Атлас закрытых дорог

— Ровный.

И больше ничего.

* * *

Ильмар вернулся на закате, весёлый, с газетой под мышкой — сводским листком, позавчерашним, мятым. Он сел на палубе у бочки, развернул листок и стал читать, водя пальцем по строкам, как человек, который не хочет пропустить ни одной.

— Вас тут считают погибшим, — сказал он, не поднимая головы.

— Знаю.

— Откуда?

— Догадываюсь.

Ильмар повернул листок к нему. Строка была обведена ногтем: «Пропали без вести и считаются погибшими: проводник Т. Вей…»

Терен прочёл строку и вернул листок.

— Где вы его взяли?

— У Кессиных складов. Там верхние газеты сбрасывают через люк вместе с почтой. Позавчерашние, а то и постарше. — Ильмар сложил листок и сунул в карман. — Вы у Кессы были.

— Был.

— Что она хотела?

— Чтобы я рассказал наверху, когда поднимусь. Не знаю пока что. Сказала, договоримся.

— Она вам дала знак?

Терен достал из кармана жетон, и Ильмар глянул на него и кивнул.

— Правильно взяли. Без него в Подсводе вы даже воды не купите. Только помните: она его дала, она его и заберёт. А пока он у вас в кармане — она знает, где вы ходите. Каждая контора, каждый склад, куда вы его покажете, к вечеру ей скажет.

— Я так и думал.

— Тогда хорошо, что думали. Она вам предлагала подняться одному?

— Предлагала.

— А вы?

— Втроём.

Ильмар засмеялся — тихо, будто чему-то своему.

— Ну, тогда вы у Кессы надолго. Она не любит долгих гостей. Но любит, когда гость дорожает.

— Вы обещали путь. Местный.

— Обещал. Есть путь. Не через Кессу. Но не завтра и не даром. — Он встал, потянулся. — Сев говорит, ваш мастер ему сегодня в мастерской накладки отбраковал. Сев таких вещей не говорит. За все годы на моём корабле я слышал от него похвалу три раза, и все три — про полозья. — Он кивнул на Бранна, который сидел на мешках у мачты и разглядывал свой новый кораблик с фольговым парусом. — Нам через неделю ставить новые накладки, а Сев один не успеет. Корт говорит, вы ему за еду должны. Вот и отработаете. Все трое. Ваш мастер будет смотреть железо, девочка — подавать, вы — таскать. Что скажете?

Терен подумал.

Он мог сказать «нет». Мог завтра утром пойти к Кессе, взять её жетон, её комнату с лекарем для Бранна и Тисы и сесть ждать, когда она назначит цену. Мог подняться один через три дня, а потом, уже наверху, выкупить остальных — если ему дадут, если Кесса согласится, если цена не вырастет. Он думал об этом честно, не торопясь, как о маршруте с тремя развилками, и каждая развилка была такая, что дальше он ничего не видел.

А здесь он видел: корабль, работу, Сева, который ругается из-за накладок, Бранна, который разглядывает чужой излом и забыл про свою руку, Нэру, которая знает о ветре раньше ветра, и двадцать шагов палубы, на которых они трое вместе.

Это была не дорога, а стоянка, но с неё было видно дальше.

— Таскать, — сказал Терен. — Хорошо. А цена дороги наверх?

— Узнаем. Вы же проводник. Сами узнаете. Я не буду вам мешать.

Он ушёл на корму, а Терен остался у борта.

Свет под белым окном желтел. Наверху глухо, как через подушку, ударил колокол. Где-то на причале снова торговались, уже не о соли, а о канате. Тиса сидела на носу рядом с Рианом и Нэрой: Риан что-то рассказывал, размахивая руками, Тиса смеялась, а Нэра чистила рыбу и не смеялась, но и не уходила. Пель сидел у барабана и прядь за прядью сращивал растрёпанный канат, и, когда Тиса смеялась слишком громко, поднимал голову, хмурился и снова опускал её.

Корт мыл котёл на корме, и Терен пошёл к нему.

