Ладан и пепел

— Et cum spiritu tuo.[5]

Я улыбнулась уголками губ. Его улыбка стала шире.

— Ещё раз простите, что напугал вас. Я пришёл немного раньше и заметил, как вы срываете иссоп.

Касиан кивнул в сторону растения.

— Почему у него такой странный аромат?

Я подвинулась, освобождая ему место возле куста. Он наклонился и осторожно отломил тонкую веточку с увядающим цветком. Вблизи я заметила совсем лёгкую щетину на скулах.

— Местные называют его зверобоем. Но здесь, при костёле, у него есть другое имя.

— Какое?

— Трава очищения.

Я присмотрелась к цветку в его пальцах.

— В Ветхом Завете иссопом кропили при очищении. Ветви собирали в пучки, обмакивали в кровь или воду. — Он поднял на меня взгляд. — Помните пятидесятый псалом? Asperges me, Domine, hyssopo, et mundabor…[6]

— «Окропи меня, Господи, иссопом, и буду чист».

Слова вырвались сами собой. Касиан кивнул.

— Но запах… — Я нахмурилась, снова потирая пальцы. — Он совсем не похож на цветочный.

— Камфора и горечь. Про него рассказывали, что монахи носили веточки в карманах сутан, закладывали между страницами молитвенников. Во время ночных бдений растирали листья, чтобы не уснуть.

Я посмотрела на подсохшие стебли. Запах всё ещё держался на коже.

— Помогало?

Касиан перевёл взгляд на бурые колосья вдоль забора. Когда он заговорил снова, его голос стал тише.

— Говорили, он проясняет разум, гонит тяжёлые сны.

Я перестала растирать пальцы.

— Я посадил его у крыльца, когда приехал сюда, — продолжил он. — В туманах Фрэсинета иногда очень нужно что-нибудь, что возвращает ясность мыслей.

Он протянул мне веточку. Секунду я смотрела на маленький синий цветок, затем взяла его.

— Спасибо.

— Готовы прогуляться ?

Он указал на тропинку.

— Да, только возьму инструменты.

Когда мы вышли к полю, сумку с инструментами уже нёс Касиан. Тропинка тянулась между пожелтевшей травой, огибая лужи. Вода отражала солнце; приходилось смотреть под ноги, чтобы не наступить в размокшую землю. От лёгкого ветра с деревьев срывались листья.

— Моё любимое время года, — сказал Касиан, глядя на холмы.

— Здесь прекрасная осень.

Дальше мы шли молча. Я смотрела на лес, на освещённые верхушки деревьев. Иногда приходилось отставать, выбирая, куда поставить ногу, и Касиан замедлял шаг. С ним было легко молчать.

За поворотом показался костёл. Дорожка снова пошла вверх.

Утром за туманом я почти не заметила цвета в окнах. Теперь низкое солнце освещало витражи, и среди тёмных переплётов проступали красные и золотистые стёкла. Даже посеревший камень казался теплее.

Я остановилась.

— Невероятно красиво.

Хотелось запомнить его таким. Утром я рассматривала кладку и следы ремонта; сейчас взгляд всё время возвращался к окнам.

Касиан остановился рядом. Я повернулась к нему и на мгновение встретилась с ним глазами, прежде чем он посмотрел на храм.

— Вам стоит зайти внутрь.

На его лице появилась лёгкая улыбка. Мы двинулись дальше, к тёмной двери под стрельчатой аркой.

Тяжёлая дубовая дверь поддалась с мягким, протяжным вздохом. Я переступила порог и прищурилась от тёплого света.

Предзакатное солнце пробивалось сквозь стрельчатые витражи. Цветные стёкла горели в лучах. Свет пересекал сумрак храма, ложился на тёмное дерево пустых скамей и рассыпался по каменным плитам красными, синими и золотистыми пятнами. В косых лучах медленно кружились пылинки.

Внутри было тихо. Под каменными сводами ещё держался сладковатый запах ладана, мирры и пчелиного воска, оставшийся после Реквиема. Я глубоко вдохнула. Здесь он был сильнее, чем на улице, и почему-то хотелось вдохнуть ещё раз.

