Время собирать камни. Часть первая

Письмо Пелагея внучке в руки сунула, адрес. Давно всё подготовила, жила последние шесть лет одним днём. И вот, видно, последние денёчки-то наступили.

— Пятнадцать тебе скоро, Люба. Помни, что нет у тебя никого. И всю жизнь тебе придётся полагаться только на саму себя. Трудности поначалу пугают, но, преодолев их, ты станешь сильнее. Также хочу тебе поведать, что где-то есть у тебя сёстры по отцу. Ольга Егоровна и Татьяна Егоровна Пахомовы. Так получилось, Любаша, что мать твоя, будучи молодой совсем девчонкой, влюбилась во вдовца старше неё на тринадцать годков. Об том мы с дедом твоим узнали, только когда Анфиса в своём положении призналась. Отец твой умер ещё до твоего рождения. Как - не знаю. По Михайловке разные слухи ходили. Родительский дом его сгорел потом. Одна из дочерей, Ольга, пропала, а Танюшку в город отвезли. Сказываю тебе об них на случай, что вдруг судьба когда сведёт тебя с сёстрами? Кто знает ...

Люба жадно запоминала каждое слово, сказанное бабушкой. Сёстры у неё есть, значит, не одна она всё же? Просто разыскать их нужно, о себе им рассказать.

Пелагея Дмитриевна умерла тихо. Аккурат на праздник Успения Пресвятой Богородицы. Похоронили её рядом с мужем, Фёдором Силантьевичем.

Председатель Андрей Ильич, обеспокоившись судьбой осиротевшей враз Любы, вызвался сам её отвезти к Катерине Николаевне.

— Ежели не примет тебя, то, Любань ... Тогда детский дом — вздохнул Андрей Ильич, будучи всё же уверенным, что Любе повезёт и Катерина сдержит слово, данное Пелагее Дмитриевне.

Сам он волновался не меньше девочки, но на то свои причины были. Любовь к Катерине тлела внутри него, как уголёк. Чуть подунь - и огонь разгорится, пламя заполыхает.

Дом Морозовых заколотили, Люба собралась в долгий путь. В последний раз она обвела тоскливым взглядом знакомые и родные места. Вернётся ли она когда-нибудь сюда?

Впереди встреча с Арсением и Савелием Демьяновыми. Одного из братьев, самого старшего, Люба так и продолжала любить. Только уже не детской, а взрослой любовью.

Потому и трепетало её сердечко всю дорогу. Шесть лет прошло. Помнят ли её братья? Савка смешной всё женится на ней обещал, как вырастет.

Люба смотрела из окна поезда на проносящиеся мимо поля. Что её ждёт? Хоть бы ничего дурного.

***

Ульяна вышла из дверей старенького храма и, развернувшись, перекрестилась. Хорошую проповедь Тихон сегодня сказал, нужную.

Без Бога в душе слаб человек, всякие мирские соблазны, что язвы на его теле. Всё новые и новые проступают. И ежели не обратиться вовремя за помощью Божьей, то и язвы эти всё тело и душу источат, оставив смрадную зловонную субстанцию.

— Матушка Иулиания! — громко окликнули за спиной.

Ульяна поскорее за ворота вышла, будто и не слышит. Узнала она по голосу. Это постоянный прихожанин, Евгений, настойчиво позвал её.

Не хотела Ульяна лишний раз с ним беседовать.

— Женя? У вас случилось что-то?

Вежливо улыбнуться пришлось, остановиться.

— Матушка, поговорите с отче. Он меня исповедовать в этот раз не стал. А мне очень надо! Бесы донимают, жизнь не мила совсем стала!

Евгений бухнулся на колени и цеплялся за длинную юбку Ульяны. Она беспомощно по сторонам оглядывалась, не в силах ему слова грубого сказать.

Так-то безобидный он был, да порой обострялось его психическое расстройство. С фронта таким вернулся, у немцев в плену побывал. Поначалу к своим попал, тоже в тюрьму бросили, потом разобрались, что к чему, отпустили. А вот психическое здоровье напрочь подорвано у него оказалось. Жену потерял в войну, детей.

С одной стороны, жалко его было Ульяне, а с другой - боязно. Как-то опасалась она душевнобольных, хоть и грех это. Но на ум шло одно: когда Бог хочет наказать человека, то лишает его разума.