— У тебя банка есть? — спросил он. — Пустая. Большая.

Корт прищурился.

— Зачем?

— Репу заквасить. Горькую. Я на рынке взял.

Корт ничего не ответил, полез в трюм, долго гремел там чем-то и вылез с глиняной банкой — щербатой, с отбитым краем.

— Испортишь — сам будешь есть, — сказал он.

— Сам и буду.

Он сел на палубе, взял нож и стал чистить репу. Репа была жёсткая, горькая даже на запах, с белой волокнистой мякотью, и в ней было что-то упрямое, как во всём, что растёт здесь. Он резал её тонкими ломтями, и складывал в банку, и пересыпал солью, и Корт стоял над ним, скрестив руки на груди, и не уходил, и смотрел, и время от времени говорил, что так не делают.

Глава седьмая. Кран и проба

— Не так, — сказала Нэра. — Опять поздно.

Мешок с песком лежал у столба на камне, там, куда упал. Противовес на другом конце перекладины даже не шелохнулся. Терен стоял между ними с рыжей нитью в пальцах и чувствовал себя так, как не чувствовал лет двадцать пять: учеником, у которого на глазах мастера уронили работу.

Тренировочный столб стоял в дальнем конце доков, за складами, на пустом пятачке, где кроме него была только бочка с водой и куча битого кирпича. Столб был старый, отполированный руками до блеска, с перекладиной наверху. На одном конце перекладины висел блок с верёвкой, на верёвке — мешок с песком. На другом — противовес, чугунный, с ведро величиной. И там и там, на мешке и на противовесе, были вбиты медные ушки, проушины, тусклые, тёмные от старости. От одного ушка к другому было шагов шесть.

— Ещё раз. Риан, поднимай.

Риан потянул верёвку, и мешок поехал вверх, на рост человека, на полтора, и остановился.

— Ты ждёшь, когда он упадёт, — сказала Нэра Терену. — А надо раньше. Пока он ещё висит, ты уже держишь. Не руками. Ты держишь ушко. Вот тут. — Она дотронулась пальцем до его груди, почему-то, а не до руки. — Как будто тебе его дали подержать, а ты не уронил. Сначала ушко. Потом нить. Потом пусть падает.

— Я так не умею.

— Вы так на мосту сделали. Мне Ильмар рассказывал. Вы на мосту плиту в противовес свели.

— На мосту была вставка. Готовая. Пара, сработанная в мастерской. Я только щуп вогнал.

— Здесь тоже пара. — Нэра кивнула на ушки. — Только мастерская — вот. — Она обвела рукой доки, землю под ногами, склады, небо из чужих окон. — Здесь всё отзывается громче. Вам наверху надо было вставку год делать, чтобы она так отозвалась. Здесь — прикоснулся, и она уже слышит. Поэтому мы так и вяжем. Наверху так нельзя.

Терен вспомнил яму и обломок моста, который на весу говорил спокойным стариковским голосом, а на земле кричал, но ничего не сказал.

— Риан, — сказала Нэра. — Отпускай.

Риан отпустил.

На этот раз Терен держал ушко с той секунды, как Нэра сказала «отпускай». Что значит держать ушко, он не знал. Он просто смотрел на тусклую медь и думал о ней так, как думал на мосту о стальном анкере, когда вгонял щуп в шов, и о плите, которая падала, и о том, куда ей падать. Рыжая нить в пальцах стала тёплой.

Мешок упал.

И не упал: дёрнулся вниз, а на другом конце перекладины противовес дёрнулся вверх, совсем немного, на ладонь. Мешок повис в локте над камнем — секунду, две, три, — и нить в пальцах у Терена тонко гудела, как струна, которую задел ветер. Потом гудеть перестала, мешок шлёпнулся на камень, а противовес опустился обратно, качнулся и замер.

— Вот, — сказала Нэра. — Поздно, но взял.

На подушечках пальцев, там, где лежала нить, у Терена остались красные полосы, как от тонкой верёвки.

— Сколько я держал?

