Атлас закрытых дорог

* * *

Мальчишка в синей курточке с медными пуговицами появился у костра, когда Терен уже собирался уходить на корабль.

Он подошёл не к огню, а встал в стороне, у края света, и ждал, пока Терен его заметит. Терен заметил, встал и подошёл.

— Хранительница Подсвода, — сказал мальчишка, — слышала о том, что было сегодня на причале. Она поздравляет господина проводника. И передаёт вот это.

Он протянул Терену жетон. Медный, квадратный, с клеймом — три волны и окно. Только не с прорезью посередине, как у первого, а с тремя прорезями.

— Это что?

— Мастерский знак. С ним господина проводника пустят не только в мастерские и на склады, но и к обменникам, и в водную контору, и в совет смотрителей, если надо. Хранительница говорит, что такой мастер, как господин проводник, должен ходить по Подсводу как мастер.

Терен взял жетон и подержал его. Этот был тяжелее первого.

— А ещё, — сказал мальчишка, не меняя голоса, будто читал по бумажке, — хранительница просит передать, что разговор, о котором она говорила вчера, она хотела бы провести завтра. В её доме. И что она будет рада, если господин проводник на время этого разговора и до его окончания примет её гостеприимство и переберётся с корабля в её дом. Комната готова. Для мастера и девушки тоже. И лекарь.

— А если не переберусь?

Мальчишка посмотрел на него впервые прямо. Глаза у него были серьёзные, совсем не детские.

— Хранительница сказала, — проговорил он медленно, — что вчера она могла поднять господина проводника одного через три дня. После сегодняшнего — это дольше. Потому что сегодня все в доках узнали, сколько господин проводник стоит. И наверху тоже узнают. Хранительница сказала, что ей очень жаль, но цена теперь другая.

Он поклонился и ушёл.

Терен постоял у края света с двумя жетонами в руке — с одной прорезью и с тремя.

Он думал о том, что Вард жив. Что Дорн рассказал ему про ход. Что Хал его обнял, а Нэра сказала «взяли». Это всё было правдой, и это было хорошо, и это не стало хуже оттого, что мальчишка в синей курточке пришёл и сказал то, что сказал. Но и мальчишка тоже был правдой. Он спас человека — и стал дороже. Дорожка к рабочему ходу, к Дорну, к артели, стала ближе. А к Кессе, к её двум дверям, — дальше.

Он сунул оба жетона в карман, к режиму, и пошёл обратно к костру. Не на корабль.

У костра Тиса подняла на него голову.

— Кто это был?

— Кессин мальчик.

— Чего хотел?

— Сказать, что я подорожал.

Тиса подумала.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю. Наливай.

Тиса засмеялась и налила ему из Халова кувшина. Брага была кислая, мутная и уже тёплая. Пель снова взял дудку, и мелодия пошла медленная, тягучая, и Вардова жена, укачивая младшего на коленях, стала тихо подпевать — без слов, просто голосом. Бранн, дочертив противовес в пыли, сидел, обхватив колени здоровой рукой, и смотрел в огонь.

Глава восьмая. Чужая цена

По расписанию, висевшему в конторе на Большом грузовом, дорога от Свода до Стеклянного моря занимала два дня и одну ночь. По расписанию, которое Сайра двенадцать лет закладывала в каждый полис на этом плече, — тоже два дня и одну ночь. На Четвёртой заставе, к полудню второго дня, она узнала, сколько дорога занимает на самом деле.

— Четыре, — сказал возчик Мартен. — Если повезёт. Если нет — пять.

Он сидел на облучке своей телеги, свесив ноги, и грыз сухарь. Телега стояла в очереди. Перед ней — ещё сорок одна телега, Сайра посчитала, пока шла вдоль колонны. Позади — ещё двадцать с чем-то. Колонна тянулась по коридору в обе стороны, сколько хватало лампового света, и не двигалась.

Коридор был таким, каким его описывали все, кто по нему ездил, и каким Сайра запомнила с прошлого раза: каменная труба, высокая, в три человеческих роста, сводчатая, с лампами на кронштейнах через каждые двадцать шагов и с решётками вентиляции под потолком. Пахло известью, маслом, конским навозом и людьми, которые долго сидят на одном месте. Где-то впереди, у заставы, ругались. Где-то сзади плакал ребёнок.

— В расписании сказано: стоянка на заставе — час, — сказала Сайра.

— Сказано, — согласился Мартен. — Час — это если вы ведомственный. Или если вы заплатили.