Я остановилась возле последнего ряда скамей. После ветра и мокрой тропинки эта тишина успокаивала; даже сумку с инструментами не хотелось пока открывать.

Цветные пятна тянулись по проходу к пресвитерию. Там, в полумраке, стоял строгий дубовый алтарь. На нём догорали толстые свечи. Их пламя освещало подножие распятия, оставляя верхнюю часть креста в тени.

Я обернулась. Тяжёлая дверь за моей спиной закрылась. Касиан остановился у входа и осторожно поставил сумку на пол. Рядом находилась небольшая кропильница. Он опустил в неё кончики пальцев, привычным движением перекрестился и направился к алтарю.

Я подошла к чаше. Вода была холодной. Я ещё смотрела ему вслед, когда рука сама потянулась ко лбу.

«Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь».

На коже остался влажный след. Горький запах иссопа защекотал нос — даже после святой воды он всё ещё держался на пальцах. Я опустила руку. В детстве я всегда крестилась торопливо, стараясь не отстать от родителей. Сейчас спешить было некуда.

Я прошла вслед за Касианом между пустыми скамьями. Шаги звучали отчётливее, чем мне хотелось, и я невольно замедлилась. Возле алтаря горела красная лампада. Рядом находилась небольшая дарохранительница, за закрытой дверцей которой хранились Святые Дары.

Касиан остановился перед ней и опустился на правое колено, склонив голову. Я остановилась рядом и повторила его движение. Колено коснулось холодного камня.

«Поклоняемся Тебе, Христе, и благословляем Тебя».

Я задержалась так ещё на несколько мгновений, склонив голову. Горечь иссопа всё ещё ощущалась на пальцах, но здесь, рядом с алтарём, её почти заглушал ладан.

Когда я поднялась с колена, Касиан уже стоял рядом с моей сумкой.

— Я решил оставить образ в храме. Для работы подготовил вам бывшую ризницу — комнату прямо за алтарной частью.

Он поднял сумку и направился к боковой двери. Я последовала за ним.

— Благодарю вас.

Внутри колыхнулось странное, щемящее предвкушение. До этого были письма,звонки, долгая дорога. Теперь оставалось только войти.

Касиан открыл большую дубовую дверь и пропустил меня вперёд.

Помещение оказалось просторным. Вдоль правой стены тянулись массивные стеллажи, плотно заставленные книгами. Некоторые корешки потемнели настолько, что надписи на них почти не различались. В комнате пахло кожей и деревом.

Возле окна стоял широкий тёмный стол. Я задержала на нём взгляд: свободная столешница, хороший свет. Ни книг, ни бумаг — всё убрали, оставив место для моей работы.

— Надеюсь, вам будет здесь удобно.

Касиан поставил сумку возле входа. Я прошла к середине комнаты и остановилась.

У левой стены на высоком станке стоял образ в раме, накрытый белой тканью. Она скрывала его целиком, только внизу виднелись деревянные опоры.

Я сделала шаг ближе. Пальцы потянулись к ткани, но у самого края я остановилась и посмотрела на Касиана.

— Пожалуйста, — произнёс он, кивнув.

Я осторожно взяла ткань за край. На секунду задержала её в пальцах, затем медленно сняла.

Белое полотно соскользнуло на пол.

У меня перехватило дыхание. Передо мной возвышался массивный дубовый щит. Тяжёлый, въевшийся запах гари, старого пепла и сырости обволок комнату.

Образ был в ужасающем состоянии. Пожар семьдесят первого года не просто оставил копоть — он истерзал его.

Поверхность покрывал жёсткий, бугристый кракелюр, похожий на сухую кожу. Старое покрытие местами вздулось пузырями, почернело и запеклось тёмными струпьями. По краям краска осыпалась, обнажив светлый грунт; там, где не осталось и его, проступало дерево.

Массивная барочная рама пострадала сильнее всего. Её нижние углы обуглились, резные листья почти потеряли очертания. И только наверху, среди чёрных потёков сажи, уцелела тусклая золотая надпись: Святой Михаил.

Под обгоревшей коркой угадывался силуэт. Огромные раскинутые крылья. Лицо я не могла разобрать.