— Три. Может, четыре. — Нэра забрала у него нить, намотала на палец. — На этом столбе больше шести никто не держит. Новый противовес лёгкий. Он для учёбы. На настоящем — до десяти, если ушки хорошие и вы стоите не дальше восьми шагов от обоих. Дальше — не возьмёт. Ни у кого. Даже у Ильмара.

— А если ушка нет?

— Тогда нет. Нечего держать.

Она сказала это с удовольствием, как человек, который наконец объяснил что-то по-настоящему важное.

Тисе Нэра дала нить отдельно, короче, и поставила её на соседнюю проушину, ниже, — там был противовес совсем маленький, с кулак, и мешочек, с кулак же. Тиса работала левой рукой: правая, перевязанная Ярой, ещё не гнулась. Первые три раза мешочек падал, как падал бы и без неё. На четвёртый он завис — и тут же, рывком, противовес подлетел вверх, ударился о перекладину и отскочил, а нить у Тисы в пальцах лопнула с сухим щелчком.

Тиса стояла с обрывком в руке. Рот у неё был открыт.

— Перетянула, — сказала Нэра. Без упрёка, как говорят, сколько времени. — Ты её натянула, будто сейчас будешь пилить. Она должна лежать. Тёплая, но лежать. Ты перетянешь — она возьмёт раньше, чем надо, и всё сразу. Противовес бьёт, нить рвётся.

— Я не тянула.

— Тянула. — Нэра взяла её левую руку, повернула ладонью вверх. На подушечках — глубокие белые вмятины от нити. — Видишь? Ты её держала, как держат поводья у лошади, которая понесла.

Тиса покраснела.

— Новую дай, — сказала она.

Нэра дала новую. Тиса привязала её и подождала, не скажет ли Нэра что-нибудь, но Нэра молчала. Тогда Тиса взяла нить ещё раз, легче, будто боялась её разбудить.

— Проверь, — сказала она.

Нэра подошла, дотронулась до нити и пожала плечами.

— Теперь лежит.

Мешочек упал и завис, а противовес поднялся на палец. Секунда, две — нить не лопнула, и мешочек опустился сам, мягко, как кот с забора.

Тиса обернулась к Бранну.

Бранн сидел на бочке, у стены склада, с рукой на перевязи, и смотрел на всё это с выражением человека, который в двадцать лет видел, как делают первый в Своде подъёмник с противовесом, и с тех пор не видел ничего нового, — и вот увидел.

— Ну? — сказала Тиса.

— Ну, — сказал Бранн. — Перетянула ведь.

— Я знаю, что перетянула.

— Вот и хорошо, что знаешь.

Больше он ничего не сказал, но Тиса, кажется, этого и ждала. Она повернулась к столбу, и Риан снова потянул верёвку.

* * *

Работать начали после полудня.

Работа была простая. «Недоимка» стояла у второго причала, Корт за два дня наторговал, и теперь надо было снимать с неё на берег то, что он продал, и ставить на борт то, что купил, — ящики, тюки, бочки. Самые тяжёлые, ящики с сушёной рыбой, которые Корт выменял у стоянки на Сухой, брали краном.

Кран стоял на краю причала. Деревянный, высокий, на каменном основании, с длинной стрелой, которая поворачивалась на тяжёлом железном шкворне. На коротком конце стрелы, за основанием, висел противовес — чугунная болванка в человеческий рост, на цепи, а под ней лежали дубовые подкладки, стёртые и выщербленные. Кран крутили двое: один стоял у ворота, другой у тормоза, длинного рычага с колодкой. Внизу, у причала, где опускался груз, работали трое грузчиков. Они цепляли и отцепляли, направляли и ставили.

Одного из грузчиков звали Вард.

Это был большой рыжий человек лет тридцати пяти, с бородой, заплетённой в косичку, как у моряков на верхних реках, и с огромными руками, в которых ящик с рыбой выглядел корзинкой с яйцами. Работал он легко и весело и всё время разговаривал — с ящиками. Каждому ящику, который опускался с крана, он говорил что-нибудь: «Ну, иди, иди сюда, рыбонька», или «Ты чего такой тяжёлый, ты что, с камнем?», или «Ох ты, красавец, ну давай, давай, на место». И ящики, кажется, слушались.

