Время собирать камни. Часть первая

Ульяна с сыном осталась на приходе отца Павла. Тихон увёз их в свой родной Дзержинск. Им там спокойнее будет. Святая церковь защитит его родных. За это Тихон не переживал, уповая на божью милость. Но сердце тосковало без его любимой Ульяшки. Она же как луч солнца его жизнь осветила, а Васятка только укрепил их союз. Ни разу не возникло у Тихона сомнения, что зря они чужого ребёнка себе забрали. Родным сыном Васятка для него стал, и мечтал Тихон, чтобы по его стопам потом мальчонка пошёл, выбрав для себя путь служения Богу.

-Ну как вы, миленький? Полегче вам?

Над лицом Тихона склонилось светлое и какое-то одухотворённое лицо медсестры. Татьяна. Он даже имя её враз запомнил. А глаза-то у неё какие. Будто небо июльское. Голубые, яркие и лучатся все. У его Васятки такие же глаза были, потому Тихон и потянулся к мальчонке всей душой. Ведь глаза - зеркало души, и порой, едва взглянув в них, можно понять, какой перед тобой человек. Хороший или плохой.

-Всё хорошо, Танюша. Выдюжим - охрипшим голосом ответил Тихон, сжав зубы от пронзившей боли. Ранение он получил в живот, операция сложная была, много часов длилась. Крови он порядком потерял, но внутри было твёрдое ощущение, что ещё поживёт он. Может, даже до глубокой старости поживёт, а внукам потом будет рассказывать о том, как воевал безо всякого страха и трусости.

-Вот и славно - Таня улыбнулась. Она ободряюще сжала плечо Тихона - поспите. Вам обязательно нужно поспать. Сон - лучшее лекарство. А я пока пойду к другим солдатикам. Родненькие, вы только живите все ...

Голос Тани неожиданно сорвался, и, быстро отвернувшись от Тихона она поспешила уйти. Очень страдало её сердце о Митьке. Хоть бы весточку какую от него получить. Она его любым примет. Калекой ли, хромым, слепым. Лишь бы живой был.

Из всех раненых, поступивших к ним, Тихон стал как-то ближе. Переживала за него Таня как за родного, а понять не могла почему. Знала она от него самого и про жену его Ульяшу, и про сына Васечку. Тихон даже из кармана маленькую чёрно-белую фотокарточку достал. Таня всё смотрела на мальчика, смотрела. И непонятные чувства она испытывала внутри. Будто и глазки его ей знакомы были, и кучерявые вихры, вздёрнутый нос в веснушках. Напомнил ей Васятка кого-то, а кого - не могла сообразить.

Потому к Тихону она особенно часто подходила и справлялась о его самочувствии. А однажды после особо тяжёлого боя тут совсем рядом, когда русские солдаты прорвали наконец-то оборону и разгромили в пух и прах штаб с немцами, в госпиталь привезли молодого юношу.

Был он очень слаб, контужен и не мог внятно ничего сказать. Танюшка едва взглянула на него и чуть сознание не потеряла. Так невыносимо жалко ей стало этого красивого чернобрового паренька. Поняла она враз, что ногу, скорее всего, ему ампутируют и раздробленная кисть правой руки вряд ли когда будет работоспособной.

Тихон как раз поправился и снова на фронт вернулся. Перед этим он Танюшку к себе подозвал, адрес ей свой оставил и очень просил, чтобы как только всё закончится и они одолеют вражескую саранчу, Танюшка непременно к ним в гости выбралась. Очень уж девушка ему глянулась, и с Васяткой они схожи были.

Таня приехать пообещала, бумажку с адресочком в свою любимую книжку сунула между страниц. Жизнь длинная, кто знает, может, и выберется она когда в гости к Тихону.

С появлением нового раненого Таню приставили к нему сиделкой. Важным он оказался. Сыном генерала из самой Москвы. А в самой гуще ожесточённых боёв оказался по своей он инициативе. Хотел отцу доказать, что и сам без его протекции способен чего-то добиться. Своё родство с генералом до последнего скрывал, пока в госпитале документы его не изучили и в Москву весточку не передали.

Юношу звали Леонид Аристархович Луговой. Был он упрямым, заносчивым по характеру, и Танюшке было очень тяжело с таким пациентом. То это ему не так, то другое не по нём. И если к другим Леонид Луговой относился более-менее сносно, то над Танюшкой изгалялся прямо-таки с каким-то мрачным наслаждением, и девушка уже не чаяла, чтобы поскорее он уже на поправку пошёл, да покинул стены их госпиталя. Но вскоре к ним пожаловал сам генерал ...

