Ладан и пепел

Касиан повернул ко мне голову. Я ещё несколько шагов смотрела под ноги, подбирая слова.

— Но ведь иногда бывает и наоборот, отец Касиан. Человеку тяжело первому очистить своё сердце в полной темноте. Нужно за что-то уцепиться взглядом.

За деревьями наконец показалась колокольня. Я задержала на ней взгляд и поправила сползавшую сумку.

— Мой отец верил, что реставрация — тоже своего рода служение. Мы возвращаем святыням их прежний облик ради людей, которые будут на них смотреть. Может быть, если прихожане увидят, что Михаил пережил огонь и его крылья снова различимы… им станет хотя бы немного легче.

Я посмотрела на Касиана.

— Если ждать, пока у всех пройдёт обида, образ так и останется под копотью.

Глава 4

18 октября 2000 года.

Утреннее солнце освещало поляну, над деревней ещё держался лёгкий туман. Пока я поднималась к церкви, дыхание выходило короткими облачками пара. Я глубже спрятала подбородок в ворот куртки и перехватила ремень сумки.

Двери костёла были открыты. Изнутри доносились негромкие голоса и шорох передвигаемых скамеек. До начала мессы оставалось совсем немного.

Я задержалась у входа. Последние дни я всеми силами избегала служб: приходила пораньше, уходила позже, оставалась в ризнице, пока за дверью звучали молитвы. Но сегодня был не такой день.

Закрыв глаза, я медленно выдохнула и вошла. Опустила кончики пальцев в холодную воду кропильницы, перекрестилась и прошла к последней скамье. Впереди сидело всего несколько человек. Никто не обернулся.

Сегодня на Касиане был красный орнат. Когда он повернулся от алтаря, золотая вышивка на груди ненадолго поймала свет свечей. Я поднялась вместе с остальными, придерживая ладонью край скамьи.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

— Аминь.

Касиан перекрестился и посмотрел на собравшихся.

— Господь с вами.

— И со духом твоим, — ответила я вместе с несколькими голосами впереди.

Его бархатистый голос отражался от каменных стен, заполняя почти пустой храм.

— Сегодня мы празднуем память святого Луки, евангелиста. Принесём Господу наши молитвы и вспомним тех, кому особенно необходима Его милость.

Лука.

Я знала, какой сегодня день, но всё равно опустила глаза.

Месса продолжалась. Я садилась и вставала вместе с прихожанами, стараясь слушать, но имя отца уже не выходило из головы. Во время чтения Евангелия Касиан чуть склонился над книгой.

— Идите! Я посылаю вас, как агнцев среди волков.

Я подняла взгляд. Он читал дальше, а я почему-то ещё несколько секунд ждала продолжения именно этих слов.

После Евангелия мы сели. Касиан ненадолго замолчал, прежде чем начать проповедь.

— Предание изображает святого Луку живописцем. Но прежде всего он оставил нам свидетельство о Христе. В его Евангелии мы особенно часто встречаем людей, которых отвергли другие: больных, бедных, грешников. Для каждого из них находится место рядом с Господом.

Я слушала, сцепив руки на коленях. За боковой аркой оставалась «Пьета». Отсюда её не было видно, но я помнила ладонь Марии под затылком сына и его безвольно опущенные пальцы.

Позднее мы снова поднялись для общей молитвы. Прошения сменяли друг друга; прихожане отвечали негромко, почти в один голос. Я перебирала пальцами край рукава, вытягивая из шва короткую нитку.

— Помолимся также об умершем Луке, который трудился в нашем храме, восстанавливая образ Богоматери. Да простит Господь его грехи и примет его в Своё Царство.

Пальцы замерли.

Касиан не посмотрел на меня. Он оставался у амвона, и от этого происходящее вдруг стало ещё труднее вынести. Отец больше не был только моим воспоминанием. Здесь произнесли его имя. Здесь о нём помнили.

— Просим Тебя, услышь нас, — ответили впереди.

Я открыла рот, но смогла только беззвучно повторить последние слова. В горле уже стоял комок. Я сглотнула, надеясь, что он исчезнет, и крепче сжала руки.