Терен таскал с причала на склад: ящик на спину, двадцать шагов, ящик на стопку, назад — и снова ящик на спину. Так он давно не работал. Спина и ноги помнили, а ободранные верёвкой руки — нет, и он завязал ладони тряпками и таскал. Через час он перестал думать о чём бы то ни было, кроме ящика на спине, и это было хорошо.

Бранн таскать не мог и сидел.

Через час он подозвал двоих мальчишек, которые болтались у склада, — лет по пятнадцать, тощих, в одинаковых рваных рубахах, видимо, братьев, — и что-то им сказал. Мальчишки переглянулись, кивнули и пошли таскать вместе с Тереном — по одному ящику вдвоём, медленно, но таскали.

К вечеру, когда Корт пришёл посчитать, сколько снято, Бранн отдал мальчишкам из кармана по горсти колец. Корт это увидел.

— Ты что делаешь? — спросил Корт. — Это ваш долг. Вы мне отрабатываете. Не они.

— Мой долг — моя доля, — сказал Бранн. — Я свою долю таскать не могу. Они таскают за меня. Значит, моя доля — им. Сколько я тебе должен за день, столько они и заработали.

— А ты?

— А я сижу и смотрю, чтоб они спины не сорвали. Это тоже работа.

Корт хмыкнул и ушёл, но в тот вечер, Терен заметил, мальчишкам из его котла досталось по полной миске.

Это было потом. А пока, около третьего часа, кран поднял очередной ящик.

* * *

Терен стоял у склада, с пустыми руками, переводя дыхание. Он видел всё.

Ящик был большой — из самых тяжёлых, рыбный, перехваченный двумя ремнями крест-накрест, — и висел на крюке. Стрела повернулась, медленно, со скрипом, и пошла вниз, к причалу. Вард стоял прямо под ней, подняв руки, чтобы поймать ящик и направить на стопку. Он говорил ящику: «Ну, иди ко мне, толстый, иди…»

Ремень лопнул.

Звук был негромкий — короткий хлопок, как щелчок кнута. Ящик качнулся на одном ремне и перекосился, а второй ремень, на который вдруг пришёлся весь вес, сполз с угла на ребро и закусился на нём; от рывка у Хала вырвало из-под руки тормозную колодку, барабан раскрутился, и ящик вместе с канатом пошёл вниз. Под ним был Вард, и Вард даже не понял, что происходит: он стоял с поднятыми руками и смотрел вверх с выражением лёгкого удивления, как человек, которому сказали шутку, а он её не расслышал.

Терен не думал. Это выяснилось потом, вечером, когда его спрашивали, о чём он думал, и он не мог ответить. Он видел. Видел кран, стрелу, крюк, на котором ещё болтался один ремень, а на крюке, на блоке, — тусклое, тёмное медное ушко, такое же, как утром на тренировочном столбе. Видел противовес на другом конце стрелы, чугунную болванку на цепи, и на болванке второе ушко. Видел, что ушки соединены: от блока по стреле, мимо шкворня, к противовесу шла тонкая рыжая нить, старая, выгоревшая, закреплённая скобками. И видел, что сам стоит в шести шагах от основания крана — в шести до противовеса, а до ушка на блоке, может быть, в семи или восьми.

Пара была, готовая. Её просто никто не взял.

Он шагнул к основанию крана, выхватил из кармана обрывок нити, которую Нэра дала ему утром «поносить, привыкнуть», положил ладонь с нитью на ту, старую, рыжую, там, где она проходила у шкворня, и держал ушко — как будто ему дали его подержать.

Нить под ладонью вспыхнула жаром.