— Кому?

Мартен посмотрел на неё, потом на её одежду — дорожное платье, крепкое, но не новое, и вместо плаща шерстяной платок, — и что-то в его лице переменилось. Он не сказал «а вы будто не знаете». Сказал другое:

— Смотрителю заставы. Две марки сверху — и вы в голове колонны. Это называется «ускорение». Официально. У них и квитанцию дают.

— И сколько платят?

— Все, кто может. — Мартен сунул в рот остаток сухаря. — Кто не может — стоят. Вот, стоим.

Сайра встала рядом с колесом. Ноги гудели: она ехала с ним уже второй день, с самого Свода, на ящиках со стеклом, обвязанных соломой. Пассажирская карета до моря стоила восемь марок, а место на телеге у возчика — одну, если с ним разговаривать. С Мартеном она разговаривала.

Восемь марок она сейчас позволить себе не могла.

Двенадцать лет Сайра считала тарифы этого плеча по расписаниям и ведомственным отчётам, а теперь стояла возле колеса и видела, что её цифры значат для возчиков.

— А если груз скоропортящийся? — спросила она.

— Тогда платите. Или везите рыбу, которая по дороге станет удобрением, и получайте за неё в Своде как за удобрение.

— А страховка?

— А что страховка? Страховка платит, если телега перевернулась. Если ты постоял лишние два дня и у тебя протухло — страховка говорит: в полисе сказано полдня, а ты стоял два, это ты виноват, надо было платить смотрителю.

Сайра промолчала. Она знала этот пункт: она сама его составляла три года назад.

С Мартеном она познакомилась в Своде, на выезде с Большого грузового, в первое же утро. Она искала, кто довезёт её до моря задёшево, и он был единственный, кто не спросил, зачем приличной женщине ехать на ящиках со стеклом. Он оглядел её и ящик в её руках, завёрнутый в испорченный плащ, — другой обёртки она для него так и не нашла, — и сказал: «Садитесь, только не на верхний ряд, там бокалы». До первой заставы ехали молча, а на первой заставе выяснилось, что Мартен застрахован в доме Аска, что его полис три года назад подписывала она, что он её помнит, а она его нет — и что он знал Ерса.

— Знал, — сказал Мартен тогда, на первой заставе, после долгой паузы. — Пили вместе. В Перевальном. Он мне раз колесо отдал, своё, запасное, когда у меня лопнуло, — и денег не взял. Сказал: Галка не обидится. — Он помолчал. — Дом его вдове заплатит?

Сайра могла бы соврать — сказать, что разбирательство идёт. Это было бы правдой и ничего бы не значило.

— Дом предложил двадцать марок. По милости. Без признания случая.

Мартен сплюнул под колесо.

— А вы?

— Я против.

— А толку, что против?

— Никакого. Я сейчас не от дома еду. Дом от меня отказался. Я сама по себе.

Мартен подумал над этим и, видимо, решил, что этого достаточно, потому что с того момента разговаривал с ней иначе — без «госпожа», без вежливости, как с человеком, который едет на ящиках, потому что на карету нет денег.

Это было вчера. Сейчас, на Четвёртой заставе, с сорока одной телегой впереди, Мартен смотрел на неё сверху, с облучка, и ждал, что она будет делать.

— Две марки сверху, — сказала Сайра. — Это для всей телеги или с человека?

— С телеги.

— Я заплачу.

Мартен поднял брови.

— Вам же нечем.

— Есть чем. На две марки есть. А на два лишних дня в этой трубе у меня нет ни времени, ни терпения. И — вы мне скажете, кому платить и как это выглядит. Я хочу посмотреть.

Мартен слез с облучка.

Смотритель заставы сидел за окошком в каменной будке у шлагбаума и выдавал квитанции — настоящие, с печатью ведомства дорог: «Сбор за ускоренный пропуск, две марки». У будки стояла очередь человек в пятнадцать — возчики, приказчики и один толстый купец в меховой шапке, несмотря на жару, — и двигалась она быстро. Сайра заплатила, получила квитанцию и ещё немного постояла у окошка, глядя, кто платит.

Платили купцы с дорогим грузом и приказчики с ведомственными пломбами. Остальные стояли в очереди.

Сайра вернулась к телеге. Мартен уже выводил её из колонны.

— Ну что, посмотрели?

— Посмотрела.

— И что?

— Мне надо пересчитать тариф на всё плечо. И мне некому его теперь показать.

Мартен засмеялся — первый раз за два дня.

