Время собирать камни. Часть первая

Глаза Петра были безумными, злыми. У Ольги сердце из груди от страха чуть не выскочило. Свой взгляд она потупила и промолчала. Ладно бы ей страдать ... Так невинная душа в ней зародилась. А ежели и дитё в чём перед Петькой виновато будет?

В Ленинграде Пётр снял у одинокой старушки комнату. Полуглухая она была и полуслепая. Квартирка её неподалёку от рынка находилась, что для Петра было очень удобно.

— Приберись тут, поесть сообрази. Буду поздно и не один. И смотри у меня. Без глупостей. Ежели что, из-под земли достану.

Показав Ольге свой внушительный кулак, Пётр вышел за дверь.

Девушка, встав возле маленького окошка, смотрела на тихо падающий снег. Кто бы мог подумать, что она из Михайловки да в Ленинград выберется. Только вот какой ценой ... Какой ...

Глава 11

Пелагея Морозова добралась в скит только к лету. Савелий, что подвязался работать у них, помог. Сам в скит не пошёл, попрощался и пошёл обратно по пыльной дороге-то.

Поджав губы и потуже затянув уголки чёрного платка, Пелагея ещё немного прошла одна и вышла из лесу к оживлённому подворью.

Будто другой мир тут был, не иначе. Людей много, и лица у всех добрые, светлые. Слёзы застыли в глазах у опустошённой от горя женщины.

— Мне бы Марью повидать? Не проводите меня к ней? — остановила Пелагея пробегавшую мимо девушку.

— От чего же не проводить? За мной следуйте. Изба Марьи вон за той деревянной часовенкой.

В избе у старушки было тихо и прохладно. Везде иконы, лампадка в тёмном углу горит ровным пламенем.

Сама Марья на постели лежит. Глаза прикрыты, будто спит крепко.

— Ульяшка, ты? — подслеповато щурясь, спросила она, едва услыхав скрип половиц.

— Я. Тут гостья к нам. Просится вас повидать.

Девушка поманила Пелагею в небольшую комнатку.

— Гостья? Откель явилась?

Негромко откашлявшись, Пелагея подошла ближе, на край постели старушки присела. Сестру мужа своего, уж покойного, она видала всего один раз. По молодости дело было. Марья ещё тогда свой путь выбрала, претерпев немало испытаний.

— Это я, Пелагея Морозова. Жена Фёдора. Вот ... Добралась до вас наконец-то. Дочку забрать хочу, внучкА или внучку. Кто родился у неё?

— Ульяшка, ты иди, иди — Марья слабо махнула рукой в сторону зардевшейся от волнения девушки.

Ульяне хотелось остаться. Да Марье разве можно перечить? Выбежав на улицу, девушка поспешила к себе. Душа не на месте теперь была. Что Марья скажет? Неужто отдаст?

Пелагея напряжённо смотрела в пол, не смея глянуть Марье в лицо.

— Сам-то Фёдор где? Почему без мужа к нам явилась? — стала допрашивать Марья. Слаба она стала, ещё с весны. Возраст уж. До ста лет дожить и не надеялась, а до семидесяти дожила. Всё повидать успела. И царя застать, и как всю семью потом свергли. Поняла одно за всю свою жизнь. Сколь власти человеку не дай, а всё мало будет.

— Убили мужа моего. Аккурат в тот день, когда в колхоз пошёл. Воевать он ни с кем не собирался, и раз уж такие законы пошли и жизнь поменялась, то ко всем остальным и собирался Фёдор примкнуть.

Пелагея утёрла шершавой ладонью слёзы с бледных впалых щёк.

— Расследовать стали, да никого не нашли. Подозревают Кирьяна Лыкова. Сбёг он вместе с сынком своим проклятущим. А жинка его из ума совсем выжила. Живёт на старой заимке, как отшельница, и зла всем желает. А ведь набожная была, и не подумаешь.

