Атлас закрытых дорог

Глава шестая. Город под своим шумом

Терен проснулся оттого, что над ним торговались.

Голоса шли с причала, через борт, через доски палубы, на которых он спал, подложив под голову свёрнутый парус. Один голос был Кортов, второй — женский, высокий, певучий, как у торговок рыбой в Короне. Торговались о соли. Корт говорил, что соль сырая, женщина — что сухая соль бывает только у покойников, Корт — что тогда пусть она и продаёт её покойникам, а женщина смеялась.

Терен полежал, не открывая глаз, и слушал. Под этим разговором шёл другой шум, ровный, далёкий, сверху, — гул подъёмников, скрип, удары. Свод. Он слушал его вчера весь день, а сегодня, проснувшись, в первую секунду принял за шум в собственных ушах.

Потом он открыл глаза и увидел над собой белый свет от края до края, а в свету тени, полосы и длинную тёмную черту, наискось перечёркивавшую небо. Черта была прямая, а в природе так не бывает. Он смотрел на неё, пока не понял, что она не на небе, а под ним: высоко над городом, но ниже окна, через всё белое сияние тянулось что-то длинное и тяжёлое.

— Короб, — сказал Сев.

Механик сидел рядом на бочке и ел хлеб с луком, отламывая от луковицы прямо зубами. Он кивнул на черту.

— Дорога ваша. Корона — Свод. Над нами проходит. Вы по ней ездили?

— Ездил.

— И нас не видели.

— Нет.

— Никто не видит, — сказал Сев без всякой обиды и откусил от луковицы. — Там окна нет. Короб глухой. Внизу — мы, а у вас в коробе — лампы и расписание.

Терен сел и долго не отводил глаз от черты.

Двенадцать лет назад он сам прошёл по этой дороге с инспекцией — три дня в закрытом каменном коридоре, освещённом лампами, с вентиляцией через решётки и со станциями через каждые полдня пути. Он помнил, как там было скучно, как он считал решётки и как пахло известью и маслом. Ему тогда и в голову не приходило, что под полом коридора кто-то живёт.

* * *

Ильмар появился, когда Терен умывался у бочки с водой на корме. Капитан был свежий, причёсанный, в чистой рубахе, и пах мылом — где-то он уже успел побывать.

— Сегодня Нэра вас поводит, — сказал он. — Мне в город по делам, до вечера. Без неё не ходите, город у нас недлинный, а заблудиться в нём можно на годы. — Он повернулся к носу. — Нэра!

С носа спрыгнула вчерашняя девушка-навигатор. Подошла, вытирая руки о штаны, и встала, глядя на Терена с тем выражением, с каким смотрят на поручение, которое поручили не тебе, а ты всё равно выполнишь, потому что больше некому.

— Нэра, — сказал Ильмар. — Наш навигатор. Моя сестра. Покажи им воду, рынок, где менять. Сев потом заберёт мастера Бранна на накладки.

— А зачем мастера Бранна на накладки? — спросила Нэра.

— Затем, что Сев говорит, мастер Бранн вчера слушал полоз с таким лицом, будто ему за это платят.

Сев хмыкнул в свою луковицу.

— И ещё, — сказал Ильмар уже Терену, мягче, отведя его в сторону, к борту. — Одна просьба, проводник. Вы здесь всё будете видеть впервые. Будете смотреть, где ходят люди, где вода, где лестницы наверх, где корабли стоят. Это ваше дело, вы проводник, вы так устроены, я понимаю. Только то, что вы здесь увидите, — оно наше. Где проходы, где стоянки, где вода — вы это наверху никому не рассказываете. Ни ведомству вашему, ни вашим конторам. Никому.

— Я ещё наверх не попал.

— Попадёте. Наверх отсюда есть пути. Не только те, что вам сегодня предложат. Не сразу. Но есть. Я обещаю. А вы мне обещаете про проходы.

— Обещаю, — сказал Терен.