Её супруг, батюшка Тихон, не мог просто так отлучить Евгения от исповеди. Значит, узнал за ним что-то, но, как бы Ульяна ни выспрашивала, отвечал со смиренной улыбкой: "Тайна исповеди. Только Богу ведомо, Ульяша, а я всего лишь проводник".

— Женя, вы не волнуйтесь, я поговорю с батюшкой. Всего доброго вам.

Ульяна смогла отцепить пальцы Евгения от своей юбки и бегом бросилась домой. Сердце тревожно стучало у неё в груди. Взгляд Евгения отчего-то недобрым стал, злым.

Единственный прихожанин на всю деревню, который страх вызывал.

Дома Ульяна платок с головы стащила, пальтишко сняла и на табурет присела в тяжёлых раздумьях. Приход этот Тихону два года назад дали, домишко старенький выделили, аккурат рядом с храмом.

Тихон служил безропотно, паству свою любил и мудро поучал время от времени. Требы все выполнял, денег не просил, понимая, что семьям и так тяжко. Но от продуктов не отказывался. Кто сахар даст, кто соль. Домашним хлебушком кто угостит, или соленья домашние в сумочку соберут.

Батюшку на приходе полюбили сразу. До Тихона другой был. Резкий, грубый. Слова ему лишнего не скажи, чуть ли не епитимию накладывает.

Ульяша долго к здешним местам привыкала. В городе-то сподручней было, но разве Тихону решать, где ему Богу служить? Как архиерей решил, так и смиренно согласился Тихон.

— Ну, что, матушка? Сбежала раньше времени?

Тихон постучал ботинками об пол в сенцах и вошёл в избу, прикрыв плотно хлипкую двёрку.

— Ой, да я погреть поспешила обед тебе — спохватилась Ульяна и бросилась к кастрюлькам на печной плите — только присела и задумалась что-то.

Тихон негромко кашлянул в сжатый кулак, рясу пригладил, прикоснулся к кресту.

— Евгений тебя беспокоит?

Ульяна поджала губы, сразу не ответив. Донесли уже кумушки местные. Вроде и не было никого, когда Женя подлетел к ней, а гляди-ка, увидали всё ж и батюшке скорей донесли.

— Пожаловался он, что от исповеди ты его отлучил. Всё, как обычно — произнесла Ульяна.

— Не как обычно. Заметил я за ним, что кается он об одном и том же, но не от души. И каждый раз в одном и том же грешит. Наказал я ему со страстями своими бороться, а потом как сможет, так пусть и приходит ко мне.

Ульяна слушала внимательно. Впервые за всё это время Тихон разоткровенничался о Жене.

— Жалко его всё же. Ведь как блаженный или юродивый какой ...

Тихон брови нахмурил, но промолчал. Знал он больше, да не жене его будет сказано об том.

— Василий обещался на этих выходных приехать к нам. Учиться в семинарии ему долго, так уже заранее слово замолвить нужно. Он молодой, горячий. Ему бы опыта в служении возле меня набраться, рядышком. А то пошлют куда-нибудь нашего Васятку далече, и будет сердце моё отцовское не на месте. Матушку опять же приглядеть ему надобно. Девицу скромную, да верующую желательно. Ведь от матушки многое зависит, а? Ульяша?

Тихон подошёл к супруге и носом уткнулся в волосы, аромат луговых трав вдохнул. Любил он её с каждым прожитым годом вместе всё сильнее и сына любил. За обоих молился усерднее, чем за себя или же за других. Знал, что негоже так, но не мог свою отчаянную привязанность к матушке и сыну ослабить.

— А всё же Евгения исповедуй, Тиша — попросила Ульяша, испытывая внутри непонятную тревогу. Кабы чего не натворил Евгений. Когда с разумом проблемы, то это серьёзная беда, однако.

Глава 18

Метель завывала совсем как тогда в Михайловке. Таня хорошо помнила этот вечер. Бабушка Нюра с дедкой Антипом как раз об отце говорили. Тоска тисками сжала сердце девушки при воспоминании об этом. Она возвращалась с учёбы. Поздно уже было, вечер. В библиотеку по пути заскочила, забрать книжку, которую в прошлый раз присмотрела.

Она же училась теперь. Добилась своего. Мечта у неё была, врачом стать, лечить людей. Поэтому к учёбе своей Таня относилась трепетно, с большой ответственностью. Спасибо Аристарху Игнатьевичу, помог.

Порой мелькала в голове мысль, но тут же исчезала, что видели бы её бабушка с дедом сейчас и папка с Ольгой. Ведь кто бы мог подумать? Что девочка из простой рабоче-крестьянской семьи будет жить в доме генерала, в Москве да ещё учиться в медицинском институте.

