Ладан и пепел

Когда-то отец следил, чтобы я не забывала последний крест. Не поправлял вслух, только касался собственной груди и смотрел на меня.

Я сглотнула и подняла глаза на Касиана.

Теперь он почти не смотрел в книгу. Читал, обращаясь к тем немногим, кто пришёл этим утром, и временами задерживал взгляд на каждом из нас. Когда он посмотрел в мою сторону, я не отвернулась.

Позже, во время евхаристической молитвы, мы опустились на колени. Подставка тихо стукнула под моими ногами. Касиан склонился над алтарём, произнёс слова освящения и поднял гостию.

Я смотрела на его руки. Пламя ближайшей свечи дрогнуло от сквозняка, и по белой ткани пробежала тень.

Рядом зашуршала одежда. Пожилая женщина сложила ладони и закрыла глаза.

Я тоже опустила голову. Молиться об отце всё ещё было трудно. Несколько секунд я подбирала слова, затем оставила только его имя.

Когда мы поднялись для «Отче наш», ноги уже затекли. Я расправила плечи и присоединилась к остальным. Эту молитву я помнила целиком.

Перед причащением прихожане стали выходить из лавок. Мужчина положил кепку на сиденье и пропустил вперёд пожилую женщину. Я осталась на месте, убрав сумку с прохода.

— Тело Христово.

— Аминь.

Касиан произносил эти слова каждому. Женщина, читавшая у амвона, вернулась первой и опустилась на колени. Я отвела взгляд, чтобы не мешать ей молиться.

После причащения в храме некоторое время было тихо. Я смотрела на свечи, пока движение впереди не заставило меня поднять голову. Касиан встал для заключительной молитвы, и мы поднялись вслед за ним.

В конце он благословил нас. Я перекрестилась.

— Идите с миром.

— Благодарение Богу.

Лавки заскрипели. Мужчина надел кепку только возле выхода; две женщины задержались у двери, тихо переговариваясь. Вместе с ними в храм проник утренний ветер. Я застегнула куртку и осталась сидеть.

Касиан поцеловал алтарь, преклонил колено перед дарохранительницей и ушёл через боковую дверь.

Я подтянула сумку к себе. Теперь, когда служба закончилась, снова вспомнились документы и вчерашние заметки. Нужно было спросить, где можно набрать воды для работы, и уточнить, во сколько храм бывает пуст.

За дверью послышались шаги. Касиан вышел уже без литургического облачения, в знакомой чёрной рубашке с белой колораткой. Заметив меня на последней лавке, он остановился.

— Доброе утро, Ноэми. Как спалось?

— Спасибо, отец. Всё хорошо.

Я поднялась с лавки и подхватила сумку. Касиан отступил, освобождая мне проход.

— Скажите, какие расходные материалы вам необходимы. Я постараюсь найти всё, что нужно, и принесу в ризницу.

— Благодарю вас. Я составлю список чуть позже, когда пойму, чего не хватает.

Он кивнул. Я на секунду задержалась рядом, не зная, нужно ли сказать что-нибудь ещё, потом направилась к боковой двери.

Как только она закрылась за мной, я подошла к образу и осторожно сняла ткань. На этот раз не дала ей упасть: сложила и оставила на свободном краю стола.

Утренний свет из окна ложился на доску сбоку, подчёркивая каждую вздувшуюся чешуйку. Даже сквозь копоть местами можно было разглядеть тонкую работу. Я задержалась возле одного из уцелевших фрагментов доспеха, пытаясь проследить линию, которая исчезала под чёрной коркой.

Вчера мне хотелось отступить. Сегодня — увидеть, что осталось под ней.

Я поставила сумку на стол и разложила инструменты. Рядом открыла блокнот с заметками и отчёт Ионеску. Пульс слегка участился от ожидания.

Протокол требовал холодной головы. Сначала осмотр, фиксация состояния, небольшие пробы. Никакой спешки.

Но, раскладывая палочки для тампонов, я поймала себя на другой мысли: мне хотелось доказать, что профессора из Бухареста ошибались.

Я убрала руку от инструментов и ещё раз прочитала первую страницу отчёта.

