт темнеть.

Я поднялась со скамейки, поправляя куртку.

— Давай я тебя отвезу… — Дору тоже начал вставать.

— Нет!

Голос прозвучал выше, чем я рассчитывала. Я тут же улыбнулась, перехватила ремень сумки и вышла из-за стола.

— Спасибо, я прогуляюсь. И спасибо вам за гостеприимство.

Анка забрала мою тарелку. Дору остался стоять возле лавки, и я на секунду задержалась рядом с ним.

— Если что-нибудь вспомните об отце, я каждый день в ризнице. С семи утра до девяти вечера.

Солнце уже скрылось за горизонтом. В окнах горел свет, из домов доносились разговоры, над крышами поднимался печной дым. Я поднималась по дороге к костёлу, стараясь обходить самые глубокие колеи. Ботинки всё равно вязли в размокшей земле.

После шумных Дору и Анки голова буквально разваливалась на части. Их голоса ещё звучали в памяти: копьё, меч, опять копьё. Я остановилась на склоне, согнулась и упёрлась ладонями в колени.

— Как же болит…

Два глубоких вдоха и выдоха. Воздух холодил горло, но виски продолжало давить. Я сняла сумку с плеча, достала блистер и термос с остывшим утренним чаем. Таблетка на мгновение прилипла к языку; пришлось запить её ещё раз.

Присев на корточки, я положила дневник на колено. Записала, что ела и пила, время приёма таблетки и головную боль. На слове «хоринка» задержалась, потом дописала: «Один маленький глоток».

Убрав всё в сумку, я двинулась дальше. Вечер сгущался над деревней. Там, где дорога уходила в тень деревьев, уже приходилось смотреть под ноги особенно внимательно.

Впереди качнулся свет фонарика. Я подняла голову, различая тёмную фигуру на тропинке.

— Ноэми!

Касиан ускорил шаг. Луч скользнул по траве и остановился на дороге возле моих ботинок.

— Рад, что застал вас.

Он улыбнулся, а я оглянулась на деревню. Костёл отсюда ещё не был виден.

— Как вы тут оказались?

— Вас не было ни в плебании, ни в ризнице. Уже темнеет, поэтому я решил пройти навстречу.

Я поправила ремень сумки. Пока шла одна, мне хотелось только добраться до дома. Теперь почему-то стало неловко от того, что он вышел меня искать.

— Вы хотели меня проводить?

— Лес здесь совсем рядом, Ноэми. — Он направил фонарик вперёд и пропустил меня на более сухую часть дороги. — Могут выйти волки или медведи.

Пожалуй, больше не буду возвращаться поздно. Я сглотнула и посмотрела на тёмные стволы у обочины.

— Я даже об этом не подумала.

Касиан пошёл рядом, подстраиваясь под мой шаг. Некоторое время слышалось только, как под подошвами хлюпает грязь.

— Как прошла встреча?

— Гостеприимно.

Я улыбнулась, вспомнив стопку, которую Дору наполнил до самых краёв.

— Узнали что-нибудь о работе отца?

— Не совсем. Дору помнит его, но о самой реставрации почти ничего не смог рассказать. Сказал, что отец мало разговаривал и всё время работал.

— Вот как… Мне жаль.

— Ничего. Это было давно. Может, он ещё что-нибудь вспомнит.

Касиан кивнул. Я тоже пыталась в это верить: Дору обещал подумать, и у него ещё было время. Но сейчас в голове упрямо оставался другой разговор, в котором каждый был уверен, что помнит всё совершенно точно.

Мы прошли несколько шагов в тишине. Я дождалась, когда тропинка стала шире, и повернулась к священнику.

— А вам отец Стефан не рассказывал, как выглядел образ Михаила до пожара?

Касиан задумался и покачал головой.

— Не припомню. Мы больше говорили о том, что с ним делать теперь. Честно скажу, Ноэми, отец Стефан не хотел его реставрировать.

Я остановилась. Касиан тоже замедлил шаг, опустив фонарик.

— Почему?

— Он считал, что в этом нет пастырского смысла.

Я посмотрела на него, ожидая продолжения. Сумка тянула плечо, и я перехватила её ремень другой рукой.

— Он часто повторял слова из «Плача Иеремии»: «Почернело лицо их от сажи, не узнают их на улицах; кожа их прилипла к костям их, стала суха, как дерево».

Касиан произнёс их негромко. Я вспомнила обугленную доску, приподнятые чешуйки краски и скрытое под ними лицо. Теперь, в темноте, оно представлялось яснее, чем днём перед станком.

— В семьдесят первом году вместе с алтарём здесь сгорело что-то гораздо более важное, Ноэми. Люди потеряли близких, дома. Перестали приходить на мессу. Для многих костёл стал местом, где Бог им не помог.

Мы снова двинулись вперёд. Касиан держал фонарик низко, освещая колеи, а свободную руку убрал в карман пальто.

— Отец Стефан говорил, что обгоревший Михаил стал зеркалом общины. На доске осталась копоть, в людях — страх и обида. Он верил: пока прихожане не очистят свои сердца от этой гари, прикасаться к образу скальпелем — значит лгать.

Я опустила глаза на дорожку. Виски всё ещё болели, и от каждого неровного шага хотелось зажмуриться.

— Бесполезно возвращать крылья ангелу, если паства разучилась летать, — добавил Касиан. — Так он говорил.

После смерти папы мой собственный мир тоже превратился в пепелище. Я ходила на работу, выполняла заказы, возвращалась домой. В церкви не появлялась. Находила причины, переносила на следующее воскресенье — и снова не приходила.

— Наверное, в чём-то он был прав, — произнесла я. — Я могу очистить золото. Но не могу заставить человека увидеть в нём что-то, кроме того, что сгорело вокруг.