Я протянула руку к сумке и достала фонарик.

— Мы уже приглашали специалистов, — произнёс Касиан. Он остановился позади меня, сохраняя расстояние.

Я обернулась.

— Специалистов? Их было несколько?

— Трое, Ноэми. Двое из Бухареста и один независимый эксперт из Ясс. — Он выдохнул. — Все отказались продолжать после первых проб. В заключениях говорится, что покрытие не удалось отделить от живописи без риска повредить её.

Я повернулась к образу и подошла ближе. Направила свет вдоль поверхности. Края чешуек отбрасывали крошечные тени: местами красочный слой поднялся над грунтом и держался лишь с одной стороны.

Пальцы потянулись к доске. Я остановила руку, не коснувшись её.

Одно неловкое движение — и эти чешуйки окажутся у моих ног.

Я опустила фонарик и отступила. Когда Отец Касиан говорил, что образ повреждён, я не представляла, насколько. Теперь мне казалось, что всё это какая-то шутка.

— Вы же понимаете, чем я рискую? — Я прикусила губу и снова посмотрела на крылья. — Если при расчистке уйдёт сама живопись, вернуть её я уже не смогу. Мне придётся отвечать за каждую утраченную частицу.

Я сжала фонарик в ладони.

— Мне нужны заключения всех троих. И фотографии проб. До этого я ничего не начну.

Касиан отступил в сторону, сцепив пальцы перед собой.

— Понимаю. — Он опустил голову. — Прошу прощения, что ввёл вас в заблуждение относительно состояния образа.

Я разочарованно мотнула головой.

— Я не хочу показаться неуважительной, но вы скрыли, что другие мастера уже отказывались от этой работы.

— Вы правы, Ноэми.

Он произнёс это спокойно, не отводя взгляда. Я ждала объяснения.

— Вы помните, как Христа упрекали за исцеление в субботу?

Касиан посмотрел на обугленный образ.

— Он спросил: если у кого-то из вас осёл или вол упадёт в колодец, разве вы не вытащите его немедленно, даже в субботу?

Пока я не понимала, к чему он ведёт.

— Этот приход сейчас на дне такого колодца. Страх и разделение губят людей. А я стою наверху и слышу, что ничего сделать нельзя.

Он снова посмотрел на меня.

— Поэтому вы решили не говорить мне всей правды?

Касиан помолчал.

— Я боялся, что вы тоже откажетесь.

Впервые за весь разговор его ответ прозвучал без объяснений.

— И если ради этого я согрешил, мне отвечать перед Богом.

Мысли разбегались. Я оглядела комнату, снова посмотрела на образ и сжала пальцы. Касиан беззвучно стоял рядом, сцепив руки.

— Принесите, пожалуйста, документы.

Фраза прозвучала жёстче, чем я планировала. Он кивнул и направился к стеллажам.

Плохая идея, Ноэми. Очень плохая.

Я подцепила ногтем заусенец, продолжая смотреть на образ. Никогда прежде мне не приходилось восстанавливать нечто подобное. Даже если бы отец был жив, я не знала, взялся бы он за такую работу. Он был безусловно талантлив, но одного таланта здесь могло оказаться мало.

— Прошу.

Голос отвлёк меня от мыслей. Касиан протягивал три папки, перетянутые кожаным шнуром.

— Мне нужно время, чтобы ознакомиться с ними.

Я забрала папки и прижала к груди.

— Вы можете остаться в кабинете или взять документы в плебанию.

Он отступил к двери.

— Ознакомлюсь здесь.

Я села за стол и развязала шнур.

— Я буду рядом, если что-то понадобится.

Дверь за его спиной тихо закрылась.

Три небольшие папки лежали передо мной. Я разложила их по датам. Первым шёл отчёт профессора Ионеску из Бухареста. В заключении стояло: «Покровный и красочный слои спеклись. Безопасное разделение химическим путём невозможно».

Я обернулась к образу.

— Значит, вместе с лаком уйдёт и краска.