Он сказал это легко, потому что сейчас это ничего ему не стоило. Ильмар хлопнул его по плечу и ушёл по сходням на причал, где Корт всё ещё торговался о соли.

Нэра стояла и ждала. Тиса за спиной у Терена уже была одета и обута, с ногой в свежей повязке, и тоже ждала, переминаясь на здоровой. Бранн сидел на мешках и говорил, что никуда не пойдёт, что у него рука, что у него живот, что Яра велела лежать. Потом, когда Нэра уже повела их к сходням, встал и пошёл следом.

— Посмотрю, — объяснил он. — Только посмотрю.

* * *

Прежде всего надо было поменять деньги.

У причала менялы сидели под навесами за маленькими весами. Нэра остановилась у старика в толстых очках.

У Терена в кошельке было шесть марок с мелочью — то, что не отдал Вельме за ночлег и Доле за грушу. Он высыпал их на стол перед стариком.

Меняла взвесил монеты Терена, отложил одну новую сводскую марку и покачал головой.

— Эта лёгкая, — сказал он.

— Она с монетного двора Свода.

— Значит, на монетном дворе Свода экономят серебро. — Меняла посмотрел на Терена поверх очков. — Остальные беру. Эту — по весу, не по счёту.

Нэра стояла рядом.

— Он прав? — спросил Терен.

— Он всегда прав, — сказала Нэра. — Он весы сам делал. На них полгорода сверяется.

Терен взял лёгкую марку, повертел, бросил обратно. Ему было неприятно, и сначала он не понял почему. Потом понял: это была та самая марка, которую он в то утро на весовом дворе получил сдачей. Он бы на ней не подумал. Он бы её никогда не взвесил.

Меняла отсчитал ему местные деньги: тонкие медные кружки с дыркой посередине, нанизанные на шнурок, и несколько квадратных, побольше, с клеймом — три волны и окно.

— Сто колец — квадрат. Квадрат — дневная работа на обменнике. Лепёшка — два кольца. Воду покупают по жетону, — объяснила Нэра и взглянула на его кошелёк.

— А что в Верхнем ряду?

— Там едят смотрители. Там миска стоит, как у вас, наверное, обед.

Она сказала «у вас» без всякого выражения, так, как говорят «у соседей».

* * *

Широкая лестница поднималась от причала к рынку. На площадках торговали лепёшками, ремнями, нитками; где-то жарили грибы. Тиса задержалась у каждого запаха, пока Бранн не велел ей выбирать между обедом и ужином.

Наверху лестницы начинался рынок.

Терен остановился, и Тиса налетела на него сзади.

Рынок был светлым — не так, как светло днём на площади, а так, как бывает светло внутри фонаря. Над прилавками, на шестах, на верёвках между домами, на столбах и на стенах — везде висели листы металла, начищенные до зеркального блеска, большие и маленькие, круглые, квадратные, кривые, вырезанные из старых котлов, из жести, из медных противней. Все они ловили свет — белый сверху, слабый зелёный сбоку, жёлтый с другой стороны — и бросали его вниз, на прилавки, на людей, на мостовую. Свет шёл со всех сторон сразу, разноцветный, мягкий, и люди здесь не отбрасывали теней — ни одной: лица у всех были ровные, ясные, будто каждого подсвечивали лампой.

— Зачем? — спросил Терен.

— Чтобы видеть, что покупаешь, — сказала Нэра. — Зелень под белым серая, рыба под белым — синяя. А так всё как есть.

Она сказала это так, будто объясняла, зачем у человека две руки.

Рынок шумел. Это был тот же шум, что на любом рынке, — и не тот. Разница дошла до Терена не сразу: здесь никто не кричал. Все говорили, громко, быстро, перебивая, но не кричали — будто сверху, из белого окна, и так кричали за всех, и перекрикивать было неприлично. Торговцы зазывали жестом, поднятой рыбой, звоном связки колец.