— Ежели любви на сердце ни к кому нет, окромя себя, то хоть весь лоб в усердной молитве расшиби, толку не будет. Фарисейство всё это, лицемерие напоказ. А Фёдора жаль. Помолюсь за душу его грешную сегодня. Ты располагайся покуда у нас, домой воротиться не торопись. Мне тебя тоже порадовать нечем.

Пелагея внутренне похолодела. Неужто Анфиска ребёночка потеряла?

— Дочь твоя умерла в родах. От неё дитё осталось. Девочка. Ты уж не серчай, мы ей сами имя дали - Любовь. Потому как от большой любви она родилась. Анфиса даже умерла с именем своего любимого на устах.

Пелагея не выдержала, резко отвернула лицо. Вот ещё и дочь потеряла. Совсем никого у неё не осталось. Внучка ... Так внучку эту до ума довести нужно. А хватит ли у неё сил и здоровья? Сама-то немолодая.

— Егор умер. В тюрьму перед этим попал. Анфиса так и не узнала об этом. Горемычная ... Оставила теперь дитё сиротой. Где похоронили хоть? Далеко? Сходить хочу, сердце и душа на части разрываются.

— Сходи, милая, сходи. Ульяшка тебя проводит. Разыщи её, она от меня недалеко живёт. Заодно на внучку глянешь. Она приглядывает за девочкой, мамку заменяет ей.

***

Ульяшка металась у себя по избе. То к одной колыбельке подбежит, то ко второй. Девочка сладко посапывала, а мальчонка не спал. Ну зачем мать Анфисы явилась сюда?

Они с Тихоном в город выбрались. Отдел актов гражданского состояния НКВД СССР зарегистрировал их брак. Ребёночек был на них записан. Сын. Васечка. Василий. А ну как Пелагея только взглянет на него и догадается?

Дверь тихо скрипнула, заставив Ульяшку вздрогнуть.

— Марья к тебе меня послала. На Любу посмотреть и к Анфисе на могилку сходить.

Устало Пелагея присела на лавку, покрытую покрывалом из лоскутков. Разрешения не испросила у девушки, в голове туман стоял ото всех событий. Не понимала Пелагея пока, как дальше ей жить, внучку воспитывать. Вернуться есть куда, дом же остался ей. Большой, добротный. Фёдор сам строил, работников нанимал.

На работу в колхоз берут. Хоть и мало что умела Пелагея, да долго ли научиться?

— На могилку провожу, как муж придёт мой — смущённо покраснела Ульяшка. Нервничала она, держа на руках ребятёночка.

— Твой? — кивнула на него Пелагея.

— Мой. Чуть позже Анфисы я родила — Ульяшка покачивала на руках Васечку, расхаживая с ним по избе. Мальчонка, будто чувствуя что, раскапризничался. Восемь месяцев стукнуло, уж большенький. Неужто родную кровь чует?

— Крупный малец будет — произнесла Пелагея и, поднявшись с лавки, к люльке с девочкой подошла. Долго смотрела на неё и, поджав губы, вздохнула:

— Копия Егорка Пахомов. Ничего от Анфисы не вижу в ней.

Девочка проснулась и, уставившись своими огромными глазками на бабушку, вдруг улыбнулась, ручонки подняла и загулила.

— Ой ли? Баушку свою неужто признала? — умилилась Пелагея — ну иди, иди, Любушка, ко мне. Видно, Господь меня для тебя и оставил на этой грешной земле-то. Всех забрал у меня. Будем вдвоём с тобой жить теперь.

Бережно прижав к себе девочку, Пелагея дала волю слезам.

***

Ольга, осторожно шагая по скользкой от недавно прошедшего дождя мостовой, возвращалась домой. Старушка-хозяйка попросила ей за хлебом сходить. Приболела она. А как ей откажешь? Собралась Ольга, пошла. Живот большой у неё уже был, рожать скоро.