Пролистав отчёт, я нашла описание проб. Спирт, ацетон, результаты наблюдений. Ионеску отмечал, что покрытие не удавалось снять без повреждения живописи. Я перечитала этот раздел, затем вернулась к заключению. Если он прав, расчистка действительно уничтожит то немногое, что пережило пожар.

Вторым был Раду Василе. Он отказался от механической расчистки: «Давление инструмента может привести к осыпанию красочного слоя вместе с грунтом».

— В этом есть доля правды.

Пальцы постукивали по столу. Я заставила себя остановиться, встала и подошла к сумке. Достала маленький фонарик и лупу.

Начала с верхней части образа, возле золочёной надписи. При прямом свете поверхность казалась сплошной чёрной коркой. Я отвела фонарик в сторону, и края трещин отбрасывали тонкие тени. Покрытие вздулось неровно: местами плотно прилегало к нижнему слою, местами приподнималось над ним.

У края небольшой утраты различалась граница между слоями. Я наклонилась ближе, меняя угол освещения. Здесь они, возможно, не спеклись настолько плотно, как предполагал Ионеску.

Но это был один участок. На остальной поверхности всё могло оказаться иначе.

Я задержала луч на этом месте, стараясь запомнить его положение. Стоило исследовать его внимательнее и лишь потом выбирать способ расчистки. Сейчас у меня не было оснований ни отвергать заключение профессора, ни соглашаться с ним окончательно.

Ниже, там, где угадывался доспех Михаила, картина была хуже. Края чешуек поднялись вместе с грунтом, под ними темнели пустоты. Я машинально потянулась к одной из них и остановила руку.

Василе был прав. Даже лёгкое давление могло оказаться лишним. Прежде чем приближаться сюда со скальпелем, предстояло найти способ укрепить живопись — если она вообще выдержит укрепление.

Я опустила фонарик и вернулась к столу за последней папкой.

Ковач.

Он подробно описал повреждения основы и отдельно — состояние рамы. Нижние углы обуглились, резьба местами была утрачена полностью. Сохранность живописи он счёл крайне низкой: плотная копоть и повреждённое покрытие мешали оценить, сколько авторской краски осталось.

Я снова подошла к образу.

Нижний угол рамы блестел в луче фонарика. От вырезанных листьев остались лишь бесформенные выступы. Здесь возвращать прежний рельеф было уже нечему.

Выше резьба сохранилась лучше. Сажа заполнила углубления, скрывая мелкие детали, но дерево под ней не везде выглядело обугленным. Я медленно повела светом вдоль края, затем перевела его на сам образ.

В нескольких местах под потемневшим покрытием ещё различались мазки. Этого было недостаточно, чтобы судить обо всей живописи, но я задержалась возле них дольше.

Все трое видели серьёзные повреждения. Я видела их тоже. Пока ни одного из заключений мне не удалось опровергнуть.

Я выключила фонарик. В ровном свете комнаты найденные участки снова затерялись среди трещин и чёрных наплывов.

За столом я подтянула к себе чистый лист и начала записывать, что нужно проверить.

Ионеску. Покровный слой. Повторные пробы на выбранных участках.

Ниже написала: ДМФ, — задержала карандаш и поставила рядом вопросительный знак. Затем зачеркнула название.

Слишком рано. Я ещё даже не знала, как поведёт себя краска.

Сначала проверить чувствительность живописи.

Я перешла ко второму пункту.

Василе. Отслоение грунта. Укрепление перед расчисткой.

Рядом появилась короткая запись: Осетровый клей?

Я посмотрела на вздувшиеся чешуйки и сильнее стиснула карандаш. Если грунт не выдержит увлажнения, я только ускорю осыпание.

Подчеркнула вопросительный знак.

Лист постепенно заполнялся пометками, но ни одного способа, в котором я была бы уверена, на нём так и не появилось. Я перечитала первую строку и зачеркнула слово «повторные». Чужие пробы не заменяли моих. Но и мои ещё ничего не обещали.

Я откинулась на спинку стула и запрокинула голову. Как бы поступил отец? Взялся бы за реставрацию или отказался, как остальные? Я снова наклонилась к листу с заметками.

— Папа, что бы ты сделал?

Ноготь подцепил заусенец. Я поморщилась, но не убрала руку.