* * *

Ящики с тремя печами на волне Сайра увидела на той же заставе, по другую сторону шлагбаума, в колонне, которая шла навстречу, с моря в Свод.

Двенадцать подвод, одна за другой. На каждой — ящики, длинные, плоские, светлого дерева, туго перетянутые железной лентой. На каждом ящике сбоку — синее клеймо: три печи над волной. И на каждой подводе, на передке, — свинцовая пломба на шнуре, с оттиском, который Сайра узнала бы и в темноте: ведомство дорог.

У последней подводы сидел на ящике конвойный, молодой, скучающий, и чистил ногти ножом.

Сайра подошла. Конвойный поднял на неё скучный взгляд.

— Это для Свода? — спросила она.

— Для ведомства в Своде.

— Что везёте?

— Плиты. Керамику. Я не смотрю. Пломба есть, накладная есть, мне платят, чтоб пломба доехала.

— А взвешивают где?

Конвойный посмотрел на неё внимательнее.

— А вам что?

— Я страховщица, — сказала Сайра и тут же, мысленно, поправила себя: была. — Мне надо знать, где у груза настоящий вес. Здесь? В Своде?

— На море. У союза своя весовая, в Печном городе, у ворот. Там всё взвешивают и пишут в книгу, и пломбу при них ставят. А в Своде ведомство уже по накладной принимает. Пломба цела — значит, вес тот. — Он вернулся к своим ногтям. — Это все знают.

— Все, — согласилась Сайра.

Она отошла. Мартен ждал её у шлагбаума, держа лошадей под уздцы.

— Знакомые? — спросил он, кивнув на подводы.

— Нет. Но, может быть, познакомимся.

Она залезла на ящики. Мартен тронул лошадей, и телега пошла мимо стоявшей колонны к голове, к шлагбауму. Двое возчиков с зерном проводили её взглядами, и она не отвела глаз. Ей было неприятно, что они смотрят, и неприятно, что она заплатила, а неприятнее всего — что заплатила бы снова.

На стене за шлагбаумом, у будки, висела доска объявлений. Сайра увидела её, когда телега уже проходила мимо, и успела прочитать только верхний лист — свежий, с печатью ведомства, с датой третьего дня:

«Мост над Вздохом на Сводской линии закрыт для всех видов движения. Причины обрушения устанавливаются комиссией. Объезд — через…»

Дальше она не дочитала.

«Устанавливаются» — не «перегруз» и не «нарушение интервала». Вчера утром, когда она уезжала из Свода, в листке стояло «перегруз», а в сообщении ведомства, которое пришло на заставу из Свода за день, — «устанавливаются».

Она сидела на ящиках, а телега выходила из-под арки заставы в длинный, полутёмный, бесконечный следующий участок коридора. Сайра думала.

Это значило, что лента работает.

Поймав себя на том, что улыбается в полутьме, она перестала и подумала ещё раз. Кадор — это участок, а сообщение о закрытии линии подписывает не участок, а ведомство. И ведомство не правит формулировок оттого, что какой-то клерк в Палате Ордена шепнул что-то начальнику участка: оно правит их, когда ему это зачем-то нужно.

Зачем — она не знала.

Может быть, слово убрали только затем, чтобы вписать его позже, когда шум уляжется. Сайра знала такие способы: когда-то сама ими пользовалась.

Какое из двух объяснений правильное, она не знала. Ей хотелось, чтобы первое, и именно поэтому она решила думать, что второе.

* * *

Ночевали на Пятой заставе, в постоялом доме для возчиков — длинной каменной комнате с нарами в два яруса, с общим столом и котлом каши, который хозяйка ставила на стол, не спрашивая, кто сколько съест. Сайра ела кашу вместе со всеми, с одного котла, деревянной ложкой, которую ей дал Мартен, и слушала.

Говорили о дороге. О ценах на сено на заставах — сено на Третьей дороже, чем на Пятой, вдвое, потому что Третья на подъёме. О новом смотрителе на Второй, который берёт за ускорение три марки, а не две, и квитанцию даёт на две. О том, что в Своде упал мост. Тут Сайра перестала есть и стала слушать внимательнее.

Про мост говорили по-разному. Один возчик говорил, что перегруз, — он сам читал в листке. Другой говорил, что проводник был пьяный, ему так сказал кузен, который работает в Своде. Третий, пожилой, с седыми усами, похожий на Ерса, сказал, что не верит ни тому ни другому.