Общая молитва закончилась. Прихожане садились на свои места, Касиан приступил к подготовке даров. Я взяла сумку и прошла вдоль стены к ризнице, не поднимая глаз.

Когда дверь кабинета закрылась, я прижалась к ней спиной. Сумка соскользнула с плеча и глухо ударилась о пол.

— Папа…

Слово застряло в горле. Я зажмурилась, но слёзы всё равно выступили из-под век. Хотелось сглотнуть, вдохнуть до конца, хотя бы отойти от двери — ничего не получалось.

— Успокойся, Ноэми, — попыталась выговорить я.

Пальцы сжались в кулаки. Я почувствовала, как ногти давят на ладони, разжала руки и прижала их к прохладному дереву за спиной. Сердце билось всё быстрее. За дверью продолжалась служба; знакомый голос Касиана доходил сюда приглушённым, и я пыталась следить за ним, но слова теряли смысл.

Я выдохнула слишком резко и закашлялась.

— Domine Iesu Christe…

Первые слова прозвучали почти неслышно. Я открыла глаза и попыталась произнести следующую часть.

— Fili Dei…

Вдох получился коротким, неровным.

— Miserere mei, peccatricis…

Я повторяла эту молитву каждый раз, когда разум начинал паниковать и биться о стены. Делила её на короткие отрезки, произносила один, прежде чем перейти к следующему. Иногда слова оставались только словами. Сейчас мне нужно было хотя бы удержаться за них.

Domine Iesu Christe. Fili Dei. Miserere mei, peccatricis.[7]

Я повторила ещё раз, вытирая щёки рукавом. Дышать всё ещё было тяжело, но теперь я могла отойти от двери.

Окно оставалось закрытым. Я подошла к нему, неловко нащупала защёлку и распахнула форточку. В лицо пахнуло холодным воздухом. Я наклонилась ближе, подставляя ему мокрые щёки.

Порыв ветра подхватил край лёгкой ткани, которой я вчера накрыла образ. Полотно скользнуло по раме и упало на пол. По щеке скатилась последняя слеза. Я сбросила куртку на стул и вытерла рукавом свитера мокрые щёки. Прикусив щёку изнутри, посмотрела на образ.

Отец бы сказал, что надо собраться и работать. Наверное.

Я подняла ткань с пола, сложила её и отнесла на стол. Сумку поставила рядом. Пока доставала инструменты, пальцы ещё плохо слушались: футляр с линзой выскользнул из руки, покатился по столешнице и остановился возле термоса.

— Соберись.

Я убрала волосы, надела лупу и придвинула лампу. Образ стоял на станке чуть отклонённым назад. В косом свете хорошо просматривался участок у нижнего края, над которым я работала последние дни: серо-голубое облако и часть светлой складки. Между ними ещё тянулась тёмная полоса спёкшегося покрытия.

Я сверилась с записями и осмотрела укреплённые места. Края чешуек оставались на месте. Можно было продолжать.

Первые движения давались тяжело. Приходилось отводить руку, ждать, пока она перестанет дрожать, и только потом снова приближать инструмент к доске. Я работала на маленьком участке, размягчая остатки покрытия и снимая их под увеличением. После каждого касания проверяла тампон, меняла его, возвращалась к тому же месту.

Постепенно под тёмным слоем проступил изгиб облака. Тонкий белёсый мазок уходил в холодную синеву и почти терялся возле края складки. Я передвинула свет, чтобы рассмотреть переход, и впервые за утро смогла выдохнуть без усилия.

Здесь всё было понятно. Где остановиться, куда направить свет, что проверить перед следующим движением.

За дверью закончилась месса. Послышались шаги, скрип скамеек, чей-то кашель. Я прислушалась, но вскоре снова наклонилась к образу. Когда подняла голову в следующий раз, в храме уже было тихо.

Я записала результат и продолжила.

Сняла ещё немного потемневшего покрытия вдоль складки. Отступила, посмотрела без увеличения. Переход между расчищенным участком и чёрной коркой теперь казался слишком резким. Хотелось продвинуться чуть дальше, хотя бы до следующего изгиба.

Только здесь.