После его смерти боль никуда не делась. Иногда я почти не замечала её, но сейчас она снова теснила грудь. Вспомнилось, как он радовался моему первому заказу, давал советы, а иногда ругал за опрометчивые решения. Однажды, сразу после выпуска, я взялась за работу, к которой ещё не была готова. Боялась отказаться: вдруг следующего предложения пришлось бы ждать годами?

Тогда отец сказал:

«В реставрации, как и в жизни, самый большой грех — это спешка. Если не знаешь, какой реактив взять, отложи инструмент. Зачеркни план. Посиди в тишине и послушай образ. Дерево само подскажет, где у него болит».

Я провела пальцем по зачёркнутой строке.

— Ноэми.

Я подняла голову. Касиан вошёл и осторожно прикрыл дверь. Вместе с ним в комнате снова появился слабый запах ладана.

— Не хотел вас отвлекать, но подумал, что горячий чай будет кстати.

Он поставил небольшую керамическую чашку на стол и отступил.

— Спасибо, отец.

Я обхватила чашку ладонями. Он смотрел на меня, ожидая, что я сама заговорю.

— Я просмотрела документы. Мастера во многом были правы.

Касиан опустил взгляд на папки.

— Понимаю.

— Но…

Он снова посмотрел на меня. Я поставила чашку и поднялась со стула.

— Должна признаться, отец, мне страшно.

Касиан сделал шаг ближе, но остановился, оставив между нами расстояние.

— Я не могу с уверенностью сказать, что образ получится восстановить. Раньше мне не приходилось работать с настолько повреждённой живописью. Но есть участки, которые стоит исследовать. Возможно, после проб я смогу сказать больше.

Он некоторое время молчал.

— Вы понимаете, чем рискуете, Ноэми. Меня бы гораздо больше тревожило, если бы вы сразу пообещали его восстановить.

Я усмехнулась и посмотрела на образ. Среди чёрных наплывов покрытия тускло поблёскивала надпись: Св. Михаил.

Касиан проследил за моим взглядом.

— Имя Михаил означает «Кто как Бог?». Для меня это напоминание о пределах наших сил.

Я повернулась к нему.

— Но вам всё-таки хочется, чтобы я взялась.

— Хочется, — признал он. — Однако я приму ваше решение. Если вы решите уехать завтра утром с Дору, я пойму.

Я перемялась с ноги на ногу. Часть меня уже представляла, как я складываю инструменты обратно в сумку. Закрываю папки, благодарю за чай и возвращаюсь в плебанию.

Но я всё ещё смотрела на образ. Мне хотелось найти способ. Увидеть, что осталось под почерневшим покрытием, и сделать то, от чего отказались другие. Признаться в этом было неприятно. Я приехала сюда работать, а не доказывать, что лучше трёх опытных мастеров.

И всё же рядом с этой доской я снова думала об отце. Хотелось рассказать ему, что заметила, показать записи, услышать, с чем он согласен, а за что меня отругает.

Я потянулась к заусенцу и остановила руку.

— Пока только исследование, — сказала я. — Решение о реставрации приму после проб.

— Благодарю вас, Ноэми.

Он сложил ладони, и я неловко улыбнулась.

— Пока меня не за что благодарить, отец.

— Вы дали мне надежду. На то, что Михаил вновь расправит крылья над алтарём.

Он говорил так, будто я уже согласилась и знала, что делать.

Обойдя Касиана, я убрала фонарик и лупу в сумку и закинула её на плечо.

— Не торопитесь с выводами, отец Касиан. Надежда — плохой реактив. Левкас она не укрепит.

Касиан тихо рассмеялся. Я посмотрела на него, не ожидая такой реакции. Он прошёл вперёд и открыл для меня дверь.

— Я провожу вас до плебании, Ноэми.

Глава 2

9 октября 2000 год.

Солнце пробивалось сквозь лёгкую занавеску. На стене напротив колыхались светлые пятна. Я сонно потянулась за часами на тумбочке. 6 утра.

В доме было прохладно. Я натянула шерстяное одеяло до подбородка, не решаясь вылезти. Вчера стоило растопить печь, но по дороге в плебанию я так и не призналась Касиану, что совершенно не умею этого делать. И боюсь угореть.