Ящик был в двух ростах над Вардом, потом в полутора — и перестал падать. Не остановился, а вдруг замедлился, будто воздух под ним стал густым, как мёд. На другом конце стрелы рванулся противовес: цепь взвыла, болванка подлетела вверх на ладонь, на локоть и ударилась о стрелу снизу, так что вся стрела вздрогнула. Терен почувствовал этот удар ладонью, плечом, зубами.

— Тормоз! — крикнул кто-то. — Тормоз, Хал!

Раз.

Ящик висел над Вардом в полутора ростах и медленно, медленно, медленно опускался.

Два.

Вард наконец понял. Лицо у него поменялось. Он посмотрел вверх, потом вниз, на свои ноги, будто не знал, где они.

Три.

— Вард! — крикнул Терен. Он не знал, что кричит, пока не услышал. — Вард, в сторону! Беги!

Четыре.

Вард кубарем бросился вбок, на причал, через ящики.

Пять.

Нить под ладонью у Терена жгла, но он не отпускал. Противовес на том конце дёргался на цепи и бился о стрелу, и с каждым ударом в её креплении что-то трещало.

Шесть.

У тормоза рабочий, Хал, всем телом навалился на рычаг, и колодка с визгом, со скрежетом, с дымом легла на барабан. Барабан встал.

Семь.

Ящик повис — по-настоящему, на тормозе, на одном ремне, перекошенный и раскачиваясь, — и перестал падать.

Терен отнял ладонь.

Наверху, на коротком конце стрелы, что-то громко хрустнуло, как ломается сухое бревно. Противовес, бившийся на цепи, с силой опустился на свои дубовые подкладки — грохот, щепа — и встал, накренившись, а цепь провисла. Скоба, которая держала её на стреле, висела на одном болте: второй вырвало вместе с куском дерева.

Ящик качался на ремне над пустым причалом.

Вард сидел на причале среди рассыпанных ящиков, в трёх шагах, и смотрел на него. Потом поднялся и медленно, будто не верил, что тот не упадёт, подошёл к ящику, висевшему теперь в локте над досками, и положил на него руку.

— Ну ты, — сказал он ящику. Голос у него был тонкий, чужой. — Ну ты что. Ну ты что такое, а?

* * *

Потом было много всего сразу, и Терен потом не мог вспомнить, в каком порядке.

Хал у тормоза ругался так, что слышно было на всех трёх причалах. Ругал ремни, ящик, Корта, рыбу, Сухую стоянку, стрелу, крепление, а потом — уже без перехода — подошёл к Терену и обнял его, мокрый, вонючий, со всей силы, и Терену показалось, что у него снова треснет что-то в рёбрах. Двое других грузчиков отцепляли ящик с крюка и ставили на доски, осторожно, вчетвером, будто он был стеклянный. Мальчишки-братья стояли у склада, открыв рты. С «Недоимки» сбежали по сходням Пель, Ула и Корт, и Корт первым делом пошёл смотреть рыбу.

Нэра пришла с тренировочного пятачка позже всех. Она остановилась у основания крана, оглядела противовес, вырванную скобу, нить вдоль стрелы и только потом — Терена.

— Где вы взяли нить?

— Вы мне утром дали.

— Я вам дала, чтобы носить. — Нэра подошла к стреле, провела пальцем по старой рыжей нити. Палец остановился у шкворня, там, где Терен держал ладонь. Нить там была тёмная, почти чёрная, как обугленная. — Эта пара на кране — страховочная. Её берёт вязальщик, когда груз над людьми. Наш вязальщик ушёл на обед. Он уходит на обед всегда в третьем часу.

— Я не знал.

— Знаю, что не знали. — Нэра помолчала. — Поздно взяли.

— Знаю.

— Шесть или семь секунд. Тут противовес тяжёлый, на нём больше можно. — В лице у неё что-то изменилось, чуть, едва-едва. — Но взяли.

Она повернулась и ушла к «Недоимке», и Терен смотрел ей вслед, и у него было такое чувство, какого он не испытывал, может быть, с первой своей самостоятельной инспекции, двадцать с лишним лет назад, когда старик-мастер в Нижнереченской конторе взял его отчёт, прочитал, поднял на него глаза и сказал: «Ну, сойдёт». Тогда он полдня ходил по Своду, не чувствуя ног.