***

Пётр столкнулся со своим отцом совершенно неожиданно. Столько времени не знал ничего о нём, и вдруг такая встреча. И где! У немцев! Выслуживался Кирьян у фашистов надсмотрщиком над пленными русскими солдатами. Стегал их плёткой, голодом морил и на допросах самые изощрённые пытки применял.

Сына своего Петьку он сразу-то не признал, а потом, как узнал, то вывел его под предлогом в укромное местечко-то.

-Петька, ты ли, чё ли? Ты как тут? Неужто воюешь?

-Воюю, отец. А ты, как я погляжу, у фрицев на хорошем счету?

-А что? Сытно, тепло, и никто над душой не стоит. Ты бы, сынок, тоже к нам переходил, уж я за тебя словечко-то замолвлю. Другая власть придёт, свобода. Ты подумай, я не тороплю. А то как бы локотки потом кусать не пришлось. У немцев сила, техника. Не то что у нас. Да и умнее они во сто крат.

Петька голову вскинул. Предать? Как-то и не задумывался он об том. На его счету немало грешков имелось, потому, чтобы загладить их и отвести от себя подозрения, он самым первым с завода на фронт попросился. Глядишь, награду какую заслужит, почёт и уважение. Хитрый он был, изворотливый, и понимал, что рано или поздно немцы разбиты будут. А вот что отец ему втолковывал, то в его голове никак не укладывалось. Внутренне словам отца воспротивился Пётр. Не из патриотических чувств, коих у него отродясь не было.

-Ты, отец, сам выслуживайся, а меня не заставляй. Лучше сбежать помоги. По глупости я в плен попался, не рассчитал. К своим мне надо. У меня в Ленинграде Ольга с детьми. Внуки же у тебя, знаешь? Мишка, Полинка и маленькая Динка.

Кирьян хмыкнул довольно, сыну по плечу похлопал своей крепкой ладонью.

-Добро. Хоть в сыне своём род Лыковых продолжил. Не совсем ты Петька и дурак у меня - прищурив один глаз, Кирьян, обхватив пальцами свой гладкий подбородок без привычной бороды, посматривал на Петьку как-то недобро - где, говоришь, живут они?

-Так в Ленинграде. Я тебя всё ждал, ждал. Но ты так и не явился к нам. Где пропадал?

-Где пропадал, меня там уже нет. Иди, Петька, возвращайся. Да подумай хорошенько над моим предложением. Немцы завтра планируют пленных на рассвете расстрелять. Не решишь ничего путного, помочь тебе уж не смогу. Извиняй, сын.

Пётр ошалело слушал отца. Да как так-то? Родного сына под рикошет пуль готов пустить?

-Не думал я, отец ...

-Иди, иди. Думал, не думал, а в полночь приду, скажешь мне свой ответ.

Уперев винтовку в спину сына, Кирьян покрикивал на него, подталкивая обратно, к баракам, в которых держали пленных раненых солдат.

Глава 15

Май, 1945

Пелагея едва поспевала за внучкой. Вся деревня возле правления собралась. Дошла до них радостная весть о победе.

— Ура! Ура! Мы победили! Победа за нами! — звонко кричали мальчишки. Все улыбались, радовались.

Тяжело на сердце было у вдовых, да осиротевших без своих сынов родителей. Но общий дух радости за Отчизну потихоньку проникал и в их сердца. Значит, не зря родимые их на поле боя головушки свои сложили, чтобы светлое будущее потомкам своим дать.

К вечеру того же дня Катерина сообщила Пелагее, что уезжает.

— К себе вернёмся, загостились мы тут. Там жильё своё было, в школе я так же учительствовала. Город. Не могу я в глуши такой жить. Душит, Пелагея Дмитриевна. Поймите меня правильно! Вам за вашу доброту и за то, что с мальчишками приютили меня, очень я благодарна!

Горячо говорила Катерина, с надрывом. Видно было, что очень она переживала. Слишком далеко их тайные отношения с Андреем Ильичём зашли. Но знала об том только Пелагея, потому как однажды поделилась с ней Катерина, не в силах скрывать свою боль. Она смогла полюбить и открыть своё сердце несвободному мужчине. Разве это не несчастье?

А сейчас скорее всего, сбежать она хотела. Да только разве от самой себя сбежишь?