Наконец я села, накинула тёплый кардиган и прошла в ванную. Умылась тёплой водой, ещё немного подержала ладони под струёй. Сон понемногу отступал.

После завтрака я принесла дневник на кухню и открыла последнюю страницу.

— Хлеб, варёное яйцо и яблоко, — произнесла вслух, записывая съеденное.

Ниже добавила:

«Сон был спокойный. Никаких кошмаров».

Я перечитала запись, подчеркнула её и поставила рядом дату.

Вдалеке закричал петух, ему ответил собачий лай. Деревня уже проснулась.

Дверь костёла была открыта. Я остановилась у порога, убирая волосы, которые ветер забросил на лицо. Изнутри пахло воском и старым деревом; вчерашний ладан ещё чувствовался, хотя прохладный воздух уже успел наполнить храм.

Витражи выглядели совсем иначе, чем вечером. Бледные стёкла едва выделялись на фоне каменных стен, и только красные фрагменты сохраняли цвет. Возле алтаря горели свечи. Их свет ложился на белую ткань и терялся дальше, между пустыми лавками.

Я насчитала пятерых прихожан. Две пожилые женщины стояли рядом, мужчина держал перед собой потёртую кепку. Ещё двое расположились ближе к алтарю. На скрип двери одна из женщин обернулась. Я слегка кивнула ей и опустила пальцы в кропильницу.

Вода была холодной. Перекрестившись, я прошла к последней лавке и поставила сумку возле ног. Здесь можно было остаться незамеченной.

Из боковой двери вышел Касиан. Поверх белой альбы на нём был зелёный орнат, скрывавший привычную чёрную одежду. Он подошёл к алтарю, преклонил колено, затем поднялся и, опершись ладонями о край, поцеловал его.

Я выпрямилась вместе с остальными.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Рука сама поднялась ко лбу.

— Аминь.

Касиан повернулся к нам. В полупустом храме его было слышно отчётливо, хотя говорил он негромко.

— Господь с вами.

— И с духом твоим.

Мой голос прозвучал чуть позже остальных. Я опустила взгляд на спинку лавки перед собой и провела большим пальцем по стёртому краю дерева.

После смерти отца я перестала ходить на мессу в Провиденсе. Сначала не могла заставить себя войти в церковь. Потом находилась работа, хотелось выспаться, нужно было закончить очередной заказ. По воскресеньям я иногда смотрела на часы и понимала, что служба уже началась. Можно было прийти к следующей. Я не приходила.

Теперь слова возвращались прежде, чем я успевала их вспомнить.

Касиан предложил нам приготовиться к службе, признав свои грехи, и на несколько мгновений замолчал. За спиной тихо скрипнула дверь: ветер толкнул её, но она осталась открытой. Я сцепила пальцы.

Нужно было подумать о том, в чём я раскаиваюсь. Вместо этого вспомнился отец, поправляющий манжету перед выходом из дома. Я пыталась удержать его лицо, но видела только руку и маленькую светлую пуговицу.

Рядом заговорили. Я присоединилась к общей молитве, сбилась на нескольких словах и продолжила уже тише.

— Господи, помилуй.

Голос мужчины с кепкой был хриплым. Одна из женщин отвечала почти шёпотом, но я всё равно слышала её с последней лавки.

После вступительной молитвы мы сели. Женщина из первого ряда подошла к амвону, поправила очки и наклонилась над раскрытой книгой. Шелест страницы разнёсся по храму.

Я расстегнула куртку. Ладони ещё не согрелись после дороги, и я спрятала их в рукава, слушая чтение. Несколько раз взгляд уходил к боковой двери, за которой оставался образ. Я поймала себя на том, что опять перебираю вчерашние заметки, и посмотрела на женщину.

Она читала медленно, иногда останавливаясь посреди строки, чтобы перевести дыхание. Никто её не торопил.

Перед Евангелием мы снова поднялись. Касиан раскрыл книгу. Я осенила маленьким крестом лоб, губы и грудь — движение оказалось таким привычным, что пальцы остановились у воротника ещё до того, как я осознала его.