Ладан и пепел

Роника Дэст

Ладан и пепел

Краткий словарь Фрэсинета

Знание этих слов не обязательно для чтения, но поможет лучше представить пространство романа.

Костёл — римско-католический храм.

Плебания — дом приходского священника, обычно расположенный рядом с костёлом.

Ризница — помещение при алтарной части, где хранят облачения и богослужебные предметы. В романе бывшая ризница становится мастерской Ноэми.

Пресвитерий — пространство вокруг главного алтаря, предназначенное для духовенства и служителей.

Неф — основная часть храма, где во время богослужения находятся прихожане.

Колоратка — белая вставка в воротнике католического священника.

Орнат — верхнее облачение, которое священник надевает во время мессы. Его цвет меняется в зависимости от дня церковного календаря.

Реквием — заупокойная месса.

Фато (рум. fato) — «девушка», «дитя»; фамильярное, иногда ласковое обращение пожилой женщины к молодой.

Доамнэ (рум. doamnă) — «госпожа»; уважительное обращение к взрослой женщине.

Глава 1

8 октября 2000.

Над головой дрожал жёлтый свет. На мокрых камнях то появлялись, то исчезали блики. Пахло мхом, сырой землёй и гарью.

Я отступила. Затылок ударился о стену, зубы болезненно щёлкнули.

Руки продолжали тянуться ко мне.

В тусклом свете различались чёрные пальцы, с длинными ногтями. Я попыталась отвернуться, но длинный ноготь упёрся в щёку. Его кончик был неровным, будто обломанным.

— Пожалуйста…

Я дёрнулась. Он впился глубже, потянул кожу, и я замерла. Рука пахла чем-то горелым. От этого запаха запершило в горле.

Я зажмурилась.

Это сон. Сейчас я проснусь.

Ноготь медленно двинулся вверх. Я вжалась спиной в стену, хотя дальше отступать было некуда. Холодный камень давил между лопаток.

— Это сон… Это сон.

Ноготь остановился у скулы.

Я втянула воздух сквозь зубы. По щеке потекла горячая кровь.

— Впусти.

Голос прозвучал над головой. Последнее слово повторилось справа, а потом слева, но уже тише.

— Пожалуйста, убери руку.

По лицу скользнул холодный воздух. Всё ещё прижимаясь к камню, я ждала, боясь пошевелиться.

Щёку саднило. Горячая кровь медленно стекала к ключице.

— Раз, два, три.

Я открыла глаза.

Передо мной никого не было. Я коснулась щеки. На пальцах осталась кровь.

— Какого чёрта…

Вытерла руку о джинсы. На ткани появились тёмные полосы. Я смотрела на них, пока с подбородка не скатилась ещё одна капля.

Надо проснуться.

За спиной холодила мокрая каменная стена, впереди была только темнота. Я вытянула руку и почти сразу упёрлась во что-то твёрдое. Провела ладонью в сторону — преграда продолжалась. Справа оказалось то же самое.

Меня заперли между стеной и чем-то, чего я не могла увидеть.

Я прижалась ухом к сырому камню. От шва пахло мокрой землёй. Несколько секунд слышался только собственный пульс, затем по ту сторону стены кто-то заговорил шёпотом.

— Что?

Я придвинулась ближе.

Голосов было несколько. Один говорил быстро, почти у самого уха; другой тянул слова где-то в глубине. Стоило различить начало одной фразы, как поверх неё уже звучала следующая. Я задержала дыхание, пытаясь разобрать хотя бы слово.

— Я не понимаю.

Шёпот продолжался.

— Говорите по одному.

Все голоса оборвались одновременно.

Я отдёрнулась от стены.

У самого уха кто-то вдохнул.

Сердце пропустило удар. Кто-то стоял позади — так близко, что его дыхание касалось моей шеи. Я хотела обернуться, но губы коснулись уха раньше, чем успела пошевелиться.

— Deiecit Dominus angelos peccantes.[1]

Мужской голос. Низкий, спокойный. Я слышала, как он выговаривает каждое слово.

Что-то острое резко вошло под рёбра.