Нежеланный ребёнок был, нелюбимый. Поначалу всё надеялась, что выкинет его. Ан нет, молодой её организм крепким оказался. Ну куда ей рожать-то? Живут с Петькой, как сожители. Не жена она ему, и он ей не муж. Стыдно, хоть правду и не знал никто.

Петька на завод куда-то смог устроиться, знакомствами обзавёлся. Хитрым он был, изворотливым. Притворяться умел, подстраиваться. Когда нужно и где нужно помалкивал. Отец его так и не объявился. И Ольгу это не могло не радовать. Страшный человек был Кирьян. Злой, жестокий. Одним взглядом убить мог.

О своём положении Ольга сообщила Петру. Скрывать не было смысла. Радости на его лице она не видала, но и руку на неё он больше не поднимал. Добытчиком он был хорошим. За комнату вовремя платил старушке, продукты приносил. Истинно порода Лыковых умеет в достатке жить, как заговорённые на богатство. Только счастья Ольге от этого мало. Любить эта порода не умела.

А ребёнок её с Петькой по рукам и ногам свяжет. Только было шанс забрезжил от Петра сбежать хоть на край света. А теперь куда ей? Младенец хоть и не желанный, а ведь не бросишь же.

Повзрослела Ольга враз, детство своё ещё там, в лесу, похоронила, как только Петька её силой взял. Ничего прекрасного в этом она не увидела, и о чём только мечтала раньше до дрожи в коленках? Правильно говорят: от любви до ненависти один шаг. Вот и жила Ольга теперь с ненавистью к Петьке. Больше и не мечтала она ни о чём. Запретила себе мечтать и как сложится её жизнь дальше уже не думала.

Едва войдя в квартиру, почувствовала Ольга, как что-то тёплое по ногам потекло. Испугалась, к старушке-хозяйке скорее в комнату поспешила.

-Так рожаешь ты. Ну-ка к соседке сходи, пускай проводит тебя до родильного дома. А муж твой вернётся с работы, так я ему всё расскажу. Иди, детка, иди.

На ватных ногах Ольга к соседке отправилась. Как рожает? Ещё же месяц ходить ей!

Глава 12

— Это кто ж у тебя на руках-то сидит?

Глафира обсмотрела Пелагею и девочку со всех сторон.

— Внученька это моя. Всё, что от Анфисы осталось. Забрала её от Марьи, будем жить-поживать. Вдвоём-то всё повеселее.

Глафира у них в колхозе самой старшей была над всеми доярками. Пелагею она поначалу насторожённо приняла, без особой охоты. Но председателю перечить разве будешь? Собрание собирали в правлении, обсуждали, голоса считали, принимать Пелагею в их артель или нет. При этом насупленный взгляд председателя был красноречивее всех слов и высказываний. Приняли в свои ряды Пелагею.

Она хоть и барствовала при муже своём, а нужда прижала, времена сменились, и сравнялась, как все стала. За глаза-то всё равно её "бояркой" звали.

Работы Пелагея не боялась. Руки крепкими были, пальцы цепкими. Для своих сорока пяти лет она внешним видом выделялась. Сразу видно было, что не из простого люда она произошла. Оттого бабы и злыми на неё были. А что? Вдовая, хороша собой.

Шушукались бабы за спиной Пелагеи и в общий коллектив принимать не хотели. А сама она к ним и не лезла. Гордая. Дело она своё знала, выполняла хорошо. Никто не придерётся.

Теперь вот внучку привезла.

— Тебе если что для внучки надо будет, так ты скажи, соберём — милостиво предложила Глафира. Ребятёнок любое чёрствое сердце смягчит, а тут сиротка. Вся деревня уж знала, что окромя как от Егорки Пахомова не могла Анфиса Морозова понести. Лыкова Кирьяна опасались всё. Это он ведь порешил Фёдора, боле некому. Но вроде как слухи ходили, что из их мест Кирьян исчез и вряд ли уже вернётся. Иначе мужики сами самосуд над ним свершат.