Продавали связки плоской серебристой рыбы, горы белых корешков, грибы и зерно в глиняных мерках. Бранн задержался у прилавка с игрушками.

Игрушки были металлические — из обрезков, проволоки, старых пружин. Маленькие кораблики на колёсиках-полозьях, с парусами из фольги: заведёшь — едут. Человечки, которые, если дёрнуть за нитку, лезли по лестнице вверх. Подъёмник в коробке, с противовесом из свинцовой дробинки: крутишь ручку — кабинка едет вверх, а дробинка вниз. Бранн взял подъёмник и покрутил. Кабинка доехала до верха и встала, и он покрутил назад.

— Противовес лёгкий, — сказал он мастеру за прилавком. — Кабинку не держит, она у тебя на ручке висит. Смотри.

Мастер, старик с проволокой, намотанной на запястье вместо браслета, взял коробку, покрутил.

— Держит, — сказал он.

— Не держит. Отпусти ручку.

Мастер отпустил, и кабинка поползла вниз. Он проводил её долгим взглядом и перевёл глаза на Бранна.

— Ты кто такой?

— Подъёмщик.

— Сверху?

— Сверху.

Старик сунул руку под прилавок, вытащил коробку со свинцовой дробью и протянул Бранну.

— Подбери. Раз такой умный.

Бранн, морщась, подобрал одной рукой, левой, обмотанной, — две дробинки, — и кабинка встала на полпути и стояла. Старик крутанул ручку, и кабинка легко, сама, с тихим жужжанием поехала. Он молча отсчитал из кассы на прилавке три кольца и положил перед Бранном.

— Не надо, — сказал Бранн.

— Бери. Это работа.

Бранн подумал и взял. А потом отдал три кольца обратно за кораблик на полозьях, с фольговым парусом, и сунул его в карман фартука, в тот, что без дыры.

— Соль, — объяснил он, ни на кого не глядя. — Ей понравится.

* * *

Нэра вела их по краю рынка. Терен запоминал не столько лавки, сколько обходы и тесные проходы между домами.

Улицы огибали высокие каменные шахты. Из каждой тянулись трубы; за стенами гудели обменники.

— Обменник, — сказала Нэра. — Пятый. Их одиннадцать.

— Что они меняют?

Нэра посмотрела на него, будто проверяла, правда ли он не знает.

— От верхней дороги идёт тепло. Обменники передают его воде, а вода ходит по трубам в город.

— А летом?

— Летом, — сказала Нэра, — смотрим на черту.

Она не объяснила, что значит «смотрим на черту». Вместо этого свернула в проход между домами, такой узкий, что Бранн прошёл боком, ругаясь, и вывела их на край плиты.

Плита здесь кончалась обрывом, не высоким — в два-три роста, — и внизу, под обрывом, лежала вода.

Это было вытянутое озеро с ровными каменными берегами. Тёмная вода пахла настоящей прохладой. У ступеней сидел старик и смотрел на медную черту, врезанную в камень.

— Озеро охлаждает воду, которая прошла через обменники. Потом её снова отправляют в трубы, — сказала Нэра.

— И всё?

— Всё. — Нэра спустилась по каменным ступеням к воде, присела у рейки, рядом со стариком. Вдоль рейки, в пазу, шла медная полоса: нижний конец на дне, верхний ходил по насечкам. Нэра коснулась пальцем черты над ним. Черта была одна, глубокая. — Медь от тепла тянется. Чем теплее вода, тем выше конец. Дойдёт до черты — обменники отдают меньше тепла, чем берут. Значит, тепло сверху остаётся в трубах. Трубы греются. Значит, что-то лопнет. Сначала в Тёплом дворе — там трубы старые. Дядя Ост, сегодня как?

— Две ладони до черты, — сказал старик. — Как вчера.

Нэра поднялась.

— А если до черты дойдёт? — спросила Тиса.

— Тогда закрывают. Мастерские сначала. Потом бани. Потом половину обменников. Тепло сверху всё равно идёт, только его тогда некуда девать. Тогда — плохо.