Сейчас он стоял на причале с ладонью, на которой выжгло полосу от нити, и, кажется, улыбался. Он не помнил, когда в последний раз улыбался так, по-глупому, сам себе.

Бранн подошёл и встал рядом, задрав голову к стреле.

— Скобу вырвало, — сказал он.

— Вижу.

— Болт на двенадцать, кованый. Вместе с деревом. — Бранн покачал головой. — Ты, Терен, знаешь, сколько стоит такая стрела?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. Узнаем. — Бранн помолчал. Потом сказал другим голосом, тише: — Ты его взял.

— Взял.

— Шесть секунд.

— Семь.

— Шесть. Я считал. Ты на седьмой уже отпускал. — Он хлопнул его по плечу здоровой рукой, не сильно. — Хорошо.

Это было всё, и этого было довольно.

* * *

Вечером на причале жгли костёр.

Придумал это не Терен, а Хал. Или Вардова жена — маленькая, круглая, в платке, с тремя детьми, которые цеплялись за её юбку. Когда ей сказали, она пришла на причал, увидела Варда целым, сначала заплакала, потом ударила его по спине, потом ещё раз, потом снова заплакала и ушла домой, а через час вернулась с корзиной лепёшек и котлом чего-то горячего. Потом пришли и другие — грузчики с соседних причалов, крановщики, жёны, дети. Кто-то принёс в кувшине брагу, мутную, кислую, пахнущую тем же сладким зерном, что и лепёшки, кто-то принёс дудку. Корт, ворча, вытащил из трюма мешок сушёной рыбы и сказал, что это не подарок, а он запишет.

Терен сидел у костра, и ему наливали.

Он пил ужасную брагу, ел хорошие лепёшки и слушал, как Вард в пятый раз рассказывает, что было. С каждым разом рассказ становился длиннее: в пятый раз ящик весил уже две тонны, ремень лопнул с грохотом, как выстрел, а Вард, оказывается, сразу увидел, что ящик падает, и сам прыгнул, а Терен только чуть-чуть помог. Слушатели кивали. Вардова жена сидела рядом и смотрела на мужа с таким выражением, что было ясно: дома она ему всё это напомнит.

Хал, крановщик, сидел с другой стороны от Терена и всё время подливал ему.

— Наш вязальщик, — говорил Хал, — Тоби, хороший парень, только обедает всегда в третьем часу. Я ему сто раз говорил: Тоби, не уходи, пока кран работает. А он: Хал, мне живот подводит. Ну вот. Подвело. — Хал выпил. — А ты не наш. Ты верхний. Ты три дня как тут. Как ты её взял?

— Не знаю. Мне утром показали.

— Утром! — Хал повернулся к соседу, грузчику с соседнего причала. — Ты слышал? Утром показали! Тоби три года учился, а этому утром показали.

— Тоби бы взял раньше, — сказал Терен. — И держал бы дольше. И стрелу бы не порвал.

— Тоби бы обедал, — сказал Хал, и все засмеялись.

Тиса сидела по другую сторону костра, между Рианом и Нэрой, и ела уже третью лепёшку. Риан что-то ей рассказывал, размахивая руками, — наверное, про то, как сам первый раз взял вязку, — а Тиса смотрела не на него, а через костёр, на Терена, и улыбалась. Пель сидел чуть поодаль, на бочке, мрачный, с кружкой. Когда кто-то протянул ему дудку, он вдруг взял и заиграл — неожиданно хорошо, какую-то быструю, крутящуюся мелодию, — и двое Вардовых детей вскочили и закружились у костра, держась за руки, и упали, и вскочили снова.

Бранн сидел рядом с мальчишками-братьями и что-то объяснял им, чертя палкой по пыли у костра. Терен прислушался: про противовесы, как их подбирать и как слушать. Мальчишки слушали, раскрыв рты.