Я надела бинокулярную лупу и подошла к образу. Направила фонарик сбоку, разглядывая приподнятые края краски. На плече Михаила между грунтом и доской виднелся узкий тёмный зазор. Это место пока нельзя было трогать.

Я сфотографировала повреждения и отметила их на схеме. Для первых проб выбрала небольшой участок у края фона, где красочный слой держался лучше. Придвинула стул и разложила на столе палочки с ватой.

Первые две пробы почти ничего не дали. На тампонах остались серые следы, но потемневшее покрытие выглядело прежним. Я записала результаты и снова сверилась с отчётом Ионеску.

После следующей пробы поверхность немного изменилась. Я поднесла фонарик ближе, потом отвела в сторону. Под истончённой тёмной плёнкой проступила узкая золотистая черта.

Я замерла, боясь поверить, что действительно её вижу.

Мазок уходил под нетронутую корку. Хотелось проследить его дальше, расчистить хотя бы ещё несколько миллиметров. Я уже взяла новую палочку, но положила обратно.

Сначала нужно было осмотреть пробу и записать результат. Один сохранившийся фрагмент ещё ничего не говорил о состоянии всего образа.

Я отметила участок на схеме. Карандаш оставлял слишком бледный след — пришлось ослабить хватку и повернуть его заточенной стороной. Только сейчас заметила, как устали пальцы.

От долгого наклона затекла шея. Я сняла лупу, расправила плечи и посмотрела на часы.

Прошло больше времени, чем мне казалось.

Стук в дверь нарушил тишину.

— Входите, — чуть громче произнесла я, разминая шею.

В ризницу вошёл Касиан. Его взгляд скользнул по разложенным инструментам и задержался на образе.

— Ноэми, уже почти два часа. Я хотел предложить вам обед.

Он улыбнулся, и я заметила маленькую ямочку на его подбородке.

— Уже?

Я посмотрела на наручные часы. Пропускать обед нельзя.

— Буду очень признательна.

Закрыв флаконы, я подхватила куртку со спинки стула и торопливо накинула её.

— Тогда пройдёмте.

Касиан отступил, пропуская меня к двери.

Мы поднялись по узкой каменной лестнице на второй этаж и вошли в комнату, больше похожую на переделанный чердак. Под скатами крыши оставались открытые деревянные балки. Почти до пола спускалось высокое витражное окно с изображением Девы Марии. Солнечные лучи проходили сквозь красные, жёлтые и синие стёкла, оставляя цветные пятна на полу.

Справа стоял диван. На столике перед ним лежали книги и несколько кассет. Раскрытая книга осталась на подлокотнике, рядом свисал край шерстяного пледа. Вдоль противоположной стены устроили кухонный уголок: газовая горелка, маленький холодильник и полка с посудой. Возле окна помещался обеденный стол.

— Прошу простить за беспорядок.

Касиан прошёл к холодильнику, а я задержалась возле дивана.

— Вы тут живёте?

Он обернулся.

— Временно. Пока вы занимаетесь реставрацией.

— А раньше?

— В плебании. Я решил уступить её вам.

Так это был его дом.

Я вспомнила, как выбирала комнату и раскладывала вещи по полкам. Его полкам.

— Не стоило. Я вполне могла бы поселиться здесь.

Касиан негромко рассмеялся. Смех у него был низким, тягучим, словно мёд.

— Здесь тесно, а ванная внизу. Вам будет удобнее в плебании.

Я снова оглядела комнату. Диван был узким, и плед на нём, кажется, заменял одеяло.

— А вам здесь удобно?

— Для одного человека вполне достаточно.

Он достал небольшую кастрюлю и поставил её на горелку. Я подошла к столу.

— Садитесь, пожалуйста.

На стуле лежали две книги. Касиан заметил их одновременно со мной.

— Простите. Вот это я собирался убрать.

Он забрал книги и оглянулся в поисках свободного места. В конце концов положил их на холодильник. Я невольно улыбнулась и села.

Пока он доставал посуду, мой взгляд снова вернулся к кассетам.

— В плебании тоже осталась одна. Роберт Джонсон. Ваша?

— Да, — он посмотрел на меня. — Значит, кое-что я всё-таки забыл.