Сама Таня о таком и не думала никогда. В семье генерала её любили. И свёкор, и свекровь. Но с мужем отношения были очень натянуты.

Его тяжёлый характер уже был притчей во языцех. Аристарх Игнатьевич пристроил его преподавать на военную кафедру, потому как более комиссованный из армии по инвалидности Леонид построить военную карьеру больше не смог бы. А тут вроде как при деле. Лекции читает, студентам ума вкладывает, своим опытом делится.

-Долго ходишь - поджав губы, выговорил Леонид, как только Таня вошла в дом, отряхиваясь от снега. Щёки её раскраснелись на морозе, глаза блестят, губы в приветливой улыбке норовят растянуться. Не понимала Таня, отчего её муж такой угрюмый всегда? Ей намного тяжелее в жизни пришлось, но она находит поводы для радости.

-Лекции поздно сегодня закончились, в библиотеку забежала - не обращая внимания на хмурый тон Леонида, доложила Татьяна. Помощница по хозяйству, Валентина, забрала из рук Тани её пальтишко, сапожки отнесла погреться, тапочки домашние девушке придвинула и, спросив, не желает ли Танюша сейчас отужинать либо чуть позже, удалилась. Таня в одиночестве никогда не ужинала. Всегда свёкра дожидалась, а он сегодня что-то задерживался.

-Жена должна вовремя дома быть и мужа ждать. А ты специально где-то шатаешься допоздна, чтобы только переночевать и рано утром снова в институт убежать. Что ты за жена такая?

Леонид схватился за костыли, лицо его было серым, угрожающим каким-то. В душе Таня его жалела. Остаться без ноги в молодом возрасте тяжело. Да и рука всего одна рабочая. Но что можно было изменить? Проклятая война многих тогда покалечила. И не только физически.

-Лёня, я не могу нигде шататься. Я город плохо знаю. У меня и знакомых-то нет в Москве. С однокурсниками я не общаюсь особо. Ты зря сейчас придираешься. Хочешь, ужин сама тебе погрею? Ты голоден?

Таня заглядывала Леониду в глаза, пытаясь усмирить его раздражение. Устала она думать каждый раз о том, правильно ли она тогда поступила. С одной стороны, свёкор ей большую помощь оказал, образованным врачом она станет. С другой - брак этот ни ей, ни Леониду не нужен. Любви потому что нет в нём и не будет. Таня не может Митьку забыть, и сердце её только ему принадлежит. А Леонид он ... Он скала, стена непробиваемая. Кажется порой, что ему чужды все плотские земные чувства. И ладно бы он с войной такой стал, а то ведь нет же!

Говорила Валентина шёпотом, что всегда Лёня таким был. С самого его детства. А уж ей ли не знать? Она у этой семьи очень давно работает и Леонида с малолетства знает. И в кого он таким уродился, никто не мог понять. Эльвира Михайловна была вечной кокеткой. Воздушной, лёгкой. Она не шла, она будто парила своей изящной походкой истинной леди из дворянской семьи. А голос её колокольчиком звенел, лаская слух каждого, к кому она обращалась.

Аристарх Игнатьевич был порой суров, но лишь в силу своего генеральского звания и возраста. На Эле он женился, когда ему было уже далеко за тридцать, а ей без малого восемнадцать лет. Лёня у них единственный поздний ребёнок. И детство его ничем было не обделено. Так с чего такая мрачность? Пессимизм?

Таня терялась в догадках, уже не надеясь, что ей когда-нибудь удастся достучаться до своего мужа.

-В комнату пошли - приказал Леонид - я голоден, да. Но не ужин мне нужен.

Девушка похолодела, сжалась как-то вся. Да, они с Лёней были женаты уже достаточно долгий период времени. Однако спали в разных постелях, и он никогда не намекал на что-то большее, на её прямые обязанности супруги.

-Лёня ... Ты погоди пока. Я только с улицы, дай дух немного переведу, да чая горяченького выпью хотя бы. Метель там, морозит. Ты иди, я скоро к тебе приду.

-Сейчас пойдёшь - прошипел Леонид здоровой рукой перехватив локоть Тани - немедля. Дважды повторять не буду.

Что-то в его взгляде заставило девушку подчиниться и пойти следом за мужем. Не было у неё такого права, как отказать ему. Жена ведь. Но как же боязно, как внутри зашлось всё от протеста, от нежелания находиться так близко к Леониду. Пугал он её, жуткий страх вселял.