Горло обожгло. На языке появился металлический привкус. Я попыталась сглотнуть — и согнулась от боли.

Под ладонями майка была мокрой. Кровь просачивалась между пальцами.

Рядом что-то металлическое ударилось с громким звуком о каменный пол.

Посмотреть вниз я не смогла. Прижимала руки к животу и пыталась вдохнуть, но воздух застревал в горле. Каждый короткий вдох отзывался новой вспышкой боли.

— Помо…

Кровь наполнила рот. Я закашлялась, ноги подкосились. Колени ударились о камень.

Продолжая зажимать рану одной рукой, второй я потянулась к стене. Пальцы нащупали мокрый шов и вцепились в него, пытаясь удержаться.

Ладонь соскользнула с камня.

Я упала.

***

Яркий свет ударил в глаза, и я зажмурилась. Машина повернула, солнце снова скрылось за деревьями. В горле пересохло, шея ужасно затекла.

— Проснулись? — спросил водитель по-английски, с заметным акцентом.

Я выпрямилась, потёрла шею. Мысли понемногу приходили в порядок. Это был сон. Ещё один дурацкий сон.

— Долго я спала?

— Часа три, наверное. Как въехали в Буковину, вы почти сразу уснули.

Я размяла затёкшую спину и выглянула в окно. Дорога шла вдоль склона, то прижимаясь к лесу, то открывая вид на долину. Внизу стоял туман; из него выступали верхушки елей. Ближе к машине между хвойными деревьями ещё желтела листва. На обочине лежали мокрые листья, местами сбитые колёсами в тёмные комья.

Я приоткрыла окно. Холодный воздух коснулся лица; пахло хвоей и сырой землёй. Я вдохнула поглубже. После кошмара хотелось ещё немного посидеть так, даже если придётся мёрзнуть.

— Вы можете говорить со мной по-румынски, — сказала я с лёгкой улыбкой. Хотя мне нравился его акцент.

— Ну, слава богу! — Он потёр густые седые усы. В зеркале я увидела его широкое лицо и морщинки возле глаз, когда он улыбнулся.

Я откинулась на спинку сиденья. Пальцы непроизвольно коснулись живота. Это просто кошмар. Дорога была долгой, я вымоталась.

— У вас хороший румынский.

— Спасибо.

— Эмигрировали с семьей?

Я кивнула и отвернулась к окну. Говорить о родителях не хотелось. Я уже знала, что обычно спрашивают дальше: когда мы уехали и как нам это удалось.

За поворотом лес подступил вплотную к дороге. Теперь за деревьями почти ничего нельзя было разглядеть: туман доходил до самой обочины.

Водитель снова встретился со мной взглядом в зеркале. Я спросила раньше, чем он успел заговорить:

— Через сколько мы приедем?

Он постучал пальцами по рулю.

— Думаю, ещё около часа.

Машина подпрыгнула на камне. Я придержала сумку, сползавшую с сиденья.

— Думаете, надолго затянется работа в костёле?

Я достала плеер и наушники. Даже о работе сейчас не хотелось говорить.

— Надеюсь, вы не против? — Я вежливо улыбнулась. — Мне надо дослушать записанную лекцию.

Я вставила пустую кассету в отсек, надела наушники и нажала кнопку.

Тишина. Отлично.

Спустя час машина свернула на просёлочную дорогу. На склонах показались крыши деревянных домов; нижнюю часть деревни ещё укрывал туман. Я сняла наушники.

— Первый раз во Фрэсинете? — спросил водитель, приоткрывая окно со своей стороны.

— Да.

Я подалась к окну, пытаясь разглядеть дома.

Мы въехали в деревню. Дома стояли далеко друг от друга, на разных уровнях склона. К одним от дороги вели короткие тропинки, к другим приходилось подниматься по ступеням, врытым в землю. За дворами начинался лес, а выше, на открытых холмах, виднелись отдельные деревья и длинные полосы оград.

У ближайшего дома почернели нижние доски. На оконных рамах местами сохранилась белая краска, на крыльце стояло перевёрнутое ведро. Вдоль стены под навесом были сложены дрова. Мы проехали дальше, мимо низкого штакетника с покосившейся калиткой. За ним тянулся пустой огород; у забора ещё торчали колья.