-Ничего не нужно, всё есть. Но коли чем поделитесь, не откажусь - степенно отвечала Пелагея, прижимая Любушку к себе. Родная девочка её, единственная отрада в этой беспросветной тьме. Всё, что сможет, даст для Любушки. И ласку свою, и заботу.

-Ты, Пелагея, теперь нас не дичись. А мужичок какой холостой к тебе посватается, нос-то не вороти. Одной тяжело тебе придётся. И по хозяйству, и так. Вон девчонку-то куда? Дома сидеть не будешь, рОстить тебе её надо как-то.

Пелагея кивнула в сторону подворья Василисы Игнатьевой.

-Вон Василиска присматривать согласилась. У самой семеро по лавкам, и мою прихватит.

-Ну как знаешь. То, что внучку на произвол судьбы не бросила, хорошо. Живите потихоньку. Даст Бог вырастет Любанька, будет тебе подспорье хорошее в глубокой старости. А ежели ещё и замуж удачно выйдет, так вдвойне радостней.

Глафира отправилась по пыльной дороге в контору. Жара стояла, солнце припекало так, что воздух обжигал лицо и руки. На следующий день рано утром, когда над полем ещё расстилался густой молочный туман, вышли все женщины в поле. До дождей успеть нужно было снопы собрать. Работали все слаженно, дружно. В перерывах на обед песни пели.

Особенно любила затянуть глубоким грудным голосом Пелагея. С надрывом пела, с душой. Будто через песню она всю свою боль могла передать об ушедшем муже и дочери. Вместе с ней затягивали и остальные, и не было в этот миг разделения меж ними. Все понимали, что тяжела женская доля и терять родных - что кусок от сердца оторвать.

Время шло, Любушка подрастала. Пелагея стала "своей" и уже не было былой скованности, да отчуждения. Работа от зари до зари, дома успевала с огородом возиться, да с внучкой время проводить. Сказки, былины всякие девочке сказывала, а та слушала и впитывала в себя красивый голос бабушки как губка.

Любознательная она росла, смышлёная. Порой Пелагея смотрела на девочку и черты Анфисы в ней видела, а иной раз посмотрит и думает: ну вылитый Егорка Пахомов.

Вечерами летом, бывало, тоска нападала. Люба только уснёт, а Пелагея за порог дома и всё ходит, ходит. Думает и так и эдак. Повадился к ней один мужичонка с разговорами захаживать. Уж она его и грубостью гнала, и молчанием. Вдовый он был, Фрол Тихонович-то, да без одной ноги. Потерял в Русско-японской войне. Не молодой уж был. Старше самой Пелагеи лет на пятнадцать. Глаза у него добрыми были, да речи ласковыми. Отгоняла его от себя Пелагея, а сама вся в сомнениях была.

Одной и вправду тяжело. Мужские руки завсегда в избе нужны. Но что же люди подумают? А Фёдор с Анфисой? Будто предаёт их память она, всё чаще думая про Фролку. И сама ведь не старая ещё, пятидесяти годков ещё и нет. А Любушка? Примет ли она дядьку чужого? Ведь только с бабушкой привыкла, да в семействе Василисы Игнатьевой с ребятишками её дружила.

Пока раздумывала Пелагея и сомневалась, ранним утром пронёсся по селу тревожный голос. Война.

***

Ульяшка вместе с сыном по ягоды ушла. Долго их не было. Любила она по лесу бродить, каждый листочек рассматривать да сыну на вопросы отвечать. Мальчонка рос шустрым, разговаривать рано стал, и непременно ему надобно было всё знать.

Не могли на него Тихон с Ульяной нарадоваться. А Марье за её молчание в ноги кланялись. Ну зачем Пелагее ещё и внук? Ей и так тяжело, а уж они Васечку воспитают в любви и ласке. Хорошего человека из него вырастят, правильного.