— Я там ходил, через Вздох, — сказал он. — Тридцать лет. Мост — как дом. Он бы перегруз и не заметил. Если упал — значит, что-то не так. Не с телегой. С мостом что-то.

— С мостом, — сказал первый. — С чем, с мостом?

— Не знаю. Я не проводник. Только вот на Вздохе по утрам всегда тихо было, а последний месяц — гудело. Под ногами. Как у них в зале, на станции, где плиты. Только под настилом.

Сайра сидела очень тихо. Ей хотелось спросить, давно ли гудело, и что значит «гудело», и замечал ли это кто-нибудь ещё, и не записано ли это где-нибудь. Она открыла рот и закрыла. Седоусый устал, опьянел от тепла и каши и говорил, как говорят на ночлеге, — для себя, а не для протокола, и, начни она сейчас спрашивать, он бы замолчал. Это она знала.

Она дождалась, пока разговор уйдёт к сену, и подсела к седоусому, когда тот курил у двери.

— Вы сказали, гудело.

— Сказал.

— Вы бы это повторили? Если бы спросили?

Седоусый посмотрел на неё сквозь дым.

— Кто?

— Комиссия. Или нотариус.

— Нет, — сказал седоусый просто.

— Почему?

— Потому что я возчик. Мне по этой дороге ещё двадцать лет ездить. А вам?

Сайра не ответила. Седоусый докурил, кивнул ей, без злости, и ушёл на свои нары.

Ночью Сайра лежала на нарах, прижав кассету к животу. В темноте возчики храпели и разговаривали во сне с лошадьми. Без этой поездки она не услышала бы ни их разговоров, ни того, как звучит собственный полис для человека, потерявшего груз.

* * *

Стеклянное море начиналось сразу за последней заставой, и начиналось светом.

Коридор кончился аркой, а за аркой — Сайра зажмурилась — было белое. Не белый день, а белое всё: земля, небо, воздух. Она открыла глаза и увидела, что земля под ногами — стекло. Серо-белое, мутное, в трещинах, гладкое, как лёд на пруду, когда его натёрли коньками, и уходило оно до самого горизонта. Над ним стояло небо, бледное, чуть желтоватое. Солнце ещё не встало. Небо уже светилось, и стекло отражало небо, и казалось, что едешь не по земле, а по воздуху.

Было жарко. Даже сейчас, на рассвете, — жарко, как в Своде в полдень.

Дорога шла по стеклу, отмеченная столбами через каждые полверсты. У каждого столба — навес, деревянный, низкий, с тенью под ним и с бочкой воды. Под навесами сидели люди. Не путники — местные, в белых рубахах до колен и в широких шляпах, и все они пили, медленно, из глиняных кружек, и смотрели на дорогу. Мартен сказал, что это теневые стойки и что вода тут продаётся по кружке, и что первую кружку на каждой стойке дают бесплатно, если ты пешком, — обычай такой, с давних пор, — а если на телеге, то нет.

У первой стойки Сайра слезла с телеги и пошла рядом пешком. Она взяла кружку тёплой воды с привкусом глины и выпила всю. Хозяин стойки, морщинистый, как печёное яблоко, старик, разглядывал её из-под шляпы.

— Сверху? — спросил он.

— Из Свода.

— А, — сказал старик, будто это всё объясняло, и налил ей вторую. За вторую взял грош.

Через час показался Печной город. Сначала трубы — сотни тонких, высоких труб, и все дымили, и дым без ветра шёл вверх прямо и ровно. Потом стены, белые, из того же стекла, что под ногами, только тёсанного блоками, потом ворота, а перед воротами — весовая.

Сайра узнала её сразу, хотя никогда не видела. Каменная платформа у ворот, длинная, на три подводы. Над ней — весы, огромные, рычажные, с коромыслом в два человеческих роста. Рядом — будка, а над будкой — вывеска. Синие три печи над синей волной.

У весовой стояли подводы с ящиками из светлого дерева, перехваченными железной лентой. Двое весовщиков в кожаных фартуках закатывали подводу на платформу, а третий стоял у будки с книгой.

Мартен остановил лошадей.

— Вам сюда?

— Сюда.

Она слезла с телеги, взяла ящик с кассетой, завёрнутый в испорченный серый плащ, и отсчитала Мартену ещё одну марку сверх той, о которой договорились.

— Это за что? — спросил он.

— За ложку. И за то, что не спросили.

Мартен повертел марку и сунул её в карман.