— А больше воды нельзя?

Нэра удивилась, а потом, кажется, зауважала её. Подняла руку и стала загибать пальцы — быстро, как будто пересчитывала узлы на верёвке.

— Двадцать шесть колодцев, девять питьевых. Остальное сюда. Ещё водосбор после мороси и стоки с Верхнего ряда.

Старик снова смотрел в воду, как рыбак без удочки.

— А он что делает?

— Смотрит. Это его работа. Он и его сын. Посменно. Если вода дойдёт до черты, он звонит. — Она кивнула на маленький колокол на столбе у ступеней, позеленевший от сырости. — За всю мою жизнь звонил дважды.

— А в последний когда?

— В тот год, когда я с Разлома пришла, — сказала Нэра и пошла вверх по ступеням.

Больше она ничего не объяснила. Терен посмотрел ей в спину и подумал, что про Разлом, наверное, можно будет спросить потом, если она захочет, но не сегодня.

* * *

Сев нашёл их у шестого обменника, в Тёплом дворе, как обещал, и Бранн, увидев его, оживился так, будто ему вылечили руку.

Тёплый двор лежал у обменников. Здесь жар стоял даже в проходах между домами, а трубы тянулись по стенам так низко, что Бранну приходилось пригибаться. У дверей сушили одежду и спорили о воде.

— Здесь живёт кто? — спросил Терен у Сева.

— Здесь живут те, кто держит обменники. Наверху смотрители. У них окна, а у нас трубы.

В мастерской накладок, в конце улицы, было ещё жарче. Мастерская была длинная, низкая, с горном в глубине и с наковальнями, и по стенам висели накладки — металлические полосы, длинные, в рост человека, гнутые на концах, с дырками под болты. Новые, светлые. Старые, стёртые до блеска, до дыр. Их ставили на полозья кораблей, и они стирались о камень, и их меняли.

Мастер вышел им навстречу — молодой, лет тридцати, низкий, весь в саже, с очень белыми зубами. Сев с ним поздоровался за руку, и сразу, без всякого перехода, они начали ругаться.

Терен не понимал и половины слов. Понял, что Сев хочет кованые накладки. Мастер предлагает литые, потому что кованых нет, а литые дешевле на треть и «ничем не хуже». Сев говорит, что литые лопаются на стекле. Мастер говорит, что на стекле лопается всё, и кованое тоже. Сев говорит, что кованое не лопается, а гнётся, и согнутое можно отбить, а лопнувшее только выкинуть. Мастер говорит, что Сев отстал от жизни лет на двадцать. Сев говорит, что лет на двадцать он отстал от мастера в плату за накладки, а не в жизни.

Бранн всё это время стоял у стены и смотрел на литые накладки. Потом пошёл в угол мастерской, где лежал лом на переплавку — гнутое, ржавое, битое, — поворошил его сапогом и вытащил обломок. Половина литой накладки, лопнувшей поперёк, точно по болтовой дырке. Он поднёс излом к свету из двери и долго разглядывал, поворачивая так и эдак.

— Это твоя? — спросил он мастера.

Спор прекратился, и мастер уставился на обломок.

— Моя. С прошлой партии. На стекле лопнула, у Харлина.

— Ну вот. — Бранн положил обломок на наковальню изломом вверх. — Смотри. По краям — ровное, светлое. А тут, у дырки, — серое. Губкой. Это там, где металл последним застывал. Ты в форму откуда льёшь?

Мастер подошёл, наклонился над изломом и поднял глаза на Бранна.

— Это кто? — спросил он Сева.

— Подъёмщик, — сказал Сев. — Сверху. Мы его вчера с осыпи сняли.

— С торца лью, — сказал мастер Бранну.

— С торца. Значит, металл идёт вдоль и последним застывает посередине. А посередине у тебя дырка под болт. Ты её потом сверлишь — прямо в губку. Болт тянет — трещина пойдёт от самого отверстия. — Бранн ткнул в серое пятно левым пальцем, обмотанным тряпкой. — Лей с середины. Или дырку сдвинь. Или кованые бери.