На обочине скапливалась вода. Водитель сбавил скорость. Над трубами поднимался дым, и через открытые окна к нам потянуло запахом горящих дров. Людей на улице не было. Где-то перекликались птицы; их голоса то становились слышнее, то пропадали за шумом двигателя.

Машина свернула на дорогу, ведущую вверх, оставляя дома позади. Я выглянула из открытого окна, провожая взглядом улицу. Мужчина за рулём усмехнулся.

— Думаю, у вас ещё будет время прогуляться.

— Я думала, деревня будет больше.

— Тут человек четыреста живёт. — Он ненадолго задумался. — Старая деревня, кажется, её ещё в восемнадцатом веке основали. У некоторых семей до сих пор польский сохранился.

— Польский? — Я подвинулась чуть ближе к водителю.

— Да. Между собой дома говорят. А так все на румынском.

— Интересно.

За последним забором дорога вышла на поле. Высокая трава шуршала по днищу, колёса вязли в размокшей колее. Я посмотрела на грязь, тянувшуюся вдоль дороги. Кажется, гулять тут будет проблематично.

— До храма буквально минут пять, — сказал мужчина.

Впереди была глубокая лужа. Он сбавил скорость, но машину всё равно качнуло, когда переднее колесо попало в воду. Я схватилась за ручку над дверью.

За холмом показался шпиль с крестом на вершине. Сначала я видела только его: остальное закрывали деревья.

— Как красиво, — вырвалось у меня.

Костёл стоял выше деревни, на склоне, где ещё держался утренний туман. Когда машина поднялась по дороге, я опустила стекло до конца и наконец увидела здание целиком.

Светлый камень посерел от сырости. Под карнизами и вокруг окон темнели потёки. Справа возвышалась узкая колокольня с высокими стрельчатыми проёмами. На старой крыше местами зеленел мох.

Над входом было круглое окно с каменным узором, похожим на распустившийся цветок. Несколько голых ветвей закрывали его край. За стеклом ничего не просматривалось. Внизу, в глубине стрельчатой арки, виднелась тёмная деревянная дверь.

Я задержала взгляд на кладке. У входа камень был светлее, а швы заметно отличались от тех, что шли выше. Отсюда трудно было понять, когда их ремонтировали. Хотелось выйти, подойти ближе, провести пальцами по поверхности.

Машина резко затормозила. Я успела упереться ладонью в спинку переднего сиденья.

— Ради Бога, простите! — Мужчина обернулся ко мне.

— Всё хорошо.

Хотелось скорее выйти. Ещё немного в этой машине — и меня точно вырвет.

Я подхватила сумку и открыла дверь. Под ногами хлюпнула земля. Пришлось постоять несколько секунд, прежде чем затёкшие ноги позволили отойти от машины. Я осторожно повернула голову. От шеи к плечу потянуло болью.

Воздух был холодный и влажный. При каждом выдохе перед лицом клубился пар. Мужчина обошёл машину и открыл багажник.

— Вы не знаете, отец Касиан сейчас здесь? — спросила я, оглядываясь.

Дверь костёла оставалась закрытой.

— Не знаю. Меня попросили проводить вас в плебанию.

Он достал мой чемодан и две сумки. Я посмотрела по сторонам, пытаясь понять, где искать дом священника. Мужчина заметил это и усмехнулся.

— Придётся немного прогуляться.

Я опустила взгляд на уже испачканные грязью ботинки.

— Ведите.

Сумки он уступил мне не сразу.

— Я сама, правда.

Он нехотя отдал их, выдвинул ручку чемодана, и мы двинулись за костёл.

Возле стен трава была коротко подстрижена. Вдоль дорожки тянулись небольшие клумбы с розовыми кустами. На почти голых ветках ещё держалось несколько белых роз; опавшие лепестки прилипли к влажной земле.

Мы свернули на узкую тропинку. Чуть дальше, за низкой оградой, виднелось небольшое кладбище. Я замедлила шаг, разглядывая кресты. Здесь было тихо, и после дороги эта тишина оказалась приятной. Даже тошнота понемногу отпускала.