— Вдове Ерса, — сказал он, — я сам на сороковой день завезу. Немного. Сколько есть. Вы мне только скажите потом, кто прав был. Когда узнаете.

— Скажу.

Он тронул лошадей. Сайра стояла у весовой с ящиком в руках и смотрела, как он уезжает в белое. Потом пересчитала то, что у неё осталось в кошельке. Ровно на четыре дня, если есть кашу и не платить за ускорение.

Над Печным городом вставало солнце.

* * *

Кесса принимала Терена не на галерее, а в комнате.

Комната была внутри дома, без окон, светлая от ламп и прохладная — первое прохладное место, в котором Терен оказался за пять дней: стены, обитые зелёной тканью, ковёр, низкий стол, на столе чай и сушёные фрукты в фарфоровой вазе. Кесса сидела в кресле, а в трёх шагах за ней стоял сухой Арен: здесь, в прохладе, ему ничего не доставалось.

Был и ещё один человек. Он сидел на краешке другого кресла, напротив Кессы, и пил чай маленькими глотками, держа чашку обеими руками, — пожилой, худой, очень аккуратный, в сером сюртуке верхнего покроя, какие Терен видел в Своде на приказчиках больших торговых домов, с гладким, внимательным, вежливым лицом и усталыми глазами.

— Господин Вей, — сказала Кесса. — Садитесь. Это господин Ремих. Он из дома Одана, из Свода. Он здесь по делам дома и любезно согласился выслушать нас обоих.

Ремих вежливо кивнул Терену — без всякого интереса или так, будто интерес, если и был, его хорошо научили прятать.

Терен сел.

— Господин Ремих пришёл сегодня через люк дома Одана, — сказала Кесса. — Вечером вернётся наверх. Я прошу его дом поддержать признание Подсвода в совете Союза. Письменно, с печатью.

Ремих поставил чашку, но Кесса не дала ему заговорить:

— Перед вами проводник первого класса из Свода. Вчера он взял вязку на моём причале при двадцати свидетелях. Наверху его считают погибшим, а он видел Межу и наш город. Там есть люди, которым очень интересно, почему упал мост. И есть люди, которым очень неинтересно, чтобы об этом узнали.

— Мёртвый ничего не стоит, пока не воскреснет, — сказал Ремих. — А признание города — дело совета и Короны, не моего дома. Я передам предложение сегодня. Ответ будет не раньше чем через неделю.

Неделя Кессе не нравилась, но спорить она не стала.

Терен держал чашку в руках и слушал, как о нём договариваются. Вчера Корт так же говорил о мешках с рыбой. Ремих хотя бы не делал вид, будто речь идёт о чём-то другом.

Ремих поклонился и вышел. Арен проводил его до двери — три шага, нить натянулась, и Арен остановился, — а дверь закрыла служанка.

Кесса повернулась к Терену.

— Вы всё слышали, — сказала она.

— Слышал.

— Хорошо. Мне не нравится разговаривать с людьми, которые думают, что они чего-то не знают. — Она налила ему чаю, сама, из чайника. — Вы позавчера сказали мне, что пойдёте наверх только втроём. С инструментом.

— Сказал.

— Я об этом думала. — Кесса поставила чайник. — Это возможно. Это дороже, но возможно. Ремих уйдёт сегодня. Через неделю, когда он вернётся с ответом, — если ответ будет хороший, — он заберёт вас троих. С инструментом. Через люк дома Одана, наверх, на склад, оттуда — куда вам надо.

— А цена?

— Цена — вот.

Кесса протянула руку, не глядя, и Арен подал ей сложенный лист. Хорошая плотная бумага, верхняя, с тиснением. Кесса развернула лист и положила перед Тереном.

— Это письмо, — сказала она. — В совет Союза. Закрытое. Вы его подписываете, мы его запечатываем вашей печатью — у вас ведь есть печать проводника? — и Ремих несёт его наверх. Его никто не прочтёт, кроме тех, кому оно адресовано. Никто в Своде не узнает, что вы его писали. Ни ваше ведомство, ни ваша контора. Это закрытое свидетельство.

Терен взял лист.

Писал явно кто-то, кто умел писать такие бумаги: ровно, гладко, без лишних слов. «Я, Терен Вей, проводник Свода, допуск первого класса, находясь в нижней земле, именуемой Межой, лично осмотрел…» Дальше шли пункты. Подсвод — город с устроенным управлением, хранительницей, советом, водной службой, обменниками. Подсвод контролирует все проходы между Сводом и нижней землёй в пределах… — и дальше шли расстояния в верстах, неизвестно откуда взятые. Подсвод — единственная община в этих пределах, способная к договорам. Прочие поселения нижней земли, известные как Сыпь, а также бродячие ветровые суда, не являются устроенными общинами, не имеют постоянного места, управления и прав на проходы и должны рассматриваться как…

Он дочитал до конца и положил лист на стол.