-Привыкла я к вам, Катерина Николаевна - вздохнула Пелагея - и Люба моя по Савелию будет скучать шибко. Ведь как они сдружились-то за это время, не разлей вода просто.

-А вы к нам в гости приезжайте! Или насовсем перебирайтесь, вот мы только обустроимся - и давайте к нам. В городе перспектив больше. А Люба - девочка умная, ей в деревне вашей не место.

Пелагея только улыбнулась.

-Ну куда мне, старой-то такой, и к вам? Здесь уж, видно, век свой доживать буду. А Любушку я возле себя держать не желаю. Ежели, Катерина Николаевна, призришь её у себя, как время ей учиться придёт, так за это низкий поклон от меня тебе будет. Дожить бы только, а то чувствую, совсем захирела я что-то.

Катерина порывисто обняла мудрую и степенную женщину. Как мать она для неё стала за эти несколько лет. Даже жаль уезжать. Но и жить в таком состоянии, каждый раз со страхом и стыдом встречаясь на улице с женой Андрея Ильича, не могла больше Катерина. С глаз долой, из сердца вон, как говорится.

-Люба для меня как дочка будет, пускай приезжает. Я с радостью приму её у себя!

Пелагея мысленно обрадовалась. Ни Катерину не хотела расстраивать, ни внучку свою. Предчувствовала она, что недолго ей осталось. Лишь молилась тихонько тёмной ночью, чтобы ещё хоть подольше потянуть, Любушку до ума довести. Бойкой девчонкой она росла, смышлёной. Видела Пелагея в ней черты характера мужа своего Фёдора. Такая хватка, какая у Любы просматривалась, пропасть ей в жизни не даст.

***

-Мамка уезжать от вас задумала - задумчиво произнёс Савка. Они с Любой на бережку сидели, да грелись на послеобеденном солнышке. Частенько они сюда бегать любили, да разговаривать обо всём на свете. Именно здесь Савка торжественно пообещал, что когда они вырастут, то обязательно с Любой поженятся. Девочка улыбалась лишь, да помалкивала. Старший брат ей Савкин больше нравился. Мрачный и неподступный Арсений. Было в нём что-то такое, что манило маленькую Любу как магнитом.

-А куда же вы поедете? Разве тут вам плохо? - расстроилась Люба.

-Не плохо. Но мы же в городе до эвакуации жили. Квартира там у нас, родня. Война закончилась, пора домой. Так мамка нам сказала.

-Ну почему? А вдруг вам некуда возвращаться? Вдруг от квартиры вашей и не осталось ничего уже!

Савелий насупился и немигающим взглядом на сверкающую поверхность реки уставился. Ему особо не хотелось уезжать из Михайловки. Привык он здесь. Это брат его старший рвался всё в город, да мамка. А Савелий чувствовал, что его место тут. Среди гор, леса соснового, пшеничных полей и лугов с пряной душистой травой.

-Вернуться всегда есть куда - пожал мальчик плечами. Мал он ещё был и супротив материнского решения идти не смел. Она одна у них с братом. За мать, за отца. Тяжело ей с ними. Была у Савелия мечта отучиться, стать взрослым и матери спокойную безбедную старость обеспечить. Чтоб только отдыхала она и забот больше не знала. Но как же долго это - взрослеть!

-Ты уж пиши мне, как вы там устроитесь - попросила Люба, грустно опустив голову. Самое тяжёлое для неё было с Арсением расстаться и не видеть его больше. Взрослый он, четырнадцать скоро ему будет. Скоро совсем юношей станет, найдёт себе девушку. А она, Люба, так и будет его втайне любить и мечтать, что он когда-нибудь своё внимание на неё обратит.

К концу мая, когда в школе занятия закончились, уехала Катерина с сыновьями. Далеко-далеко. Пелагея с Любой их долго провожали, стояли, пока грузовик, который председатель им выделил, за поворотом не скрылся. Сам Андрей Ильич так и не осмелился проститься с женщиной ,которая прочно вошла в его сердце. Тяжело ему было, но всё, что от него требовалось, сделал.

-Ты, Люба, не грусти. Взяла с Катерины Николаевны слово, что если тебе понадобиться когда приехать к ней, то в своём гостеприимстве она тебе не откажет. А уехать из Михайловки тебе всё же придётся. Не хочу я, чтобы ты здесь прозябала. В городе ты сможешь дорогу себе пробить, а здесь пропадёшь. Не для такой жизни ты создана, другая порода в тебе.

Прижав внучку к себе, Пелагея обвела тоскливым взглядом окрестности. Богатая у них тут природа, дух захватывает. Солнце нещадно глаза слепило, на ярко-голубом небе ни облачка. Жить бы да радоваться долгожданной свободе. Но у всего есть свой срок. Вернувшись с Любой в опустевшую избу, села Пелагея за стол письмо заранее писать. Мало ли. Теперь каждый день будет как подарок для неё.

***

Таня робко осмотрелась по сторонам. Может, зря она согласилась? Ведь ей хорошие рекомендации дали, она могла бы учиться поступить. Что её сподвигло ответить: "Да?" Горькая весть о том, что Митька среди погибших числится?

Доставили Таню с сопровождающим к генералу Луговому. Ещё тогда, два года назад, она приглянулась ему, и решил Аристарх Игнатьевич её в Москву вызвать, как война закончилась. Для чего, Таня пока не догадывалась даже. Если только как сиделку. Ведь сын его калекой на всю жизнь останется. Без ноги и с парализованной правой рукой.

-Ты проходи, проходи. Не стесняйся - генерал провёл девушку в свой кабинет, в кресло усадил, приказал помощнице по хозяйству чаю им принести с домашними пирогами. Сам же он за стол массивный уселся и руки на своём выпирающем животе сложив, уставился пристально на Танюшку.

-Аристарх Игнатьевич, для чего вы меня позвали? С Леонидом всё в порядке? - прямо спросила девушка, не любившая особо вокруг да около ходить и гадать. В то время, когда Луговой-младший в их госпитале лежал, подружиться она с ним так и не смогла. Юноша всё так же был груб и резок по отношению к ней. Иной раз даже до слёз доводил своими придирками и жалобами на нерадивую сестричку.

-Есть у меня, Татьяна, предложение для тебя - начал генерал, положив руки на стол и сцепив их в замок - отказываться не спеши. Подумай сперва хорошенько. Примешь правильное решение, не пожалеешь. Обещаю. Ну а не согласишься, неволить не буду. Ты человек свободный, сама в состоянии решить, как жить дальше.

Таня вся превратилась в слух. Жить на самом деле ей негде было. Она сирота, время послевоенное. Куда и к кому обратиться, чтобы жильё получить, не знала. Если только на время учёбы в медицинском училище ей комнату в общежитии дали бы. А потом? А потом видно было бы.

-Есть у меня мысли Лёньку моего и тебя поженить. Ты девушка смирная, сердце у тебя доброе. Сынок мой упрямый за тобой как за каменной стеной будет. Мы с матерью не вечные, и, чтобы душа моя была спокойна, хочу Леонида верной женой обеспечить. За это все блага готов дать, какие только в моих полномочиях. Подумай, Танюша. Время есть, я не тороплю. Просто такой, как ты не сыскать мне больше.

Таня крепко сжала подлокотники кресла, затаив дыхание. Выйти замуж за этого несносного грубияна? Нет-нет. Она не сможет его вытерпеть, какой бы терпеливой и спокойной она ни была!

Девушка поспешно поднялась со своего места, сумочку сжала.

-Аристарх Игнатьевич, я подумаю. Могу я идти? - голос её дрогнул. Она даже и думать не собиралась. Ни за какие блага она не согласится на такое предложение!

-Иди, конечно. Мой водитель тебя отвезёт куда нужно. Я похлопотал. Ежели угодно Москву посмотреть, супруга моя готова тебе компанию составить. Элечка - коренная москвичка, очень много знает всего о белокаменной.

-Спасибо - сдавленно ответила Таня и, развернувшись, чуть ли не бегом выскочила из кабинета генерала. Вот так она попала. И как ей выкручиваться?

Глава 16

Мишка нёсся по длинному коридору детского дома. Почему-то он подумал, что мамка пришла за ними или папка. Он так мамку ждал, так отчаянно Боженьку просил о том, чтобы в один прекрасный солнечный день мамка пришла за ним, за Полинкой и Динкой.

Молитв он не знал, но очень ясно запомнил рассказы матери о дедке Антипе и бабушке Нюре из далёкой Михайловки.

И при этом мама плакала всегда, когда вспоминала родную деревню. Такая она красивая в этот момент была, такая добрая. А потом снова она ругалась на них, снова уходила из дома, чтобы принести им поесть.

Мишка рано научился быть взрослым. Жизнь заставила. Отца он почти не помнил. Мама ему всегда наказывала, вдалбливала прямо, чтобы он за своими младшими сёстрами всегда приглядывал. И не дай-то Бог Мишке вдруг не углядеть. Тогда такого ремня получит, мало не покажется.