— Я выбрала ту комнату.

— Надеюсь, не только из-за кассеты.

— Она привлекла внимание первой.

На этот раз я улыбнулась ему, не отводя взгляда.

Касиан поставил передо мной тарелку с нарезанным хлебом. От свежего мякиша пахло так сильно, что я только сейчас почувствовала голод. Рядом он положил варёные яйца, а когда бульон согрелся, налил его в керамическую кружку.

— Спасибо большое, отец.

Он поставил свою кружку напротив и остался стоять возле стола. Я тоже поднялась.

Касиан перекрестился, и я повторила его движение.

— Благослови, Господи, нас и эти дары Твои, которые мы принимаем от Твоей щедрости. Через Христа, Господа нашего.

Я тихо произносила молитву вместе с ним.

— Аминь.

Мы сели. Я обхватила горячую кружку ладонями, прежде чем сделать первый глоток.

— Отец, — произнесла я, ставя кружку на стол. — В письме вы просили привезти рабочие записи отца. О том образе, который он реставрировал здесь.

Касиан внимательно посмотрел на меня.

— Да. Вам удалось их найти?

— Только один листок.

Я слегка поджала губы.

— Отец хранил документы по каждой реставрации, от начала работ до конца. Расписывал каждый свой шаг. Но об образе, над которым он работал здесь, остался только листок с датами начала и окончания.

Священник вопросительно поднял брови, откинувшись на спинку стула.

— Возможно, остальные записи потерялись?

— Возможно.

Я провела пальцем по краю кружки. Папки я перебрала несколько раз.

— Могу я увидеть образ, который он реставрировал?

— Ваш отец работал над «Пьетой». Она находится в боковой капелле, слева от главного алтаря.

— Я её не заметила.

— Мы туда вчера не заходили. Если захотите, после обеда я покажу.

Я кивнула, слегка улыбнувшись.

Когда мы закончили с обедом, я помогла Касиану убрать со стола. Он несколько раз пытался забрать у меня посуду, но в итоге сдался.

Мы спустились обратно в храм. После обеда здесь было прохладно; я подтянула ворот куртки и пошла за Касианом мимо пустых лавок. Слева от пресвитерия темнела арка. Из главного нефа за ней была видна только часть стены и край резной рамы.

Касиан остановился у входа в капеллу и пропустил меня вперёд. Пахло воском. Свет из храма не доходил до небольшого алтаря, и мне пришлось подойти ближе, чтобы рассмотреть висевший над ним образ.

Богоматерь сидела, склонив голову над лежавшим у неё на коленях Христом. Синее покрывало почти сливалось с тёмным фоном. Из складок выступали её лицо, руки и бледное тело сына. Одной ладонью Мария поддерживала его затылок; другая лежала на груди, чуть ниже раны. Голова Христа запрокинулась, губы оставались приоткрытыми. Рука свисала с её колен, и пальцы почти касались земли.

Я остановилась перед алтарём. На лице Марии не было ни крика, ни обращённого к небу взгляда. Она смотрела на сына. Казалось, нижняя губа вот-вот дрогнет — художнику удалось передать это несколькими тонкими мазками. Я наклонила голову, разглядывая тень под её подбородком, затем снова вернулась к руке.

Пальцы бережно придерживали его голову, будто ему всё ещё могло быть неудобно.

— Ваш отец совершил здесь настоящее чудо ещё до того, как пришёл огонь.

Касиан стоял рядом, чуть позади. Я посмотрела на него, потом снова на образ. Отец работал здесь, перед этой доской. Снимал потемневшее покрытие, укреплял то, что могло осыпаться. Я знала его движения, но сейчас почти не находила следов вмешательства. Хотелось подойти ещё ближе и рассмотреть всё при хорошем свете.

— В семьдесят первом году, когда костёл горел, пламя не добралось до этого крыла, — продолжил Касиан.

— Говорят, ветер резко переменился, когда огонь уже подбирался к капелле. Местные старики до сих пор крестятся, проходя мимо. Они верят, что «Пьета» сама оттолкнула от себя пламя.