-Двери запри - приказал Лёня, опустившись на кровать и со злостью отбросив костыли в сторону. С глухим стуком они упали на пол, заставив Татьяну мысленно вздрогнуть. По всему телу мурашки побежали, нервной дрожью затрясло. Ведь ни с кем она ... Ни с кем. Чиста, как ангел.

-Лёня ... - попыталась было она завязать разговор. Но он только рыкнул и обжёг её с головы до ног яростным взглядом.

-Заперла? Так чего двери подпираешь, ко мне иди - ледяным тоном окатил муж.

На ватных ногах Таня направилась к Леониду. И на что она надеялась? Что он никогда не предъявит своих супружеских прав?

***

Люба, заткнув уши, пыталась учить уроки. Но ничего, как назло, не запоминалось. Все мысли Арсений занимал. Любила она его так, что сердечко из груди выпрыгивало, и ничего поделать с собой не могла. Только Арсений не замечал Любу. Конечно, зачем ему? Парню двадцать лет. На заводе уже работает, девушка есть.

Уж сколько слёз Люба пролила в подушку, как приехала к Катерине Николаевне жить после смерти бабушки. Приняла она Любу радушно, нисколько не колеблясь. К тому же как Андрея Ильича увидала, так и расцвела будто бы вся. Любу в свою просторную квартиру завела, суетливо на стол собрала.

Всё не могла с председателем наговориться, выспрашивая подробно о школе, о знакомых. Всплакнула, когда Пелагею Дмитриевну вспомнили. Андрея Ильича она заверила, что Люба в хорошие руки попала и обделена ничем не будет. Воспитает она её, как дочку. Ведь в своё время Пелагея Дмитриевна смогла руку помощи протянуть ей и её сыновьям, так разве ж она, Катерина, не поможет сироте?

Довольный Андрей Ильич ближе к вечеру отбыл на вокзал, попрощавшись скорее с Любой. Он уезжал с воспоминаниями о долгожданной встрече с Катериной и с тем, что в сердце своём он эти воспоминания будет хранить как самое драгоценное и дорогое.

Катерина Николаевна также осталась довольна встречей. Много ли ей нужно? Только раз увидеть того, о ком сердце болит, узнать, что жив-здоров и всё у него хорошо. А более ничего не надо. Одного лишь мига достаточно, чтобы ночами потом в памяти перебирать, снова и снова ощущая робкое прикосновение Андрея Ильича к своей руке.

Вот ведь любовь-то какая бывает. Умом и сердцем рядом, а физически никогда не будут вместе. Так и Люба. Мучилась и страдала от неразделённой любви к Арсению. Маленькая она для него, неуклюжая и нескладная. Только Савка ей и уделяет знаки внимания, а Любе от этого ещё тоскливей. Савка что брат для неё, а вот Арсений ...

-Любаша, ты дома? - донёсся из прихожей голос Катерины Николаевны - я булочки принесла ароматные, выходи чай пить.

Люба нехотя вышла из комнаты, которую для неё освободил добродушный и влюблённый в неё Савка. Сам же он к Арсению перебрался, Катерина обитала в просторной зале.

-Добрый вечер, Катерина Николавна - со вздохом поздоровалась девочка - опять метель?

-Заметает - Катерина, шустро поставив чайник на плиту, с улыбкой взглянула на Любу - что смурная-то такая? Опять двойку схлопотала?

-Да нет, отметки выровнялись. Просто настроения нет - пожала плечами Люба

Катерина решительно придвинула табурет поближе и, подсев к девочке, взяла её холодные руки в свои.

-Милая моя девочка, Любушка. Ты думаешь, я ничего не вижу и не замечаю?Истинная любовь познаётся в испытаниях - только через преодоление трудностей сердце обретает силу. Подумай на досуге. Арсений просто не видит пока, какой цветочек у нас зреет. Потерпи, не рви себе сердечко. Жизнь она, знаешь ли, такая непредсказуемая порой бывает. Ты пока учись, взрослей и не спеши. Смакуй каждый миг своей жизни. А остальное всё успеется. Если вам с Арсюшей суждено вместе быть, то я от души вас благословлю. Но если нет ... Тогда смирись. У каждого своя судьба ещё до его рождения написана. Савку только не обижай. Верю, что у него пройдёт влюблённость в тебя. Мне так тяжко на вас смотреть, дети мои. Так душа порой болит за вас. Как-то ваша жизнь сложится?