И Мишка смотрел. В тот вечер, когда мамка ушла, он согревал сестёр под тёплым овчинным тулупом, а потом незаметно уснул. Поле ему снилось. Огромное, с жёлтыми одуванчиками, и небо такое голубое-преголубое, что глаза даже во сне резало. Открыл мальчонка их вдруг, а это солнце в окно бьёт.

Сердечко застучало, затрепыхалось в груди. Мишка из-под тулупа вылез, а сестрички его на холодном полу сидят и ревут. Мамки нет, в разбитые стёкла метель заметает.

Заметался мальчик по пустой квартире, туда-сюда. Входная дверь заперта, не выйти. Стал колотить он по ней. Тревога в маленьком сердечке поселилась, жуткий страх. Мамка всегда домой возвращалась. С пустыми ли руками или удавалось что найти. А сегодня вдруг не пришла.

-Мама ... Мм ... Мама-а ... - захлёбываясь слезами, кричал Мишка. Позади него, всё так же друг к дружке прижимаясь, сестрёнки стояли и своими большими ясными глазёнками, будто ища защиты, смотрели на старшего брата. А что он Мишка мог-то? Ему самому седьмой год всего шёл!

Соседка смогла дверь открыть, забрала детей к себе. Ольга так и не вернулась домой. Искали её, запрос подали. Но куда там. Блокада Ленинграда длилась до конца января сорок четвёртого. А потом детей Лыковых распределили распределили в детский дом. Отец числился без вести пропавшим, мать тоже. Никаких сведений о них.

И вот теперь вдруг Мишку позвали к директору! Будто бы кто явился за ним и за сёстрами. А кто, как не мамка или отец? Больше-то у них и нет никого! Взлетев по ступенькам на третий этаж, девятилетний Мишка замер перед зеркалом, висевшим в коридоре, на стене. Худющий, бледный.

Дрожащими ручонками мальчик на себе рубашечку поправил, брючки. Пригладил непослушные вихры. Глаза его блестели от радости, как два драгоценных камушка. Шаг-другой, и Мишка схватился за ручку двери в кабинет директора.

-А, Михаил. Ты проходи, проходи - приветливо махнул ему Юрий Степанович.

Миша смущённо протиснулся в дверь, осмотрелся. Светло здесь было, уютно. Цветы везде, большой прямоугольный стол, стулья. На одном из них, сложив руки в замок, сидел большой широкоплечий мужчина. Копна седых волос и цепкий взгляд водянистых глаз вызвали в душе Миши пока ничем необъяснимый страх.

-Вот, Кирьян Демьянович, внук ваш - как-то заискивающе произнёс Юрий Степанович и сам, приблизившись к мальчику, легонько подтолкнул его к деду - не стесняйся, Михаил, подойди к дедушке. Он у вас герой, до самого Берлина шёл. Удостоился медали за отвагу и мужество. Долго он вас искал, по всем детским домам. Теперь к нему с сёстрами отправитесь.

Юрий Степанович таким гордым был, таким напыщенным. Миша же насупился и голову опустил. Глаза зажгло от слёз обиды и разочарования. Ну какой ещё дед??? А мамка где?

-Мать ваша погибла. Отец тоже - словно прочитав мысли внука жёстким голосом сообщил Кирьян. Он испепелял внука, пронзительным взглядом, отмечая про себя, что на Петра похож мальчонка, даже очень похож. Оттого и вредным он ему сразу стал. Смотрит ещё как волчонок. Затрещину дать бы ему, да пока нельзя. Ну ничего, вот к себе этих сироток заберёт, покажет им кузькину мать.

Миша, услыхав такую горькую новость, держался стойко, мужественно. Лишь на деда зыркнул прямо и тут же голову опустил опять. Всё существо маленького человечка превратилось в огромный сгусток боли. Мамка какой бы злой ни была, а своя, родная. Где приласкает, где чуть ниже спины треснет от души, да ругнётся шибко. А дед что? Чужой он для них и родным вряд ли станет. Вон смотрит как грозно, тяжело. От такого взгляда голова в плечи ещё сильнее втягивается и хочется вообще сквозь землю провалиться.

Юрий Степанович отправил Мишу пока на занятия. Весна, каникулы скоро. Сам же он сел напротив Кирьяна Демьяновича для того, чтобы обстоятельно всё обсудить, чтобы трёх сирот Лыковых отправить на ближайшей неделе далеко-далеко отсюда.