— Тяжёлые у вас вещи, — сказал мужчина, приподнимая чемодан над выступавшим из земли камнем.

— Я пока не знаю, какой объём работы предстоит. Взяла с запасом.

Я перехватила ручки сумок, врезавшиеся в пальцы.

— Обязательно загляну в церковь, когда закончите реставрацию.

Он был так добр ко мне, а я за всю поездку даже не спросила его имени. Или забыла, что спросила. Хотя нет, я бы помнила.

— Спасибо…

— Дору, — подсказал он.

— Я…

Чёрт. Так заметно?

— Ничего, дорога была долгая. Вы устали.

Надо быть внимательнее к людям, Ноэми.

Я почувствовала, как потеплели щёки.

— Спасибо, Дору.

Я уже собиралась спросить, живёт ли он в деревне, когда впереди показался небольшой деревянный дом. Он стоял у самого леса, за низким забором — едва мне до пояса. На потемневших досках местами виднелась свежая краска. Багровый плющ обвивал боковую стену и добрался почти до крыши.

— Отец сказал, что дверь будет открыта.

Дору прошёл вперёд, толкнул дверь и скрылся в доме.

Позади треснула ветка. Я резко обернулась, прижав сумки к ногам.

Дорога была пустой. Отсюда уже не было видно ни машины, ни деревенских домов. Я ещё немного посмотрела в сторону деревьев, потом поднялась на крыльцо.

Внутри пахло топлёным молоком, деревом и чем-то ещё, чего я не могла определить. Я поставила сумки у порога и разогнула пальцы. На ладонях остались красные полосы от ручек.

Из тесной прихожей открывались несколько дверей. Через одну, приоткрытую, я увидела край кровати с аккуратно расправленным покрывалом. Очень хотелось снять ботинки и лечь хотя бы на пять минут.

— Сюда, — позвал Дору.

Половицы скрипнули под ногами. Он ждал в комнате с большим обеденным столом из тёмного дуба. У стены стоял молитвенный столик; бархат на нижней подставке протёрся посередине. На подоконнике я заметила гипсовую статуэтку Девы Марии.

Дору поставил чемодан рядом со столом и взглянул на наручные часы.

— Мне пора. Иначе только к вечеру домой доберусь.

Он направился к выходу.

— Постойте.

Дору обернулся. Я замялась. Ещё минуту назад мне хотелось поскорее с ним попрощаться и отдохнуть, а теперь я не понимала, куда деть вещи и можно ли вообще здесь оставаться.

— Отец оставил вам письмо.

Он указал на конверт, лежавший на столе.

— Отдохните, примите ванну. Отец за вами придёт.

Я растерянно кивнула, ещё раз оглядев комнату.

Дору поспешил из дома. От лёгкого порыва ветра дверь за ним закрылась.

— Письмо, точно.

Я подошла к столу, проведя пальцами по неровной поверхности дерева. На белом конверте было написано: «Ноэми».

Я узнала почерк Касиана.

Pax vobiscum,[2] дорогая Ноэми.

Надеюсь, долгая дорога из Бухареста не слишком Вас утомила. Плебания в Вашем распоряжении на всё время реставрации. Очень хочется, чтобы Вам здесь было удобно и тепло.

В доме две спальни — выбирайте любую. В обеих приготовлены чистое бельё и тёплые одеяла. За столовой находится кухня. Газовая плита исправна, в холодильнике есть продукты на первое время. Пожалуйста, не оставайтесь голодной с дороги.

За кухней — ванная. Прошу простить её состояние: ремонт давно пора закончить, но горячая вода есть. По ночам иногда стучат трубы и шумит старый бойлер. Пусть это Вас не тревожит.

Я надеялся встретить Вас лично, но этим утром должен служить заупокойную мессу по одному из наших прихожан. Пока устраивайтесь и отдыхайте. Зайду за Вами после трёх часов дня, и мы вместе осмотрим образ в костёле.

До скорой встречи.

С молитвой о Вас,

отец Касиан.

Где-то за спиной щёлкнул механизм. Я обернулась, отыскав взглядом небольшие деревянные часы. Они висели над письменным столом, которого я раньше не заметила.

— Всего восемь утра.

Я вздохнула и опустила письмо на стол. До трёх ещё семь часов.

В коридоре было две двери в спальни. Комнаты оказались почти одинаковыми. В одной на прикроватном столике лежала кассета.

Я взяла футляр и провела пальцем по узкому корешку бумажного вкладыша.

«Robert Johnson. 1936–1937».

Интересный выбор. Чья она?

Я вернула кассету на место, сняла ботинки и села на кровать. Покрывало было аккуратно расправлено, от подушки пахло чистым бельём. Несколько секунд я сидела, упершись ладонями в матрас, потом легла и облегчённо выдохнула.

Я посмотрела на наручные часы. Прошло всего пять минут. После кошмара снова засыпать не хотелось. Да и проспать приход Касиана было бы неловко.

Я повернулась на один бок, потом на другой.

— Ладно, — сказала я, садясь на кровати. — Надо чем-то заняться.

Затащив сумки, рюкзак и чемодан в комнату, я занялась вещами. Одежды было немного: большую часть места занимали инструменты, книги и завёрнутые в несколько слоёв бутылочки.

В комнате стоял небольшой деревянный шкаф. Я разложила одежду по полкам, расправляя рукава и складывая каждый свитер отдельно. Книги расставила на нижней полке по алфавиту.

С инструментами пришлось повозиться дольше. Я снимала упаковку, проверяла, не повредилось ли что-нибудь в дороге, и сверяла всё со списком в рабочем блокноте. Несколько раз возвращалась к уже разобранным вещам. Не хотелось обнаружить, что чего-то не хватает, когда начну работать.

Материалы оставила в отдельной сумке. Для первого осмотра собрала инструменты и записи, которые могли понадобиться.

На прикроватную тумбочку, рядом с кассетой, положила чёрный кожаный дневник.

Я рассчитывала остаться здесь на два-три месяца, хотя до осмотра образа трудно было что-то сказать наверняка. Всё это время придётся жить в этой комнате.

Когда я снова посмотрела на часы, было уже одиннадцать.

Касиан мог прийти раньше. Стоило привести себя в порядок и заодно посмотреть на ванную, за состояние которой он извинялся.

Я открыла дверь и остановилась на пороге. Пахло хвоей — так сильно, будто за дверью был лес.

Пол здесь тоже был деревянным, тёмным. В углу стояла небольшая раковина, над ней висели зеркало и узкая полочка. Посередине комнаты — длинная белая ванна на фигурных ножках. Над её краем изгибался металлический кран.

Местами белое покрытие потрескалось. Я наклонилась, рассматривая тонкие линии у бортика. Ванна была старая, но мне понравилась.

Небольшое окно закрывали занавески. Под потолком висела голая лампочка.

Я открыла кран. Горячая вода зашумела по дну ванны, и зеркало постепенно затянулось паром. Рядом стояла маленькая табуретка с чистым полотенцем и мылом в бумажной упаковке.

Кто бы ни готовил дом к моему приезду, обо всём подумали.

Я сняла одежду и осторожно забралась в воду. Несколько секунд сидела неподвижно, привыкая к теплу, потом вытянула ноги. Затёкшую шею понемногу отпускало.

Набрав воздуха, я сползла ниже и погрузилась с головой.

Не знаю почему, но это всегда помогало расслабиться. Под водой я слышала собственный пульс. Можно было ненадолго перестать думать и просто лежать с закрытыми глазами.

Я вынырнула, вдохнула и убрала мокрые волосы с лица.

В доме по-прежнему было тихо. Никто не разговаривал за стеной, не хлопал дверью. Я откинулась назад, положив голову на край ванны.

В Провиденсе, где я выросла, мне редко удавалось побыть в такой тишине. В мастерской постоянно кто-нибудь заходил, задавал вопросы, обсуждал очередной заказ. Иногда хотелось закрыть дверь кабинета и выйти только тогда, когда все разойдутся.

Дома было не лучше. Окна квартиры выходили на дорогу. За стеной ругались соседи, где-то лаяла собака. Даже вечером приходилось прибавлять громкость плеера, чтобы не слышать чужих голосов.

Я провела мокрыми пальцами по вискам. Сейчас они не болели. Можно было никуда не спешить хотя бы до трёх.

***

Переодевшись в чистую одежду, я промокнула длинные чёрные волосы полотенцем и села на край кровати. До прихода Касиана оставался ещё час. Взяла с тумбочки дневник, открыла последнюю заполненную страницу и записала время приёма витаминов и завтрак.

Два яйца и яблоко. Стакан тёплой воды.

Из-под страниц выглядывал край конверта. Письмо отца Касиана пришло четыре месяца назад. Я достала его и развернула.

Pax vobiscum,[3] дорогая Ноэми.

Меня зовут отец Касиан. Я служу в приходе Архангела Михаила во Фрэсинете, Румыния. Надеюсь, Вы сможете помочь мне связаться с Вашим отцом: к сожалению, мне не удалось найти его нынешний адрес.

До отъезда вашей семьи из Румынии Ваш отец занимался реставрацией алтарного образа в нашем костёле. Он проделал удивительно тонкую работу. Отец Стефан, служивший здесь в те годы, уже отошёл ко Господу. Среди его бумаг я не нашёл сведений о том, как связаться с Вашей семьёй.

В поисках контактов Вашего отца я обратился к профессиональному справочнику реставраторов, но нашёл только Ваше имя. Прошу простить меня, если я ошибся адресом.

Сейчас нам требуется помощь с другим образом, пострадавшим во время пожара. Долгие годы никто не брался за его восстановление. Зная о прежней работе Вашего отца в нашем приходе, я надеялся, что он согласится осмотреть его и оценить возможность реставрации.

Если Вы можете передать ему моё письмо или помочь мне связаться с ним, буду Вам признателен. Также нас очень заинтересовали бы сохранившиеся рабочие записи Вашего отца о нашем костёле.

Ниже я оставил адрес прихода и номер телефона. Связь в горах иногда прерывается; лучше всего звонить после вечерней мессы, около восьми часов вечера по нашему времени.

In Christo,

отец Касиан

Ниже были указаны почтовый адрес и номер приходского телефона.

Я сложила письмо и убрала его под последние страницы дневника. «Ваш отец». От этих слов всё ещё сжималось в груди. Я закрыла дневник и положила на столик. Наручные часы показывали половину третьего.

За окном наконец выглянуло солнце. Утренний туман рассеялся, на мокрой осенней листве блестели капли. Я накинула коричневую кожаную куртку и вышла на улицу.

Пахло сырой землёй, опавшими листьями и хвоей. Ветер шевелил ещё влажные волосы; я убрала их за спину и застегнула куртку.

Мне всегда хотелось жить подальше от города. Иногда я даже смотрела объявления, хотя прекрасно понимала, что никуда не перееду: работа, мастерская, всё оставалось там. А теперь этот дом у леса был в моём распоряжении на несколько месяцев.

У забора рос небольшой куст с подсохшими стеблями. На верхушках сохранилось несколько крошечных чернильно-синих цветков. Я сорвала узкий лист, растёрла между пальцами и поднесла руку к лицу.

Резкий камфорный запах, немного похожий на горькую хвою. Так пахли чистые простыни в лечебницах. Я опустила руку, но запах остался на пальцах.

— Это иссоп.

Мягкий знакомый голос прозвучал совсем рядом. Я вздрогнула и выронила растёртый лист.

— Прошу прощения. Я не хотел вас напугать.

К горькому запаху на пальцах примешался другой — остывшего ладана и воска. Лёгкий шлейф тянулся от стоявшего рядом мужчины.

Глубокие голубые глаза смотрели на меня. Я узнала голос, который слышала по телефону, но представляла Касиана совершенно иначе. Он был высоким, в чёрном шерстяном пальто. Из-под воротника виднелись чёрная рубашка и белая колоратка.

— Отец Касиан?

Голос чуть дрогнул. Мужчина улыбнулся и отступил на шаг.

— Pax tecum, [4]Ноэми.

Он слегка склонил голову. Светло-каштановые волосы завивались у висков.