Тихон поговаривал о возвращении в город, о том, что к духовнику ему своему надобно. Ведь мысль, что его путь со священнослужением связан, Тихон не оставил. Мирская жизнь не соблазнила его и не прельстила. Пастырем он мечтал стать, на духовный путь направлять свою паству.

-Но всё, конечно же, по воле Господа нашего - смиренно говорил он Ульяне - если суждено рукоположиться мне, то так тому и быть.

Тоска такая в нём была и жадность до молитвенных подвигов, что и сама Ульяна верила: нет у Тихона другой судьбы. И она, вместе с ним приобщаясь к духовной жизни, твёрдо решила следовать за ним. Ведь у Бога под защитой они с Васечкой будут.

-Ну давай, сынок, домой вертаться. Темнеет уж. А то папка нас с тобой обыскался теперь.

Ульяша, подхватив плетёную корзинку со спелой душистой земляникой, сжала руку сына, и под его звонкий голосок они направились обратно, в скит. А там и вправду Тихон их обыскался. Лицо встревоженное, бледное.

-Марья тебя звала. Сходи к ней. Совсем она что-то плоха - взволнованно произнёс он, перехватывая у жены корзинку и забирая Васятку с собой. Ульяна расстроенно брела к дому Марьи. Без неё скит опустеет, и всё уже будет не таким. На место Марьи метит бойкая Настасья. Давно метит. Вот только душа у неё не светлая вовсе, а чёрная, и весь скит она в ежовых рукавицах держать собралась.

-Ульяшка, ты? Подойди поближе. Сказать тебе что-то хочу - прохрипела Марья - недолго мне уж осталось. Чувствую приближение чего-то страшного, а потому предостеречь тебя хочу и остальным передай. Забыли они меня, забросили. Но обиду ни на кого не держу, упаси Бог. Послушают тебя, значит, смогла я веру в их душах укрепить. Не послушают, тогда соблазн велик и скит вскоре в упадок придёт. Слушай внимательно, Ульяшка ...

Девушка как можно ближе склонилась к Марье, вслушиваясь в её прерывистый шёпот.

Глава 13

Где-то выли собаки и скрипели тяжёлые ставни на окнах. В печной трубе завывал со свистом ветер, который принёс с собой метель.

— Эка завьюжило-то — пробормотала Пелагея, подслеповато щурясь при тусклом свете керосиновой лампы. Она водила пальцем по мелким строчкам в книге и беззвучно шевелила губами.

Война шла уже третий год. Любушке осенью шесть лет исполнилось, и Пелагея потихоньку сама начала учить внучку грамоте. Кто знает, как жизнь потом повернёт, а девочка хоть немного должна быть образованной.

Мужиков мало у них в Михайловке осталось. Почитай, одни старики. Молодые на фронте все, воюют.

Сколько вдовых уже и матерей, потерявших своих чад. Что ни день, то похоронка. Сколько ещё эта проклятая война будет длиться?

Из оккупированных немцами территорий эвакуировали людей в отдалённые колхозы и совхозы. Вот и к ним в Михайловку две машины в прошлый раз пришли.

Пять женщин с детьми и пожилыми родителями. Селили к тем, у кого больше места в избе было.

Предложила свой дом и Пелагея. Комнат много, куда им с Любой столько? Пускай приходят к ним, живут. Всё повеселее, да потеплее зимой.

Большой добротный дом - единственное, что осталось у Пелагеи из прошлой жизни.

Жить пришла к ней скромная учительница математики со своими двумя сыновьями. Один был ровесником Любы, а второй лет на пяток постарше.

И если со своим ровесником Люба тут же подружилась, то с мальчиком постарше общение как-то не заладилось совсем.

Был он высокомерным и малообщительным, в отличие от своего младшего брата. Того сразу видать было. Весельчак, балагур с открытой жизнерадостной улыбкой.