***

Таня находилась в страшном замешательстве. Отказать генералу Луговому означало подписать себе приговор. Девушка понимала, что такой человек отказа не потерпит. Таня изначально позволила подцепить себя на крючок, когда согласилась ухаживать за сыном Аристарха Игнатьевича ещё там, в госпитале.

И теперь, сидя снова в глубоком кресле напротив генерала, Таня чувствовала, как у неё в висках стучат молоточки и вся она от страшного волнения взопрела. Всю ночь думала и так и эдак. С одной стороны, Леонид наполовину инвалид. Пол-ноги ампутировано, рука парализована. А значит, домогаться её он не будет как муж.

С другой - свобода. Таня её лишится, когда выйдет замуж за сына генерала. Она уже не будет принадлежать сама себе. Но зато ей пообещали помочь с учёбой в высшем учебном заведении и о других привилегиях намекнули.

Казалось бы, чего тут думать? Такой шанс не всем выпадает, и отказаться от него нужно совсем дурой быть. Никому она не нужна, и никто её нигде не ждёт. Если бы знать, что Митька где-то жив и весть о его гибели - ошибка, тогда можно было бы надеяться на что-то, искать его. А так ...

-Я согласна, Аристарх Игнатьевич - ровным голосом произнесла девушка. Её же слова эхом отозвались у неё в голове. Правильное ли она решение приняла? Подсказать некому было. Благое же дело, наверное, выйти замуж за почти инвалида. Заботиться о нём, присматривать. Детей, правда, навряд ли она родит от такого. Даже страшно подумать ... Передёргивает всю.

-Ты молодец, девочка - тихо произнёс генерал, кому-то кивнув за спиной Тани - с этого дня у нас будешь жить. Свадебку в скором времени организуем тихую, скромную. Ты понимаешь, Танюша, что время немного пройти должно, и все свои обещания, данные тебе я выполню. Страна ещё долго от войны отходить будет. Как устаканится всё, так решим всё. А пока поди, отдохни. Вечером ужин у нас семейный. Леонид в курсе, супруга моя в курсе. Будем знакомиться с тобой и принимать в свою семью. Не пожалеешь, Танюша. Всё будет хорошо.

Слова генерала девушку отнюдь не успокоили, а наоборот. Тревожность только усиливалась. Но Таня, робко шагая следом за помощницей по хозяйству, надеялась, что это с непривычки. Печалиться-то не о чем. Повезло ей так повезло. Как у Христа за пазухой жить будет. А любовь ... Любовь только к Митьке у неё была, есть и будет. Лишь она и будет тем светом, который согреет её в тёмные дни её жизни.

Глава 17

Пелагея Дмитриевна слегла в пятьдесят первом, через шесть лет после войны. Здоровье окончательно подорвалось. Трудилась в колхозе до последнего.

Тяжело всем пришлось в послевоенные годы. Если в больших городах восстанавливали крупные объекты предприятий, оборонную промышленность, жильё, то в колхозах в условиях засухи была низкая урожайность, нехватка техники, лишних рук.

Люди трудились на износ, и стар, и млад. Мужиков-то мало с войны вернулось. Кто погиб, а кто выжил, так либо калека, либо больной и душой, и телом.

Председатель Андрей Ильич всё понимал, за каждого радел. Да только государству план подавай. А откуда его взять-то, этот самый план? Как трудодни-то положенные выработать?

Сдал председатель. Постарел, духом ослабел. Вроде и не старый совсем, а будто все силы из него ушли.

От людей ничего не скроешь. Шушукались за спиной, что будто бы жена председателя денно и нощно пилит его за учителку молодую, Демьянову Катерину Николаевну.

Она как уехала с сыновьями из Михайловки, так Андрей Ильич и захирел. Дети его давно выросли и ещё до войны из-под родительской опеки вырвались.

Дочь в горкоме пристроилась, сын где-то на заводе не простым рабочим, а на хорошей должности трудился.

Многое люди болтали, рты всем не заткнёшь. Одной Пелагее Морозовой было всё равно на сплетни. Она всё Богу молилась тайно каждый вечер перед сном, чтобы жизнь он ей продлил. Любашу необходимо до ума довести, ведь нет у девчонки никого.

Одна надежда была на Катерину Николаевну, и как только Пелагея совсем худо себя почувствовала, то она строго-настрого приказала внучке отправляться к Демьяновым в город. Катерина, мол, обещала приютить.