Он ненадолго замолчал. Я следила за складкой покрывала, уходившей под локоть Марии. Даже в полумраке различался переход от синего к почти чёрному.

— Мне хочется думать, что огонь пощадил её не случайно. Ваш отец вложил в эту работу столько смирения и света, что у пожара просто не поднялась рука сожрать такую истину.

Я перестала разглядывать складки.

Касиан поднял глаза к образу.

— Для нашего прихода она — одна из немногих вещей, сохранившихся от прежнего, допожарного костёла. Когда руки опускаются, я прихожу сюда. Она напоминает мне, что тьма никогда не забирает всё до конца.

Я слушала его, не отрывая взгляда от руки Богоматери. Ещё минуту назад мне хотелось спокойно постоять здесь, найти что-нибудь знакомое в работе отца. Теперь пальцы сжимали ремень сумки так сильно, что край врезался в ладонь.

— Пожар не тронул её, потому что огонь не добрался до этого придела, отец Касиан. Вы сами сказали: переменился ветер.

Он повернулся ко мне.

— Я знаю, как это звучит для вас…

— А если бы она сгорела? — перебила я. — Это означало бы, что отец вложил в неё недостаточно смирения?

Касиан замолчал. Вопрос прозвучал резко, громче, чем следовало говорить в маленькой капелле. Я услышала это сама, но смягчать его не хотелось.

— Мой отец безупречно владел своим делом. Он мог неделями работать над участком размером с ноготь. Переделывать собственную работу, если результат его не устраивал.

Я повернулась к образу и указала на ладонь Марии, поддерживающую затылок Христа.

— Посмотрите на неё. На тени между пальцами, на этот край у волос. Он сохранил всё это. И мне не хочется слышать, что его работа уцелела благодаря тому, насколько чистой она была перед Богом.

— Я не хотел умалить его труд, Ноэми.

— Тогда не надо.

Слова вырвались прежде, чем я успела остановиться. Я отвернулась. Синее покрывало, лицо Марии, приоткрытый рот Христа — взгляд переходил с одного на другое, но сосредоточиться на живописи уже не получалось.

Касиан оставался рядом. Не осмелившись заговорить снова, и от этого молчания становилось ещё труднее.

— Вы ищете здесь Божий промысел. А для меня эта «Пьета» — напоминание о том, кем отец был до того, как его разум превратился в такой же обугленный пепел, как ваш образ Михаила.

На последних словах пришлось сглотнуть. Я отпустила ремень, почувствовав, как ноет ладонь, и повернулась к священнику. В полумраке его голубые глаза казались пугающе понимающими, но я упрямо выставила свои ментальные шипы.

— Он оставил здесь свой лучший кусок души. И если я возьмусь за второй образ, то ради него. Чтобы доказать самой себе, что его руки продолжаются в моих. А не ради спасения вашей паствы.

Касиан выдержал мой взгляд. На этот раз он не улыбнулся и не опустил голову.

— Ваш отец восстановил этот образ, — сказал он. — Люди приходят к нему до сих пор. Для них его работа значит больше, чем вы, возможно, готовы сейчас услышать.

Я сжала губы. Хотелось ответить, но пришлось бы снова говорить об отце, а я уже сказала слишком много.

Касиан отступил, освобождая проход к арке.

— Но решать, ради чего вам работать, я не вправе.

Я подхватила сползавшую сумку и первой вышла из капеллы. В главном нефе было светлее. Под ногами лежали цветные пятна от витражей, и я пошла по ним к ризнице, не оборачиваясь.

Вернувшись в ризницу, я поставила сумку на стол и достала отчёт Василе. После разговора в капелле хотелось сразу взяться за инструменты, сделать хоть что-нибудь. Я положила рядом чистый лист и несколько секунд смотрела на него, пока пальцы не перестали сжимать карандаш. Напротив фамилии Василе стояло: «Осетровый клей?» Вопросительный знак я обвела так сильно, что бумага продавилась.

Пока он там и останется.

С подготовкой клеевого раствора пришлось повозиться. Я освободила часть стола, достала тонкую защитную бумагу и небольшой реставрационный утюжок. Касиан предлагал принести расходные материалы, а я до сих пор не составила ему список.