Звали их Савелий и Арсений Демьяновы, а маму их Пелагея уважительно только по имени-отчеству звала Катерина Николаевна.

— Да, заметает ... — эхом отозвалась Катерина, кутаясь в шерстяной полушалок. Возле окна она стояла и будто бы пыталась что-то высмотреть в разукрашенных морозным инеем стёклах.

Догадывалась Пелагея, что творится на душе у молодой женщины. Муж её ещё в первый год войны на фронте погиб. С тех пор носила она траур, и при малейшем воспоминании о нём глаза её краснели и наполнялись слезами.

А тут вдруг в забытой Богом Михайловке сердце её вновь застучало неистово от внезапного греховного чувства. Заметила она, что председатель здешний, Андрей Ильич, посматривает на неё как-то уж слишком пристально и глаза смущённо отводит, ежели встретится взглядом с самой Катериной.

-Присядь, пожалуй. Сейчас чаёвничать будем - Пелагея оторвалась от книги и, аккуратно заложив закладочку, убрала в сундук. Интересную историю дала ей Катерина почитать. Книг-то она много с собой привезла, стопочкой возле стенки постаивают.

-Да что-то не хочется. Пойду я, Пелагея Дмитриевна, до Василисы дойду. Засиделись у Игнатьевых мальчишки мои. Пора уж и ко сну готовиться.

Катерина метнулась к двери, нервно сдёрнув свой тулуп с вбитого в стену гвоздя. Валенки обула, обмотала голову шерстяным платком. Лицо бледное, глаза горят.

-Вьюжит на улице. Уж переждала бы, Катерина Николаевна. Никуда мальчишки твои не денутся. Василиса у нас всех ребятёшек готова у себя принять. Любит возиться с ними и никогда не устаёт, только диву все даются. Крики, колгота, а ей хоть бы хны. Стряпает им да сказки сказывает.

-Не могу на месте усидеть. Пойду - извиняющимся тоном произнесла Катерина и юркнула за дверь, только её и видали. Сбежала по запорошенным снегом ступенькам, за калитку бросилась. Снег в лицо летел, будто иголками острыми впивался. Мороз сразу щёки защипал, руки.

-Катерина Николаевна! - тихонько позвал знакомый голос.

Женщина нервно обернулась тут же. И как услыхала только. Ветер завывал и свистел так, что даже шагов своих по скрипучему снегу не уловить.

-Это вы? - одними губами произнесла Катерина, замерев на месте.

Андрей Ильич осмотрелся и потянул её под навес закрытого сельского клуба. В такую непогоду вряд ли увидит кто их. Все по домам сидят.

-Катя ... Давно хотел поговорить с вами. Да не решался ...

-Андрей Ильич, прошу вас. Не надо - взмолилась Катерина, понимая, о чём пойдёт разговор - ну зачем? Всё же так спокойно и идёт своим чередом. Я же временно у вас. Вот война закончится, и мы с мальчишками вернёмся к себе. Не надо, Андрей Ильич. Не стоит.

Катерина чуть ли не бегом поспешила вдоль улицы. Сердце её колотилось, дыхание прерывалось, и казалось, что от страшного волнения она вот-вот распластается на снегу в полуобморочном состоянии. Заглянув сейчас в грустные и мудрые глаза председателя, осознала Катерина вдруг, что любит этого человека, несмотря на большую разницу в возрасте и его семейное положение.

***

Танюшка, едва опустившись на стул и прислонившись спиной к стене, задремала. Ночь была тяжёлой, глаза от усталости сами собой слипались. Ещё летом она выпустилась из детского дома, а уже осенью ушла на фронт, помогать с ранеными в военном госпитале. Рук не хватало, и её взяли.