Это было хорошо. Терен сидел, пил брагу, слушал дудку и думал, что это хорошо, и ни о чём другом не думал — ни о Своде, ни о Кессе, ни о том, что вечером ему кто-то скажет, сколько стоит крановая стрела. Он думал только, что Вард жив и что он, Терен Вей, проводник первого класса, сорока четырёх лет, сегодня впервые в жизни взял вязку — поздно, коряво, на шесть секунд, с вырванной скобой, — но взял.

Он был немного пьян, и это тоже было хорошо.

* * *

Старшина пришёл, когда дудка устала и дети уснули на руках у матерей.

Он был старый, сухой, сутулый, в длинной кожаной куртке, с лицом, изрезанным морщинами, как старая доска. Терен заметил его давно: он сидел в тени склада, на ящике, и глядел на костёр. Теперь он подошёл, и люди у огня подвинулись, давая ему место, и замолчали. Не сразу и не все, но замолчали.

— Дорн, — сказал Хал Терену. — Старшина артели. Наших, грузовых.

Дорн сел и долго разглядывал Терена.

— Тебе Кесса знак дала.

Он не спрашивал. Терен достал из кармана жетон и показал, а Дорн кивнул, не взглянув.

— Убери. Здесь он не нужен.

Терен убрал.

— Вард мне племянник, — сказал Дорн. — Сестрин сын. У него трое детей. У сестры, кроме него, никого. — Он помолчал. — Это я тебе не для благодарности говорю. Благодарность — вон, Хал тебе налил. Это я говорю, чтоб ты знал, с кем говоришь.

— Знаю теперь.

— Хорошо. — Дорн сложил руки на коленях. — Ты наверх хочешь. Все знают. Кесса тебе предлагает. Тоже все знают. Ильмар тебе обещает. Знают. — Он посмотрел в огонь. — Я тебе ничего не обещаю. Я тебе скажу, что есть, а ты сам думай.

Терен ждал.

— Наверх из Подсвода ходят через двери. Кесса тебе сказала, что их три. Сказала, что через две ходят по её слову. Так?

— Так.

— Это правда. Наполовину. — Дорн потёр колени. — Две двери — торговые. Одну держит Кесса со своими людьми, другую держит Одан, верхний купец, но через Кессу, по договору. Там всё через неё, это правда. А третья — рабочая. Старый ремонтный ход. Им ещё до Кессы пользовались, ещё до её отца. По нему ремонтники ходят, когда надо что-то под дорогой чинить. Небольшой ход. Людей пропускает, если немного, и груз, если немного.

— И кто его держит?

— Его не держит никто. У него два конца. Нижний — у нас. У артели. Верхний — у мастера наверху. Не у ведомства, не у Кессы, не у Одана. У мастера Союза, у одного человека. И ни мы без него, ни он без нас дверь не откроем. Так заведено. Давно.

Терен молчал. Хмель быстро уходил из головы.

— Кесса тебе про него не сказала.

— Сказала, что третьей я не найду.

— Ну вот, нашёл. — Дорн чуть усмехнулся, первый раз. — Где он — не скажу. Не сегодня. Когда пойти, как, с чем — не скажу тоже. Ты нам сегодня Варда вытащил. Это много. Это — что ты знаешь, что ход есть, и что я с тобой разговариваю, и что, если тебе на доках что-то будет надо, тебе дадут. Но ход — это не одного Варда цена. Ход — это артель. И верхний мастер. И что будет с артелью, если Кесса узнает, что мы через свой ход верхнего проводника вывели, которого она себе держит. Это всё не я один решаю.

— Я понимаю.

— Не понимаешь пока. Поймёшь. — Дорн встал, тяжело, опираясь на колени. — Завтра к полудню приходи к третьему складу. Познакомлю тебя с людьми. С кем разговаривать, если что. Остальное — потом.

Он постоял над Тереном ещё немного. Потом сказал:

— Стрелу Халу починим сами. Артель. Не волнуйся про стрелу.

И ушёл, не попрощавшись, в темноту за складами.