Теперь хотя бы знала, что в него войдёт.

Для пробы выбрала небольшой участок возле утраты, отмеченной утром. До плеча Михаила пока не добраться: там слишком много поднятых чешуек, и одно неудачное движение могло потянуть за собой соседние.

Я придвинула стул и устроилась так, чтобы не держать руку на весу.

Подготовленная кисть замерла возле доски. Вчера я только предполагала, что этот грунт можно укрепить. Сейчас предстояло проверить.

Я начала с самого края выбранного участка, следя за его реакцией на состав. Отложила кисть, приблизила лупу. Краска не поползла, грунт не начал рассыпаться. Пока можно было продолжать.

Работала через защитную бумагу, понемногу, постоянно останавливаясь для проверки. Поднятый край постепенно становился ровнее. Захотелось чуть усилить нажим, закончить быстрее.

Я убрала инструмент.

Вот так и теряют живопись. Когда кажется, что всё уже получается.

Защитную бумагу оставила на месте. Проверять прочность соединения сейчас было рано; к этому участку нужно вернуться после высыхания. Я записала, что сделала, и отдельно отметила время.

Потом посмотрела на вопросительный знак.

Стирать его не стала. Рядом дописала: «Первая проба — без видимого ухудшения. Проверить завтра».

На другом листе начала составлять список для Касиана. Бумага, дополнительные кисти, материалы для следующих проб. По мере работы список становился длиннее.

Я остановилась над последней строкой.

Он ведь просил перечислить всё это ещё утром. Тогда я собиралась назвать только то, что понадобится для обследования.

Теперь записывала то, с чем буду работать дальше.

За тяжёлой дверью уже заканчивалась вечерняя месса. Голос Касиана доходил до меня едва слышно, иногда к нему присоединялись ответы прихожан. После разговора возле «Пьеты» он пригласил меня прийти, но я так и осталась в ризнице. Надеюсь, ему не покажется, что я всё ещё злюсь.

Я закрыла флаконы и собрала инструменты на свободном краю стола. Документы сложила по порядку, оставив сверху сегодняшние записи и список материалов. Затем закрепила белую ткань на станке так, чтобы она не касалась живописи.

За окном уже стемнело. Я включила настольную лампу. Тёплый оранжевый свет лёг на бумаги, высветил потёртости столешницы и отразился в стекле. Теперь вместо леса за окном виднелась комната и я сама, сидящая над исписанными листами.

Палец постукивал по дереву. Я перебирала слова, которыми скажу Касиану, что берусь за реставрацию. Назвать срок пока не могла. Даже приблизительный. Мне не хотелось, чтобы он услышал в моём согласии обещание, которого я не давала.

— Ноэми.

Я обернулась. Касиан стоял на пороге, держа в руке чашку. Дверь за его спиной оставалась приоткрытой; из храма тянуло прохладой и остывшим воском.

— Это входит у вас в привычку, — улыбнулась я, поднимаясь.

Он усмехнулся и протянул мне чай. Аромат ромашки, мяты и мёда коснулся носа. Я поднесла чашку ближе и глубоко вдохнула.

— Мне кажется, это хорошая привычка. — Он слегка улыбнулся и перевёл взгляд на станок, где под белым саваном угадывались очертания ростового образа. Ждал моего вердикта.

Я опустила чашку на стол. В свете лампы чай казался почти янтарным; над ним ещё поднимался тонкий пар. Список материалов лежал под моей ладонью. Я разгладила загнувшийся угол листа, прежде чем поднять глаза на Касиана.

— Я возьмусь, отец.

Он повернулся ко мне, и улыбка медленно вернулась на его лицо.

— Но сначала придётся укрепить то, что ещё держится, — добавила я, прежде чем он успел ответить. — До расчистки самых повреждённых участков мы доберёмся не сразу. И сколько времени понадобится, я пока не скажу.

Я протянула ему список.

Касиан принял лист, но взгляд его оставался на мне.

— Вы думаете, его можно восстановить?

В его голубых глазах было столько надежды, что я на секунду пожалела о своей поспешности.

— Я думаю, здесь ещё есть что спасать.