Чего только не насмотрелась за эти месяцы девушка, твёрдо пообещав себе, что как только война закончится, то она обязательно поступит в медицинский. Помогать людям, лечить их и ухаживать было её истинным призванием. Она каждого раненого не обделяла своей заботой, горячо тоскуя по своему близкому другу Митьке Гурьянову. Знала она, что воюет он где-то под Сталинградом. Списывались они, пока Таня в детском доме жила, а потом связь оборвалась.

Хоть бы живой где был, а там жизнь долгая, авось сведёт их судьба или Танюшка землю перевернёт, а сама найдёт Митьку. Так рвалась её душа к нему. Ведь, повзрослев, почувствовала девушка, что любит юношу не как брата или друга, а как единственного мужчину, которого хотела бы видеть с собой рядом.

-Сестричка ... - донеслось до Танюшки как сквозь вату - водички попить принеси.

Девушка сорвалась с места тут же, будто и не дремала только что. Все раненые солдатики, молодой или старый, были для неё словно родные. К каждому она летела на помощь, как бы она сама не уставала.

***

Ольга шлёпнула Мишку чуть пониже спины.

-Угомонись уже! Носишься, как оглашенный - прикрикнула она на сына.

В квартире холод стоял, из еды ни крошки хлеба. Уж какой год блокада Ленинграда идёт. Конца и края тому нет. Чем детей кормить? А у неё их трое. Старушка-хозяйка померла прошлой зимой от воспаления лёгких, Петька на войну ушёл, а Ольга крутилась с детьми, как могла.

Девятнадцатый год ей пошёл. Детей она своих ни одного не любила. Порода Лыковых, ничего от Пахомовых нет. Но тем не менее заботилась о них, воспитывала, как могла, мечтая совсем о другой жизни.

Война избавила её от Петьки. Только надолго ли? Ведь вернётся, отыщет её, где бы она ни была, а потому сидела Ольга на одном месте и даже не помышляла сбежать куда-нибудь. Да и куда бежать? Кругом немцы.

Порой упорная мысль свербила голову, что как бы Петька сгинул на этой войне, вот тогда дышалось бы ей легче. Дети вырастут, сами по себе потом будут, а она, Ольга, наконец-то вздохнёт свободно.

Настолько очерствела она за это время, что не вспоминала ни о ком. Ни об отце, ни о бабушке с дедушкой, ни о сестре своей, Танюшке. Жестокость росла в ней с каждым днём всё сильнее, и озлобленность пускала свои корни в мысли, в сердце.

-Мишка, приглядывай за младшими. Пошла я, на промысел - тихо произнесла Ольга, набросив на себя тонкое пальтишко. Тулуп она для детей берегла, чтоб было под чем спать им.

Каждый вечер Ольга выбиралась в ночную тьму, чтобы хоть что-то добыть своим детям. Она твердила себе, что не жалко ей отродье Лыковых. Но как любая мать она обязана заботиться о своём потомстве. Чувство ответственности за жизнь, которую она произвела на этот свет, ещё не умерло в ней.

-Stehen! Я буду стрельять - раздался гневный окрик в спину.

Ольга в страхе заметалась. Их район был удалён от центра города, и его, судя по всему, оккупировали немцы. Куда бежать? Топот ног, винтовки в руках. Ольгу схватили. Удар, ещё удар. Обессиленно она упала на промёрзшую мостовую.

"А дети как же ... " - пронеслось у неё в голове прежде чем она потеряла сознание.

Глава 14

Тихон тяжело дышал. Ранение было смертельным, но его смогли спасти. У врача оказались золотые руки и добрая душа. А сестричка, что за ним ухаживала, не отходила ни на секунду, пока он был в полубессознательном состоянии.

Бредил Тихон. Ульяшку свою всё звал, сына Васятку. На фронт ушёл Тихон в сорок втором. Добровольцем. Не смог остаться в стороне и тихо Богу молиться. Это всё потом. И рукоположение будет, и службы в храме. А сейчас драться нужно, защищать. Истреблять фашистов поганых, чтобы народ русский жил и вера православная проникала в людские, измученные горем души.