Прижавшись своим лбом ко лбу Любы, долго так сидела и молчала Катерина Николаевна. За окном завывала метель и свистел ветер. Отголоски войны ещё долго будут эхом отзываться в душе каждого. Люба успокоилась, решив, что и вправду всему свой срок.

Глава 19

Миша грел замёрзшие руки своим горячим дыханием. Он топтался на месте, поджидая своего друга Прошку. Тот обещал у мамки отпроситься на улицу. Мороз крепчал всё сильнее. В такую погоду до прогулок ли? Но Мишка не мог дома сидеть. Уж лучше сопли морозить, чем с бабушкой, да дедом в одном помещении находиться. Это сёстры вон пускай терпеливо молчат. Малы они ещё и пока мало что понимают. А он, Мишка, жизнь уже понял.

Увёз их дед Кирьян далеко-далеко. На золотые прииски, в Зауралье. Здесь, среди скалистых сопок и ледяных рек, кипела работа: шурфы и разрезы вгрызались в вечную мерзлоту, а по долинам тянулись следы драг и промывочных установок.

Местность здесь низкогорной была, изрезанной долинами. Сопки с плоскими вершинами на тысячу с гаком метров над уровнем моря подымались, и склоны их местами были круты да обрывисты. А меж ними расположились узкие долины рек, где и сосредоточены были прииски.

Зима в этой местности рано начиналась. И поначалу Мишке непривычно было, что уже в конце сентября здесь ложился устойчивый снежный покров, а температура воздуха к январю понижалась до минус тридцати девяти градусов.

Работе старателей позавидовать нельзя было. Трудиться приходилось и в ветер, и в позёмку, и в ледяную крупу.

Лето же было прохладным, если не сказать, что совсем холодным. Плюс одиннадцать тепла за всю летнюю пору - это разве ж лето??? Тосковал Мишка по Ленинграду, который ему казался теперь теплее всех городов на свете. Мечтал мальчик вырасти скорее, да вырваться из цепких лап деда. Да только Кирьян кулаком по столу стучал и грозился из-под земли его достать, если Мишка только задумает уехать от них.

Семейное, мол, дело Лыковых на приисках бросить дед ему не позволит. Не для того он из детского дома забирал его. Мишка молчал и терпел. Давно бы сбежал, хоть сгинул бы где, а жизнь у деда поперёк горла ему уже была. Сестёр только жалко, ведь загубит их и Кирьян, и бабка Варвара. Долго Мишка привыкал к их новой жизни-то.

Утром - лязг металла, гул дизелей да громогласный окрик бригадира. Днём всё то же - стук молотков в забое, шипение пара и лишь к вечеру тишина, нарушаемая лишь треском костров возле барака, да отдалённым воем где-то в лесу.

Посёлок, в котором поселилась семья Лыковых, был небольшим. Все друг друга знали поимённо. Жили здесь в бараках, построенных на сваях одной большой семьёй. Контора имелась своя, общественная баня, склад ГСМ и свой медпункт.

Зимой окна барака затягивало толстой ледяной коркой, у входа высились огромные сугробы, а из печных труб струился сизый дымок, устремляясь ввысь в затянутое серыми тяжёлыми облаками небо. Бабушка Варвара всегда спозаранку Мишку до колодца заставляла ходить с двумя железными вёдрами за водой. И мальчик ходил. Надевал толстый ватник, ушанку на голову и в огромных не по размеру валенках по сугробам отправлялся за водой.

Перечить ни деду, ни бабушке было нельзя. Наказание следовало незамедлительно. Дед обычно порол до посинения, а бабушка приказывала становиться коленками на рассыпанный по полу горох и усердно молиться перед иконами.

Единственным развлечением в посёлке был горячий чай в общей компании всех собравшихся, да игра в карты. Кино раз в неделю к ним в клуб привозили, по выходным - развесёлые танцы под гармонь. Порой самодеятельные спектакли ставили местные активисты-организаторы.

Только если повзрослевшему и хитрому Мишке удавалось сбежать из-под бдительного ока деда с бабушкой, то сёстрам его приходилось томиться в четырёх стенах комнаты в бараке и без ведома бабушки Варвары никуда не выходить.

-Давно ждёшь, Михан?