Он медленно кивнул, опустив глаза к списку.

— Я рад, что вы не отступили.

Я взяла чашку и сделала осторожный глоток. Чай обжигал губы. Взгляд снова задержался на белой ткани.

— Отец Касиан… Кто-нибудь в деревне ещё помнит моего отца?

Священник поднял глаза от листа.

— Попробуйте поговорить с Дору. В те годы он жил здесь и помогал при храме. Возможно, что-нибудь расскажет.

Я выпрямилась.

— Как его найти?

— Он приезжает раз в неделю навестить сестру. Я запишу вам его домашний номер.

— Спасибо, отец.

Я снова поднесла чашку к губам. Сколько часов мы провели в машине, а я даже не подумала спросить, знал ли он отца. Тогда мне хотелось только, чтобы дорога скорее закончилась.

Касиан аккуратно сложил список материалов.

— Давайте я провожу вас до плебании, Ноэми. Уже поздно.

Глава 3

10 октбря 2000 год.

Бледный осенний свет проникал в ризницу. Я поставила на стол небольшой серый термос.

На часах было семь утра. Я пришла пораньше, чтобы не пробираться к кабинету во время утренней мессы. За дверью уже слышались шаги Касиана, который готовился к службе. Из храма тянуло ладаном.

Вчера по дороге до плебании мы не обмолвились ни словом. Каждый оставался в своих мыслях. Я хотела извиниться за слова перед «Пьетой», но так и не решилась. А стоило ли вообще?

— Сосредоточься, Ноэми.

Я разложила инструменты на столе, проверяя, всё ли на месте. Носок ботинка задел что-то под столом.

— Что это?

Наклонившись, я увидела небольшую коробку с прикреплённой запиской.

«Ноэми, я постарался найти всё, что вы написали. Надеюсь, это поможет вам в работе».

Я открыла коробку. Всё, что я просила, было аккуратно сложено внутри. Когда он успел? Вчера он проводил меня около девяти вечера. Я провела пальцем по сгибу записки и положила её рядом с блокнотом. Его желание восстановить образ не было просто словами.

Сняв со станка ткань, я придвинула лампу к участку, который укрепляла вчера. За ночь защитная бумага высохла и плотно прилегла к поверхности. Я надела лупу и, осторожно размягчив клей, начала освобождать небольшой фрагмент.

Под бумагой показалась краска. Я отвела лампу в сторону, рассматривая поверхность в скользящем свете. Край, который вчера приподнимался над грунтом, лежал ровно. Вдоль трещины не появилось новых утрат.

Я наклонилась ближе.

Держится.

Несколько секунд я просто смотрела на этот участок, потом невольно улыбнулась.

— Получилось.

Голос прозвучал громче, чем я собиралась. Я оглянулась на дверь, словно Касиан мог услышать меня из храма, и снова повернулась к доске.

В блокноте рядом со вчерашней записью добавила результат проверки. Теперь можно было продолжать.

Я придвинула стул к нижней части образа. Здесь, слева, над обугленным краем рамы, сквозь потемневшее покрытие угадывались округлые очертания. Облака. Пока почти невозможно было различить, где заканчивался один мазок и начинался другой.

Рама осыпалась от любого неосторожного касания, поэтому я устроилась так, чтобы не задевать её ни рукавом, ни коленом. Разложила рядом чистые тампоны, открыла рабочий раствор и сверилась с утренними отметками. Выбранный фрагмент держался крепче соседних.

Первое касание оставило на вате тёмный след. Я повернула палочку, проверила поверхность под лупой и взяла новую. На этом участке покрытие поддавалось медленнее, чем на вчерашней пробе. Приходилось останавливаться, менять тампон, вновь приближать лампу.

За дверью началась месса. Голос Касиана проходил сквозь дерево приглушённо; слов я почти не различала. Прихожане ответили ему, и я на мгновение замерла с палочкой в руке.

Потом снова наклонилась к образу.

Под тёмным слоем проступил холодный серо-голубой цвет. Ещё несколько осторожных движений открыли светлый изгиб облака. Я проследила его взглядом: мягкий мазок уходил в тень, а рядом лежал другой, более плотный, почти белый.