На столе постепенно скапливались использованные тампоны. Я переставляла лампу, меняла инструменты, возвращалась к доске. Однажды пришлось несколько раз перечитать собственную запись: я не помнила, успела ли отметить последний участок. Поставила рядом короткую черту и снова взяла скальпель.

Когда я наконец посмотрела на часы, было уже начало третьего.

Обед.

Контейнер лежал в сумке, рядом с дневником. Я даже потянулась к ней, но остановилась, заметив под лампой тонкую полоску покрытия, оставшуюся у края облака. Её можно было убрать сейчас и закончить участок целиком.

Я стянула перчатки и налила себе чай. Он давно остыл. Сделала несколько глотков, поставила крышку термоса на стол и вернулась к станку.

Поесть можно после.

Шея затекла, между лопатками тянуло. Я распрямилась, покрутила плечами и опять наклонилась. Край корки поддавался не так легко, как соседние участки. Я отложила скальпель, сменила тампон и подождала, следя за поверхностью через лупу.

Нужно было дать себе перерыв. Я знала это ещё до того, как рука снова потянулась к доске.

Но под остатками покрытия уже угадывалось продолжение белого мазка. Совсем рядом. Я могла его открыть.

Слёзы высохли, горло больше не сжималось. Мысль об отце возвращалась только тогда, когда я отступала от станка, поэтому я старалась не отступать.

Ещё немного.

Я подхватила пинцетом крошечный фрагмент размягчённой корки. Он отделился не полностью, и я торопливо поменяла инструменты в руках, не отрывая глаз от участка.

Подушечку пальца кольнуло.

— Ай.

Я замерла и отвела скальпель. На коже не было заметного пореза — только маленькая красная точка, как после укола в процедурном кабинете. Пока я смотрела на неё, точка налилась крошечной каплей.

Надо было сразу убрать руку.

Я повернула её, собираясь дотянуться до салфетки, но капля уже сорвалась с пальца.

И упала на образ.

— Нет, нет!

Я положила инструменты и отвела пораненную руку подальше от доски. Капля лежала на остатке потемневшего покрытия, совсем рядом с расчищенным участком.

Только бы не затекла в трещину.

Я взяла со стола впитывающую бумагу и осторожно поднесла её уголок к краю капли. Бумага сразу окрасилась красным. Я убрала её, взяла чистый кусочек и повторила движение, стараясь не коснуться поднятых краёв краски.

Палец снова защипало. Я отступила к столу, прижала к нему салфетку и несколько секунд стояла неподвижно, глядя на станок.

Всё утро проверяла каждый тампон. Следила за каждым движением. И сама же капнула кровью на образ.

— Отлично, Ноэми.

Я заклеила палец пластырем, надела свежие перчатки и вернулась к доске. Придвинула лампу, посмотрела на участок через лупу. У края трещины ещё блестел крошечный влажный след. Я подхватила его новым уголком бумаги и снова проверила поверхность, изменив направление света.

Видимой красноты больше не осталось.

Я ещё некоторое время рассматривала это место, не решаясь отойти. Затем записала в блокнот, куда попала капля и что я сделала. Последнюю строчку пришлось перечеркнуть: почерк был почти неразборчивым.

Скальпель остался лежать на столе. Я закрыла флаконы, стянула перчатки и села на стул, тяжело откинувшись на спинку. Дверь в ризницу тихо приоткрылась. Скрипнули половицы, и я обернулась на стуле. На пороге стоял Касиан с небольшим подносом. Он задержал на мне взгляд, затем едва заметно улыбнулся.

— Не стоило, отец.

Я встала и подошла к нему. Над чашкой поднимался пар; рядом лежало несколько ломтиков свежего хлеба. От его запаха вдруг стало понятно, насколько я голодна.

— Я заметил, что вас сегодня не было на обеде во дворе.

Касиан протянул поднос. Я подхватила его снизу, и наши пальцы встретились под краем. Его кожа оказалась тёплой, чуть шероховатой. На указательном пальце виднелась тонкая царапина.

Он опустил взгляд к нашим рукам. Всего на секунду мы оба замерли, продолжая держать поднос. Я потянула его на себя, разрывая прикосновение.

— Почему вы… — Касиан осёкся и повернулся к образу. — Не стоит пропускать обед, Ноэми. Даже если работа хорошо идёт.

Я поставила поднос на свободный край стола, подальше от инструментов.

— Сегодня я заработалась.

Обхватила чашку ладонями. Керамика была горячей, но убирать руки не хотелось.

— Сегодня день святого Луки, — негромко произнёс он.

Я провела большим пальцем по краю чашки.

— Вы молились о Луке.

Касиан повернулся ко мне. Я встретилась с ним взглядом, хотя ещё секунду назад собиралась просто поблагодарить за суп.

— Для этой деревни он просто реставратор, который когда-то уехал. Но для меня…

Пришлось остановиться и сглотнуть.

— Это первый праздник святого Луки, который я встречаю в полном одиночестве.

Чашка согревала пальцы. Я посмотрела на поднос, на хлеб, аккуратно накрытый салфеткой, и неловко усмехнулась.

— И этот суп, кажется, единственное хорошее, что случилось со мной за весь день.

— Его здесь помнят, Ноэми, — ответил Касиан.

Я опустила глаза. Слова о деревне прозвучали несправедливо: Дору ведь вспомнил имя отца раньше, чем я успела его произнести.

Касиан посмотрел на образ, затем снова на меня.

— Труд реставратора — это тоже молитва. Но сейчас отложите его ненадолго. Суп остынет.

В уголках его глаз собрались маленькие морщинки. Я сделала осторожный глоток. Горячий бульон согрел горло, и плечи понемногу начали расслабляться.

Он отошёл к станку, оставляя мне место у стола. Несколько секунд я смотрела ему в спину, собираясь с духом.

— Отец…

Касиан обернулся.

Я поставила чашку. Почему-то спросить об этом оказалось почти так же трудно, как заговорить об отце.

— Как топить печь?

Касиан присел перед печью в плебании. Я устроилась на стуле рядом, нервно покручивая край рукава. Пока мы шли от костёла, я почти убедила себя, что зря спросила. Теперь оставалось сидеть и смотреть, как он открывает дверцу.

— Ноэми, как вы здесь спали всё это время?

Он оглянулся на меня и слегка повёл плечами, будто только сейчас почувствовал, насколько в доме холодно.

Я поджала губы. Последние ночи приходилось ложиться в тёплых штанах и кофте, натягивать одеяло почти до носа, а утром подолгу собираться с силами, прежде чем вылезти из-под него.

— Я подумала, что будет неловко спрашивать, как топить печь.

— Почему?

Касиан взял несколько тонких щепок. Я следила за его руками, стараясь запомнить, что он делает.

— Мне казалось, это должен уметь каждый.

Он негромко рассмеялся.

— Я впервые самостоятельно растопил печь в двадцать семь лет.

— Правда?

— До этого как-то обходился.

Он уложил бумагу и щепки, проверил тягу и зажёг спичку. Пламя пробежало по краю старой газеты. Касиан некоторое время наблюдал за ним, прежде чем продолжить.

— Я вырос в городе, Ноэми. Выучился на финансиста, работал в компании отца. До двадцати пяти лет посуду за мной почти всегда мыл кто-нибудь другой.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Простите, отец, но что-то не сходится.

— Что именно?

Он поднялся, отряхивая ладони. Чёрное прямое пальто, выглаженная рубашка, белая колоратка. Я вспомнила, как он сгребал листья между могилами, наклонившись над старой плитой, и как без всякого смущения искал, куда убрать книги со стула, когда приглашал меня на обед.

— Вы каждый день работаете в саду. Убираете кладбище, следите за церковью…

— Пришлось многому научиться.

Касиан придвинул второй стул, но прежде чем сесть, ещё раз показал мне, что нужно проверять перед растопкой. Я наклонилась ближе, стараясь ничего не упустить.

— И вот эту заслонку нельзя закрывать, пока угли полностью не прогорят, — добавил он. — Это важно.

Я кивнула.

— Я боялась угореть.

Он посмотрел на меня уже без улыбки.

— Тогда тем более стоило спросить. А мне — показать вам всё ещё в первый вечер.

Бумага постепенно оседала. Огонь добрался до щепок, и в печи затрещало. Я вытянула ноги к теплу, хотя пол под подошвами оставался холодным.

— А чем вы занимались до службы? — спросила я. — Кроме работы в компании отца.

Касиан сел рядом, положив ладони на колени.

— После компании я отправился в большое путешествие.

Последние слова он произнёс по-английски. Так свободно, что я не сразу поняла, отчего знакомая фраза вдруг прозвучала иначе.

— Вы сейчас…

Он повернулся ко мне и улыбнулся.

— Вы так удивились.

— Простите. Просто неожиданно.

Я почувствовала, как теплеют щёки, и отвела взгляд к печи.

— Вы путешествовали по США?

— Да. Именно там я встретил человека, который помог мне прийти к Богу.

Касиан поднялся и подошёл к печи. Некоторое время возился с дровами, а я ждала продолжения, уже забыв про рукав в своих пальцах.

— Как он вам помог?

Он прикрыл дверцу и задержался возле неё. Прежде чем ответить, провёл ладонью по колену пальто, стирая светлую полоску пыли.

— Он не читал мне проповедей, Ноэми.

Касиан снова перешёл на английский. Теперь я слушала внимательнее, замечая, как легко он подбирает слова.

— Мне было двадцать пять. Я прилетел в Бостон. До этого успел поработать, заработать деньги и окончательно перестать понимать, зачем каждое утро встаю с постели. Думал, если уеду достаточно далеко, что-нибудь изменится.

— И изменилось?

— Не сразу.

Он вернулся к стулу, но садиться не стал.

— Того человека звали отец Томас. Он служил в небольшом приходе на окраине города. Однажды я пришёл к нему и спросил, зачем Богу все эти свечи, обряды и поклоны. Кажется, мне очень хотелось с кем-нибудь поспорить.

Я невольно улыбнулась.

— Что он ответил?

— «Касиан, Богу не нужны наши свечи. Они нужны тебе. Чтобы в полной темноте ты видел, куда делать следующий шаг».

В печи щёлкнуло полено. Я перевела взгляд на дверцу, за которой разгорался огонь.

— И этого оказалось достаточно?

— Одной красивой фразы? Нет.

Он усмехнулся и наконец сел.

— Но я пришёл снова. А потом ещё раз. Отец Томас разговаривал со мной, даже когда я был совершенно невыносим. Не требовал немедленно стать другим человеком. Со временем я начал понимать, что хочу вернуться не только в его приход.

Я повернулась к нему.

— Вы уже тогда решили стать священником?

— Нет. К этому я пришёл позже. И не по тому расписанию, которое когда-то составил для себя.

Он посмотрел на огонь.

— Я выбрал этот путь осознанно, Ноэми. Но прежде пришлось признать, что прежних планов мне больше недостаточно.

Я замолчала. Под ногами понемногу становилось теплее; можно было перестать прятать ладони в рукавах. Я расправила пальцы и заметила, что снова цепляю ногтем край пластыря.

Касиан тоже молчал. После его рассказа почему-то стало труднее удерживать собственные слова.

— Знаете, отец… Последние месяцы вера даётся мне тяжело.

Он повернулся ко мне, и я тут же пожалела, что начала. Но остановиться теперь означало оставить самое важное невысказанным.

— После того как папа умер, мне кажется, что-то ушло вместе с ним. Я всё время пытаюсь понять, что именно. И иногда думаю… возможно, это была вера.

Касиан не ответил сразу. Я опустила глаза к своим рукам.

— Я прихожу на мессу и повторяю молитвы, которые он учил со мной в детстве. Пальцы сами крестятся перед Евангелием. Я знаю, когда вставать, когда опускаться на колени. Помню слова.

Я разгладила отклеившийся уголок пластыря.

— Но ничего не чувствую.

От печи уже шло тепло, а меня снова знобило. Хотелось натянуть рукава на ладони и сказать, что я просто устала.

— Сегодня я стояла перед образом и думала: а если под этой коркой ничего нет? Если я сниму всё, что ещё держится, и останется только обугленное дерево?

Я подняла на него глаза.

— Мне страшно, что со мной произошло то же самое.

Некоторое время слышался только огонь. Касиан смотрел на меня серьёзно, без той мягкой улыбки, к которой я успела привыкнуть.

— Вы читали Иоанна Креста?

Я покачала головой.

— У него есть образ тёмной ночи души. Он пишет о вере, которая больше не даёт человеку привычного утешения.

— И когда это проходит?

Вопрос вырвался быстрее, чем я успела его обдумать.

Касиан медленно выдохнул.

— Я не знаю, Ноэми.

Я посмотрела на него. Почему-то именно этого ответа не ожидала.

— И не стану говорить, что знаю, зачем вам выпало всё это пережить, — продолжил он. — Но отсутствие утешения ещё не означает, что вам больше не к кому обращаться.

Я снова опустила голову. Говорить оказалось гораздо легче, чем выдерживать после этого чужое внимание.

Рядом зашуршала ткань. Касиан поднялся и подошёл к моему стулу. Я заметила его руку раньше, чем подняла глаза: он положил ладонь на высокую деревянную спинку, возле моего плеча. До меня не дотронулся, но я всё равно замерла.

Пахло шерстью, остывшим ладаном и дымом, оставшимся на его пальцах после растопки.

— Лука оставил здесь свой свет, — негромко сказал он. — А ты привезла сюда свой.

Я перестала теребить пластырь.

Он впервые сказал мне «ты». Не поправился, и я тоже ничего не сказала.

— Мне кажется, в этой работе ты ищешь не только краску, Ноэми. Ты ищешь то, что осталось от отца. Но здесь есть и твои руки, твои решения.

Я смотрела на его ладонь рядом со своим плечом.

— Я очень хотел бы, чтобы эта работа помогла тебе вернуть хоть что-нибудь из того, что ты потеряла.

VISIO I

Накинув толстую коричневую куртку, я открыла тяжёлую деревянную дверь и вышла из плебании. Солнце уже зашло за горизонт. Ветер шевелил листья у крыльца, забирался под воротник. Я поёжилась, обхватила себя руками и огляделась. Касиан сказал, что посадил мяту возле забора. Нужно было только сорвать несколько веточек и вернуться в дом.

Я сбежала со ступенек к ограде. Внизу уже почти ничего не было видно: кусты сливались с травой, приходилось раздвигать их руками и наклоняться ближе. Каждый шорох заставлял прислушиваться, хотя я сама же задевала сухие листья рукавом.

— Где же ты?

Я перебрала несколько веточек, растёрла лист между пальцами и поднесла руку к лицу. Пахло сырой зеленью. Мяту я бы узнала сразу.

Над головой громко каркнуло. Я резко выпрямилась, прижав руки к груди. Над домом пролетела ворона.

— Просто ворона, Ноэми… — Я выдохнула и опустила руки. Глупо было так пугаться птицы возле леса.

Я снова наклонилась к забору, раздвинула кусты чуть дальше. Ветка зацепилась за рукав; пришлось осторожно освободить ткань, прежде чем продолжить поиски. Мяты всё равно не было. Может, я не так поняла Касиана? Посмотрела вдоль ограды, пытаясь вспомнить, куда именно он показывал.

Ворона вновь пролетела над крышей и каркнула.

— Да что с вами…

Я выбралась из зарослей, отряхивая руки. Листья зашелестели сильнее. Холод пробрался под куртку, и я двинулась к крыльцу. Но издалека донеслось ещё несколько криков, и я остановилась, вглядываясь в небо.

Впереди показалась чёрная туча. Она приближалась слишком быстро. Я прищурилась, пытаясь разглядеть её на фоне ещё светлой полосы над горизонтом. Ветер усиливался, вместе с ним нарастало карканье. Край тучи дрожал, распадался на мелкие чёрные точки и снова смыкался.

У меня перехватило дыхание.

Это были вороны.

Они летели прямо к дому одним большим облаком. Врезались друг в друга, сцеплялись, падали вниз. Я смотрела, как одна птица налетела на другую, как обе исчезли под крыльями остальных. Почему они не сворачивают?