Мастер молчал. Он снял со стены одну из новых литых накладок, перевернул, посмотрел на торец, где был срезан литник, потом на дырки, снял вторую, третью, прикладывал линейку от торца до дырки и шевелил губами. Молчали и Сев, и Бранн, и Тиса, хотя ей это стоило труда.

Из шести литых накладок мастер отложил в сторону две — те, у которых дырки пришлись ближе всего к середине.

— Партия из Стеклянного, — сказал он наконец, ни на кого не глядя. — Литейня у них новая. Я им говорил.

— Кованые — через неделю, — сказал он Севу. — Если мне вот он, — кивок на Бранна, — их посмотрит, прежде чем ставить. Цена — как за литые.

— Как за литые, — повторил Сев без выражения. Он коротко глянул на Бранна. Терен знал такие взгляды. Так один мастер смотрит на другого, когда ещё не решил, нравится тот ему или нет, но уже решил, что работать с ним можно.

— Пойдёт, — сказал Сев.

* * *

Кесса прислала за ними после полудня.

Посыльный нашёл их на рынке у прилавка с жареными грибами, где Тиса уже второй раз брала полную миску на четыре кольца, а Бранн говорил, что грибы — не еда, а заблуждение, и брал из её миски. Это был мальчишка лет двенадцати в синей курточке с медными пуговицами, слишком чистой для нижней плиты. Он сказал, что хранительница Подсвода приглашает господина проводника из Свода и его спутников на чай, в её дом, в Верхний ряд.

— Откуда она знает, что я из Свода? — спросил Терен у Нэры.

— Вас вчера вечером весь причал видел, — сказала Нэра. — Корт видел. Корт продавал соль Мирке. А у Мирки муж работает у Кессы на складе. — Она подумала. — Это ещё долго.

— Идти?

— Это не мне решать. — И, подумав, добавила: — Но если не пойдёте, она пришлёт ещё раз. Только уже не мальчика.

На Верхний ряд поднимались большим подъёмником: вторая плита лежала на полсотни шагов выше первой. Бранн вступил в кабину и первым делом проверил противовес.

Наверху было тише. У домов появились садики с зеленью в кадках, улицы выпрямились, окно казалось ближе.

Дом Кессы стоял на краю плиты, над рынком. Длинная крытая галерея из светлого камня, с балюстрадой, выходила прямо над зеркальными листами нижнего рынка. Отсюда весь рынок был виден сверху — сотни и сотни блестящих листов, как чешуя огромной рыбы, и под ними люди, мелкие, быстрые.

Хранительница ждала их на галерее.

Она была высокая, немолодая, в платье глубокого зелёного цвета — такой ткани Терен не видел даже у Сайры, — с высоко собранными полуседыми волосами. На шее у неё была цепь из мелких зеркальных пластинок, и пластинки ловили свет и бросали на её лицо ровное, без теней сияние, как на рынке. Лицо у неё было спокойное, с мягкими чертами, и голос оказался тоже мягким.

— Господин Вей, — сказала она. — Мастер. Девушка. Садитесь, пожалуйста. Вы, говорят, устали.

Она не спросила, кто это говорит. Терен не стал уточнять.

На галерее было жарко. Солнца здесь не было, но свет из окна лежал на камне ровно и сильно, камень за день прогрелся, и от него, как от печи, поднимался зной. Кесса сидела в тени навеса на мягком стуле и не потела совсем: лоб у неё был сухой.

За её спиной, в трёх шагах, стоял молодой человек. Лет двадцати пяти, худой, высокий, с тёмными мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. Рубаха у него на спине была мокрая насквозь, по вороту шли тёмные полосы пота. Лицо — красное, с пятнами, как у человека, который долго сидел у горна. Он стоял не двигаясь, сцепив руки за спиной, и смотрел в никуда.