Прошка незаметно подошёл. Миша даже и не слышал, погрузившись в свои тяжёлые думы. Ему скоро пятнадцать, и дед с него совсем тогда не слезет. С собой на прииски будет таскать, да работать заставлять вместе со всеми безо всяких поблажек. А Мишка учиться хотел, специальность получить, в городе жить и трудиться на каком-нибудь предприятии, а не отшельничать на приисках, оставляя здесь всё своё здоровье. Потому как адский это труд и не каждому по силам.

Дед-то он закалённый, войну прошёл. Ему слома нет. И взял он их, своих внуков, из детского дома, чтобы рабов из них сделать. Ни любви, ни жалости он к ним не испытывал, как и бабушка Варвара.

-Да нет. Куда пойдём? В клуб, может? Выходной сегодня, танцы теперь там устроят.

Прошка презрительно, как взрослый мужик, сплюнул сквозь щель в передних зубах.

-Да что там танцы? Будешь?

Из-за пазухи он достал небольшую бутыль с чем-то мутным и портсигар с самокрутками. В нос Мишке ударил запах крепкого табака и самогона. Он опасливо осмотрелся по сторонам. Ни разу он ещё ничего из этого не пробовал. Дед, ежели учует, так живого места на нём не оставит тогда.

-Ты где достал-то? - зашептал Миша, чувствуя, как любопытство к запрещённому всё разгорается внутри.

-Где взял, там уже нет. Ну? Или малой ещё? - подтрунил Прошка, который уже успел всего по чуть-чуть попробовать. Мамка у него в клубе трудилась кем-то там, а батя на приисках. Оба любители погулять, да выпить крепко. Вот и Прошка, видать, от родителей решил не отставать.

-Ничего я не малой. Пошли за сарайку, а то тут увидит кто.

Мальчишки отправились по темноте подальше от чужих глаз, не подозревая даже, чем обернётся их тяга к взрослой жизни.

***

Василий сидел на корточках, уткнувшись лицом в крепко сжатый кулак. Перед ним были два свежих холмика, припорошенные белоснежным снегом, который искрился на солнце так, что глаза болели, глядя на него.

-Евгений этот в розыске был. В наши края подался, решив, что в такой глуши его точно никто не сыщет. Ты уж, сынок, крепись. Батюшка Тихон, да матушка Иулиания Царствия Небесного заслужат у Господа за свои мучения, которые они приняли. Упокой Господь их души. Крепись, Вася, крепись.

Что ещё могла добавить Елизавета Юрьевна, глава сельсовета? Такое зверство от, казалось бы, тихого и небуйного дурачка, который жил среди них, разве ожидал кто? Он же даже не осознал свою вину, когда его забирали прибывшие из города сотрудники уголовного розыска. Лишь твердил как заведённый, что отец Тихон, дескать, несправедливо от исповеди и Причастия его отлучил.

-Почему Бог допускает такие бесчинства? Почему? - глухо произнёс Василий, не поднимая головы. Невыносимо ему было на могилки своих родителей смотреть. А ещё предстояло их вещи разобрать. Что-то раздать после сорока дней, что-то себе забрать. Церковный домишко к весне освободить надобно для нового приходского священника и его большой семьи.

-Кто же об том знает, Васенька? Видимо, Господь попустил для тебя такое страшное испытание, чтобы окреп ты духом, в молитвах за родителей преуспел.

Юноша вдруг резко на ноги поднялся, свой ясный взгляд в белоснежное поле за кладбищенской оградкой устремил. Он осознал вдруг, что не его это путь. Из-за отца он в семинарию учиться пошёл. Но теперь отца нет, и никто не заставит его быть смиренным, терпеливым и кротким перед подобными обстоятельствами и испытаниями.

-Елизавета Юрьевна, я один сегодня побыть хочу. Что мне особо дорого, заберу с собой. А остальное после сорока дней сами разберёте. Завтра на рассвете я уеду.

И, не дожидаясь ответа, Василий, твёрдо перекрестившись, размашистым шагом пошёл прочь. Сам по себе он, один. Трудно придётся в мирском светском обществе вдали от тихих послушаний в семинарии и молитв. Но он справится.

Глава 20

Таня как-то враз ослабела. Беременность будто все соки у неё высасывала. Стыдно было признаться, но ребёнка, которого она под сердцем носила, Таня не любила. Нежеланным он был, незапланированным.

Слёзы наворачивались при воспоминании о том, как было зачато это невинное, ненужное ей дитя.

Леонид всё так же оставался холоден к ней и груб. Ничего Таня не могла поделать с этим.