— Я не был в Сыпи, — сказал он.

— Вы туда и не поедете, — сказала Кесса. — Это далеко и опасно. Зачем вам туда?

— Я не видел этих людей.

— Их видела я, — сказала Кесса мягко. — Тридцать лет вижу. Можете мне поверить.

— Тогда пусть подписывает тот, кто видел.

— Мою подпись наверху не прочтут, господин Вей. Меня там не знают. Вашу — прочтут. Вы проводник первого класса. Вы подписываете то, что видели своими глазами. Все знают, что вы подписываете только то, что видели своими глазами. Именно поэтому мне нужна ваша подпись.

— Именно поэтому я и не подпишу.

Кесса не изменилась в лице. Она смотрела на него внимательно, как позавчера на галерее, — как на товар, который вблизи оказался не совсем тем, чем издали.

— Подумайте, — сказала она. — Это не ложь, господин Вей. Здесь нет ни слова, которое было бы неправдой о Подсводе. Вы сами видели город. Обменники. Воду. Совет. Это всё правда.

— Про Подсвод — может быть.

— А про остальное — это не ваше дело. Вы же не знаете. Вы сами сказали.

— Вот именно.

Терен встал. Цену таким свидетельствам он знал не из чужих историй и объяснять Кессе, откуда знает, не собирался.

— Спасибо за чай, хранительница, — сказал он. — Мы останемся на корабле.

— Вы мой гость, господин Вей, — сказала Кесса, не вставая. — Где бы вы ни остались. Подумайте до вечера. Ремих уходит вечером. Если вы передумаете — он может взять письмо с собой. Если нет… — Она чуть повела плечом. — Тогда, может быть, через неделю. Может быть, через месяц. У меня нет причин торопиться. А у вас?

Терен не ответил и вышел. В дверях, проходя мимо Арена, он на мгновение встретил его взгляд. Арен смотрел на него без всякого выражения, но Терену показалось, что тот чуть-чуть, едва заметно, кивнул.

* * *

К третьему складу он пришёл после полудня, с опозданием.

Дорн ждал его не у склада, а за складом, в узком проходе между стеной и причальными сваями, где пахло тиной и дёгтем и куда никто не заглядывал. С Дорном были двое: женщина лет пятидесяти, коренастая, с руками, изрезанными канатами, и молодой парень в рабочей куртке, на рукаве которой был нашит кусок синей тесьмы.

— Брита, — сказал Дорн, кивнув на женщину. — Старшая на рабочем ходу. Нижний конец её. — Кивок на парня. — Фесс. Он ходит наверх, к мастеру. Когда надо.

Терен поздоровался. Брита смотрела на него недоверчиво, Фесс — с любопытством.

— Ты у Кессы был, — сказал Дорн.

— Был.

— Что она хотела?

Терен рассказал — про Ремиха, про дом Одана, про неделю и про письмо. Рассказывал он коротко, как рассказывал бы в конторе о мосте: что видел и что слышал, без того, что думал. Брита слушала, сжав губы, а когда он дошёл до Сыпи, до «не являются устроенными общинами», тихо выругалась.

— Подписал? — спросила она.

— Нет.

Брита покосилась на Дорна, но Дорн промолчал.

— Она теперь будет смотреть за ходом, — сказала Брита. — За нашим. С сегодняшнего вечера.

— Откуда она знает про ход?

— Она про него всегда знала. Она не знает, где он. И не может его открыть, потому что верхний конец не её. Но она знает, что он есть. И если её проводник вдруг пропадёт из Подсвода, а через люк Одана не уходил, — она поймёт, куда он делся. И тогда она к нам придёт. С людьми.

— Значит, мне через ход нельзя.

— Сегодня — нельзя. Через неделю — может быть. Через месяц — может быть. Сегодня — нельзя. Мы не можем, чтоб она к нам пришла. Ты понимаешь.

Терен понимал.

— Фесс наверх ходит раз в четыре дня, — сказал Дорн. — Может мастеру сказать о тебе. Может не сказать. Мастер решит. Мастер, может, тебя и знает. Ты ведь проводник первого класса, а он наверху тоже не последний.