Терен увидел манжету только тогда, когда молодой человек переступил с ноги на ногу и рукав рубахи чуть задрался. На запястье, на левой руке, — плотный кожаный браслет с медными вставками, туго застёгнутый. От браслета шла тонкая рыжая нить, плетёная, и уходила по полу под стул Кессы. Взгляд Терена сам ушёл к её рукам. На левом запястье, под рукавом зелёного платья, — край такого же браслета, только из тонкой, мягкой, светлой кожи.

Он отвёл глаза и сел.

А Бранн не отвёл. Он стоял и смотрел на манжету, и Терен видел, как у него ходят желваки.

— Мастер, — сказала Кесса мягко. — Садитесь. Арен, принеси мастеру воды. И девушке.

Арен — значит, так его звали — повернулся и пошёл к столику у стены, где стоял кувшин. Шёл он медленно, и не потому, что устал. За ним по полу тянулась нить. На третьем шаге нить натянулась, и Арен, не дойдя до столика полшага, остановился, постоял, наклонился, вытянул руку и достал кувшин кончиками пальцев.

Три шага, не больше.

Арен налил воды в два стакана, вернулся тем же медленным шагом и подал один стакан Бранну, другой Тисе. Бранн взял, но не пил: он смотрел на Арена.

— Жарко тебе? — спросил Бранн.

Арен глянул на Кессу, и Кесса улыбнулась.

— Мастеру жарко, — сказала она. — Арен, принеси мастеру веер.

Арен пошёл за веером, и нить снова натянулась, и он снова остановился на третьем шаге.

Бранн поставил стакан на стол, не отпив. Терен положил руку ему на здоровое плечо. Бранн руку не сбросил, но и не сел.

Терен понимал, что это было. Три дня назад он сам видел, как калёная нить гоняет жар от одной шашки к другой, только тут шашками были люди. Жары сегодня на галерее хватало на двоих: Кессе доставалось меньше, а остальное шло по нити.

Думал он и о другом — холодно, как о чужом мосте. Нить была тонкая. Браслеты стояли на одной и той же руке, у обоих на левой. Три шага, дальше нельзя. Кесса не потеет совсем, но в уголках губ у неё проступает сухость — значит, парень забирает не всё и ей тоже достаётся, меньше, но достаётся. Значит, есть предел, который даже хранительница Подсвода не может переложить целиком. Сколько это, он не знал — пятую часть, четверть? — но был уверен, что не ноль.

Пользы от этого знания не было никакой.

— Господин Вей, — сказала Кесса. — Вы, я слышала, упали к нам с моста. Ужасная вещь. Я очень сожалею.

— Спасибо.

— И сразу попали на «Недоимку». Это повезло. Капитан Ильмар — хороший капитан. — Она произнесла имя ровно, без всякого выражения. — Позвольте мне сделать для вас что-нибудь, раз уж вы мой гость. Арен.

Арен, вернувшийся с веером, отдал его Бранну — тот взял, не глядя, — и снова отошёл к стене. Кесса достала из рукава маленький квадратный жетон, медный, с клеймом — три волны и окно, как на деньгах, только с прорезью посередине, — и положила перед Тереном на стол.

— Гостевой знак. С ним вас пустят в любую мастерскую, на любой склад и к любой водной конторе в Подсводе. Без него — не пустят. Это подарок. От меня.

Терен не взял жетон.

— Что я за него должен?

Кесса засмеялась. Смех у неё был тихий, приятный.

— Ничего, господин Вей. Подарок — это подарок. Но если вы спрашиваете, чего я хочу, — это другой разговор. Я его скажу. Вы ведь хотите наверх.

— Хочу.

— Отсюда наверх — три двери, — сказала Кесса. — Через две из них ходят по моему слову. Третья… — она чуть повела рукой, — третьей вы не найдёте. Её и нет почти. Так что, если говорить честно, — наверх из Подсвода ходят через меня. Я могу поднять вас. Я хочу это сделать. И я сделаю это — после того, как мы договоримся.

— О чём?

— О вас. — Она посмотрела на него прямо. — О том, что вы, проводник первого класса со Свода, расскажете наверху. Когда подниметесь. Кому. Какими словами. Не сегодня, господин Вей. Сегодня вы устали. Мы поговорим, когда вы отдохнёте.

— А мои спутники?

— Ваши спутники — мои гости тоже. — Кесса улыбнулась Тисе, потом Бранну. — Но буду честна. Поднять одного человека — это одно. Поднять троих, с инструментом, с ранеными — другое. Это дороже и дольше. Вас одного я могла бы поднять через три дня, если мы договоримся быстро. Мастера и девушку — потом, когда договоримся обо всём.

Тиса посмотрела на Терена.

А Терен смотрел вниз, на рынок, — на тысячи зеркальных листов, и под каждым человек, который продаёт рыбу, или корешки, или игрушку-подъёмник с лёгким противовесом. Сверху рынок казался одним огромным живым существом, чешуйчатым и блестящим. Через три дня он мог бы быть наверху, через четыре — в конторе, в Своде, а через пять — в больничном дворе, в подсобке Левена, где тот, может быть, ещё носит траур.

— Нет, — сказал он.

Кесса подняла бровь.

— Нет — потому что не хотите договариваться?

— Нет — потому что один я не пойду. Пойдём втроём. С инструментом. Когда договоримся.

— Это дольше, господин Вей.

— Значит, дольше.

Кесса посмотрела на него внимательно, как смотрят на товар, который вблизи оказался не совсем таким, как издали. Потом кивнула.

— Хорошо, — сказала она мягко. — Тогда отдыхайте. Где вы остановились?

— На корабле.

— На корабле. — Кесса повторила это без выражения. — Ну, это ничего. «Недоимка» стоит у моего причала, так что вы и на корабле — мои гости. Если захотите кров на берегу — для мастера, может быть, для девушки, раз они ранены, — пришлите ко мне. Будет комната. Сухая. С лекарем.

Она протянула руку и сдвинула гостевой жетон по столу чуть ближе к нему.

— А это возьмите. Пожалуйста. Без него вы не сможете ни работать, ни есть по-человечески. Мне не хочется, чтобы мой гость ел в нижнем ряду жареные грибы, как будто у него нет хозяйки.

Терен помедлил, потом взял жетон и положил его в карман, к режиму. Он подумал, что, наверное, делает ошибку, но без жетона они действительно не могли бы работать.

На обратном пути, на лестнице к подъёмнику, их обогнали двое. Купец — тучный, в шёлковом жилете, с тростью — и рядом с ним, на полшага позади, худой парень, тоже в мокрой рубахе. На запястье парня была манжета, на запястье купца — тоже. Купец остановился поговорить с кем-то у ворот сада, а парень, не заметив, продолжал идти, глядя под ноги. Ещё шаг, и нить бы натянулась. Сзади, из глубины галереи Кессы, раздался короткий резкий щелчок пальцами.

Парень замер и обернулся.

Терен тоже обернулся. На краю галереи, над лестницей, стоял Арен. Он не сказал ни слова, а только поднял руку и коротко, плоско повёл ладонью вниз: стой. Парень кивнул и отступил на шаг назад, к своему купцу, а купец ничего не заметил.

Арен опустил руку и постоял, потом обернулся на что-то, что сказала ему Кесса из глубины галереи, и пошёл к ней — медленно, ровно, останавливаясь на трёх шагах.

— Терен, — сказал Бранн на лестнице. Голос был низкий. — Я бы ей эту нитку…

— Знаю.

— Ты не знаешь. Я бы ей…

— Знаю, Бранн. Она бы позвала стражу, а парень бы остался в манжете. Только с синяками.

Бранн молчал до самого подъёмника. В кабине, когда противовес пошёл вниз и кабина поехала, он сказал: