Атлас закрытых дорог

Ростислав Тункин

Атлас закрытых дорог

Часть первая. Падение

Глава первая. Вес сходится

Стрелка больших весов качнулась, прошла семь тонн и остановилась на двухстах. Она подрагивала, как палец над строкой.

— Стой, — сказал Терен.

Ерс натянул вожжи так старательно, будто кобыла могла испортить взвешивание одним выдохом.

Весовой двор на Третьей террасе Свода открывали затемно. К рассвету здесь пахло мокрым железом, навозом и чаем из жестяного котла, который весовщица держала под конторкой и никому не предлагала. Над двором поднимались семь ярусов галерей. На верхних уже гремели первые подъёмники. Кто-то хлопнул ставней, и звук долго падал по каменному колодцу улиц, отскакивал от карнизов и наконец рассыпался о брусчатку у самых колёс.

Терен сверил стрелку с листом. По листу телега Ерса тянула на семь тонн сто восемьдесят: бочки с маслом, гвозди в рогожных кулях, шесть ящиков Долы с сушёной грушей и перцем, сам Ерс и кобыла Галка. Галка стояла на платформе всеми четырьмя ногами и задумчиво жевала узду.

— Двадцать лишних.

— Двадцать — это не вес, — обиделся Ерс. Он был широкий, седоусый, в кожаном фартуке поверх тулупа и пах тем же маслом, что его бочки. — Двадцать — это овёс.

— Овёс тоже давит на мост.

— Овёс давит на Галку. Изнутри. К вечеру его не будет.

Весовщица хмыкнула в кружку. Терен вписал «овёс — 20» отдельной строкой и поставил рядом свой знак: короткий крюк, которым двадцать лет отмечал каждую цифру, проверенную своими глазами. Ерс посмотрел на крюк так, словно Терен нарисовал на его овсе пошлину.

— Бесплатно. Пока.

Вторыми на платформу въехали братья-бондари из Нижней Лестницы, Тарм и Олек, с обручами и клёпкой для низовых бочарен. Оба рыжие, оба с утра вполголоса спорили друг с другом и, судя по лицам, продолжали спор, начатый ещё в детстве. Их телега сошлась с листом до десятка килограммов. Третьей встала ремонтная: инструмент, тросы, запасные блоки и сундук Бранна. На сундуке углём было написано «НЕ САДИТЬСЯ», а чуть ниже, другой рукой, — «ОСОБЕННО ТЕБЕ, ТЕРЕН».

Терен сел бы, но сундук был занят. На нём сидела Тиса и, высунув кончик языка, переписывала в книжку вес каждой бухты троса.

Терен ещё раз сложил столбец: двадцать две тонны шестьсот на весь караван, с людьми. Мост над Вздохом брал по восемнадцать на пролёт; телеги шли по одной, с разрывом в пролёт. Запас выходил больше чем вдвое. Числа сошлись, и это доставило ему маленькое удовольствие, похожее на звук хорошо закрытой двери.

— Сходится, — сказал он весовщице.

— У вас всегда сходится, — ответила она, не поднимая головы. — Вы же сами и считаете.

Бранна он нашёл у окошка складской конторы. Тот держал на ладони стальную серьгу для тормоза противовеса, новенькую, синеватую, с клеймом литейной на щёчке. Смотрел он на неё так, как смотрят на родственника, пришедшего просить в долг.

— Не возьму.

— Клеймо есть, — сказал кладовщик через решётку. — Партия принята.

— Клеймо у неё есть. Тела нет. — Бранн достал из кармана молоток величиной с кулак и легонько тюкнул по серьге. Та отозвалась коротким глухим «тук», будто внутри была глина. Потом он тюкнул по старой, сточенной, лежавшей тут же на прилавке, и она запела высоко и долго. — Слышишь? Эта мне врёт. Где-то в щеке раковина, с ноготь. Под нагрузкой разойдётся.

— Мастер, у меня приёмка…

— Приёмку я тебе не порчу. Дай мне из старого запаса две кованые, а эту отправь литейщикам с моим поклоном.

— Старые по три марки.

— А новые?

— По одной.

— Вот и видно, — сказал Бранн. — Две по три. И чай.

— Чай не продаётся.

— Я не покупаю. Я прошу. — Он обернулся к Терену. — Он мне должен чай. Я ему в прошлом месяце складской подъёмник перебрал, считай, бесплатно.

— Ты его перебрал за две марки и обед, — сказал Терен.

— Обед был плохой. Значит, бесплатно.

Кладовщик принёс две кованые серьги, но насчёт чая не сдался. Бранн расплатился, простучал обе серьги молотком, сунул в карман и вышел во двор, напевая. Пел он плохо и с удовольствием, всегда один и тот же припев: «На дворе ведро, на пороге глина». На слове «ведро» он каждый раз пытался вытянуть ноту, которая ему не давалась, и она обрывалась, как гнилая верёвка.

— Бранн, — сказала Тиса с сундука, не отрываясь от книжки. — Пожалуйста.

— Это рабочая песня. Под неё работают.

— Под неё хочется уволиться.

Сайра пришла, когда солнце уже легло на верхние галереи и сползло по ним до четвёртого яруса. Она шла через двор, обходя лужи и не глядя под ноги. На ней был тёмно-серый дорожный плащ такого хорошего сукна, что Терен, которому вечно было жаль денег на собственную одежду, неодобрительно им залюбовался. Следом носильщик нёс деревянный ящик с латунными углами.

Рядом с ней шёл начальник участка Кадор и что-то объяснял. Папку он держал на отлёте, двумя пальцами, будто она была горячей, и Терен понял, что разговор не задался.

— Господин Вей. — Кадор протянул ему лист. — Разрешённый режим служебной линии на Вздохе. Подписан, заверен, Орден меры видел. До пересадки Свода на новую опору тридцать пять дней, до тех пор режим не меняется. Утро с шести до девяти — пониженная нагрузка, днём штатная. Ваш проход записан на вечернее окно, с шести. Если сдвинетесь, утреннее на семь свободно, подтвержу.

Терен прочёл режим: допуски, часы, номер линии, подпись. Утренняя пониженная нагрузка ему понравилась. Он сложил лист вчетверо и убрал во внутренний карман, к письму Левена.

— Госпожа Сайра желает, — сказал Кадор тоном человека, который ставит на стол чужую грязную тарелку, — поставить на служебную опору свою кассету.

— Не желаю, — сказала Сайра. — Ставлю. Пункт девятый договора: независимая запись за счёт заказчика. Мой дом страхует перевозчиков на Вздохе. После пересадки ему пересчитывать тарифы. Я хочу свою запись.

— На опоре стоит ведомственный самописец. Его ленту опечатывает Орден.

— Вот пусть Орден и печатает свою ленту. Свою кассету опечатаю я. При свидетеле.

Глаза, которые она перевела на Терена, были светлые, спокойные и очень внимательные, как у человека, который пересчитывает сдачу, не опуская взгляда на ладонь.

— Засвидетельствую, что поставили и что пломба цела, — сказал Терен. — Что она пишет, не моё дело. Я в этом разбираюсь хуже вас.

— Этого достаточно. — Сайра раскрыла папку. — И раз уж вы здесь: режим вы прочли. Поставьте, пожалуйста, вот тут, что ознакомлены и замечаний нет.

Он взял её карандаш и повертел в пальцах.

— «Ознакомлен» поставлю. «Замечаний нет» — не поставлю.

— У вас есть замечания?

— Нет. Но я его не считал. Его считал тот, кто подписал. — Он кивнул на Кадора. — Я подписываю мост, вес и противовес. То, что сам потрогаю.

Кадор выглядел одновременно облегчённым и задетым. Сайра посмотрела на Терена внимательнее, будто только что выяснила его цену.

— Осторожно, — сказала она.

— Дорого, — поправил Терен. — Осторожность входит в цену.

Он расписался в одной графе и оставил другую пустой. Сайра, ничего больше не сказав, перечеркнула её косой чертой, чтобы никто потом не дописал за него.

* * *

К дороге на Вздох караван спускали Большим грузовым. Телеги по одной закатывали на дощатую платформу размером с хороший двор. Ерс держал Галку под уздцы и что-то ей нашёптывал. Платформа вздрагивала, и где-то наверху, в каменной шахте, начинал опускаться противовес. Терен слышал его по тросу: ровный низкий гул, от которого чуть щекотало в зубах. На галерее над шахтой сидели трое мальчишек и тоже слушали, с серьёзностью, приличной органистам.

— Левый поёт выше правого, — сказал Бранн, задрав голову.

— На полтона, — крикнул сверху старший из мальчишек.

— На четверть, — сказал Бранн. — К зиме менять.

— Я им скажу!

Мальчишка унёсся по галерее, наверное, к механику. Бранн проводил его довольным взглядом.

— Твоя Соль тоже так слушает? — спросил Терен.

— Моя Соль собирает жетоны с подъёмников. У неё их сорок. Раскладывает по высоте, на какую поднимали. Эна говорит, дочь растёт с инженерным складом ума. Я говорю — с жадным. — Бранн довольно хмыкнул. — Лите обещал сапоги с этой поездки. С пряжкой. Знаешь, сколько стоят сапоги с пряжкой для четырнадцатилетней девицы, которая растёт, как подъёмник?

— Сколько?

— Половину инспекции. — Он прищурился на Терена. — Поэтому я рассчитываю и на твою долю.

От нижних ворот дорога полтора часа шла вдоль ущелья. Свод остался за спиной — ярус над ярусом, бельё на верёвках, вспышки окон. Впереди открылась каменная пустота Вздоха, широкая, как долина, и такая глубокая, что дна не было видно. Внизу стояла голубоватая дымка, и где-то в ней медленно поворачивалась птица. Через пустоту в три пролёта тянулся мост: серый, тяжёлый, с ажурной железной галереей вдоль нижней кромки настила, похожей на подшитое кружево. Посередине из дымки поднималась служебная опора. Толстый полый столб с окнами-бойницами уходил вниз, в туман, и казалось, что он не стоит, а подвешен к мосту.

Станция у моста называлась так же, как ущелье, и была старше моста. Строили её для пассажиров. Высокий зал с колоннами, лепные венки, медная доска с расписанием, на которой когда-то было восемь строк, а теперь шесть: две аккуратно закрасили той же краской, что и стену, только поновее. В дальнем конце зала стояла створка, две бронзовые половины в два человеческих роста, перехваченные по шву свинцовой лентой с печатью. Над печатью ласточки вылепили гнездо. Судя по белым потёкам, жили они там давно.

Терен прошёл через зал быстро, как проходят мимо знакомого, с которым не хочется здороваться. Что было написано на закрашенных строках, он знал и так.

В соседнем, низком зале работала служебная линия: тёплые чугунные плиты над каменным жёлобом, медные стрелки и техник, который раз в четверть часа записывал показания. Тиса присела и положила ладонь на плиту, тут же отдёрнула.

— Оно гудит.

— Работает, — сказал техник, не поднимая головы. — Служебная нагрузка. По режиму.

— Пассажиров туда не пускают, а тянуть тянут, — сказал Ерс, заглядывая ей через плечо. Сказал без задней мысли, как говорят о погоде.

— Не туда, а оттуда, — поправил молодой голос от дверей.

— Чего «оттуда»?

— Нагрузку. Её не тянут, её отводят. Это ж не телега. — В зал вошёл парень лет двадцати пяти в станционной куртке, с мотком троса через плечо и хлебной коркой за щекой. — Кин, ремонт моста, меня к вам приставили. Вы Вей?

— Я Вей.

— А я думал, вы старше, — сказал Кин с искренним разочарованием. — У нас про вас рассказывают, как про старика.

— Это потому, что я дорогой, — сказал Терен. — Пошли на мост.

* * *

Мост был в порядке, и Терен потратил три часа, чтобы в этом убедиться.

Он прошёл настил и нижние галереи, проверил гипсовые маяки поперёк старых швов. Ни один не лопнул; весенняя трещина в береговом устое за лето не выросла.

Где маяков не было, Терен доставал щуп — две каменные пластинки на медной проволоке. Одну вкладывал в шов, другую держал в кулаке и нажимал рычажком. Камень отвечал, словно человек из соседней комнаты: слов не разобрать, но слышно, спокойно он говорит или кричит. Сегодня мост говорил спокойно и глуховато.

— Чего он? — спросил Кин.

— Ничего. Держит.

— А что вы слушаете?

— Как держит. Если с натугой, будет слышно.

Кин подумал и сказал «а-а» тем вежливым тоном, каким говорят люди, решившие, что их разыгрывают.

На втором пролёте, у самой нижней балки, Бранн поставил Тису на анкеры галереи: двести болтов, которыми железное кружево крепилось к камню. Работа скучная и честная. Каждый болт простучать, проверить ключом и пометить мелом: крест, если хорош, круг, если сомнителен. Тиса пошла по ряду быстро и аккуратно, кресты ложились один за другим, как стежки. Через полчаса она догнала Терена у опоры, сияя тем неосторожным сиянием, какое бывает у людей, закончивших раньше срока.

— Первый ряд. Сто четыре. Все хорошие.

Бранн перестал напевать про ведро и глину.

— Все?

— Все. Я каждую гайку.

— Гайку.

Бранн взял ключ и вернулся к ряду. На одном из крестов наложил ключ: гайка сидела крепко. Тогда он повернул торчащий хвост болта вместе с гайкой. Болт провернулся в камне легко, как ложка в каше.

Тиса покраснела вся, от ворота до бровей.

— Гайка затянута, — сказал Бранн. — А болт не держит. Видишь разницу? Тянешь гайку, она говорит, что хорошая. Она и правда хорошая. Только держит она сама себя.

— Я поняла.

— Ты не поняла, ты обиделась. Поймёшь, когда пройдёшь ещё раз. Весь ряд.

— Весь?

— А ты знаешь, какой ещё так же?

Она не знала. Взяла ключ и пошла назад с прямой спиной, ни на кого не глядя. На этот раз каждый болт она брала двумя руками, за гайку и за хвостовик. Через час на ряду было три круга вместо одного. Бранн обошёл все три, кивнул и ничего не сказал, только, проходя мимо, легонько толкнул её плечом. Тиса толкнула в ответ, сильнее, и он сделал вид, что едва устоял.

Терен смотрел на них сверху, с лестницы, и думал, что из Бранна, когда тот получит мастерскую, выйдет хозяин невыносимый и очень хороший.

Галерея среднего пролёта оказалась забита.

Вместо прохода — штабели сухих ящиков с чужими торговыми знаками. Они закрывали четыре из шести люков, ведущих с настила в галерею. Между ящиками приходилось протискиваться боком.

— Это чьё?

— Смотрительницы, — сказал Кин с неловкостью человека, который отвечает за то, за что не отвечает. — Она галерею сдаёт. Стекольщикам. Тут сухо, и никто не ходит, кроме нас, раз в месяц.

— Ремонтную галерею — под склад?

— Ну… доход. Станция-то не пассажирская.

Терен постоял ещё немного. Снизу ровно тянуло тёплым, как из приоткрытой печной дверцы, и пахло нагретым железом.

— Пошли к противовесу, — сказал он. — Со смотрительницей потом.

В служебной опоре висел противовес: две тонны чугуна на цепи через шкив, с ленточным тормозом и стопорным пальцем. Им поднимали ремонтные люльки. Бранн заменил старую серьгу на кованую, проверил ход тормоза и снова зажал стопор.

— Ходит.

— Ставь вставку.

Бранн не сразу потянулся к сумке.

Ремонтная вставка состояла из двух керамических шашек, связанных калёной нитью. Одну ставили в ухо противовеса, вторую — на анкер ремонтной площадки. При падении тяжёлого блока пара уводила часть нагрузки в противовес и тормоз. Шашки от этого быстро изнашивались.

— Пусть стоит до утра, — сказал Терен. — Пока не пройдём.

— Поставлю, — сказал Бранн. — Только потом не говори, что это я предложил. К утру она на треть сядет. Три марки пара.

— Новую купим.

— Ты купишь.

— Я куплю.

Кадор спустился по лестнице и поморщился, будто заболел зуб.

— Господин Вей, вы ставите аварийную пару на мост, по которому пройдут три телеги. В штатном режиме.

— Я ставлю пару на противовес, который висит у вас без дела. Его повесили, чтобы работал.

— Его повесили люльки поднимать.

— Пусть сегодня поднимает моё спокойствие.

Кадор вздохнул. Он был начальником участка, у которого каждая сработанная шашка шла отдельной строкой, и Терен его понимал.

— Счёт за пару на вас.

— На мне, — согласился Терен.

Кассету Сайры поставили на ту же опору двумя ярусами выше, на кронштейн возле ведомственного самописца. Деревянный ящик рядом с латунным выглядел как деревенская родственница рядом с городской. Сайра сама вложила ленту, сама закрыла крышку и сама вдавила в воск печать своего дома, птицу с весами в лапах. Потом повернулась к Терену.

— Время?

— Без двадцати два.

Сайра внесла время установки в свой акт и попросила Кадора подтвердить на том же листе утренний переход. Он приписал: «7.00, пониженная, подтверждаю», — и поставил подпись. Терен расписался только под словами «поставлена при мне, пломба цела», после чего вернул ей карандаш.

* * *

Смотрительница Вельма разговаривала с Тереном, не вставая из-за счётов. Костяшки щёлкали, пока он объяснял, что ремонтную галерею нельзя превращать в склад.

— Галерея сдана по договору. До конца месяца. Стекольщики заплатили вперёд.

— Галерея ремонтная. В неё уходят, когда надо уйти с настила. Сейчас туда можно уйти через два люка из шести.

— Вы собираетесь уходить с настила?

— Я собираюсь не застрять на нём, если понадобится.

— Если понадобится, — повторила Вельма и щёлкнула костяшкой. — Господин Вей, сколько я здесь сижу, на этом мосту ничего не случалось. Стекольщиков я держу не от жадности. Из их денег я плачу своим техникам. Станция давно не пассажирская, ремонт идёт из моей аренды.

— Сколько стоит вынести ящики?

— Две марки на носильщиков. И стекольщики потребуют за бой. А во дворе к ночи сыро.

— Носильщиков оплачу я, — сказала Сайра. Она стояла в дверях и до этого молчала. — Бой по описи, если будет. Сырость ваша. По уставу ремонтные галереи на дорогах Короны под склад не сдаются, госпожа смотрительница, так что о вашей аренде я бы на вашем месте спорить не стала.

Вельма впервые за весь разговор оставила счёты в покое.

— А вы, значит, страховщица.

— А я, значит, страховщица.

— Тогда вечерний проход пропадает, — сказала Вельма уже Терену, без злости, просто сообщая. — Окно у вас сегодня с шести до девяти. До темноты не освободите. Утреннее — второй сбор.

— Значит, утром.

— Значит, ночуете у меня. Три с половиной марки на всех, с конюшней.

— Ночуем у вас.

Услышав это во дворе, взвыла Дола. Она торговала сушёными фруктами и перцем, была полная, громкая и носила три платка один поверх другого. За этот день Терен успел узнать, что рынок в Перевальном у неё по средам, что место она держит девятый год и что соседка по месту, если Долы не будет к утру, разложит свою курагу на её краю. Ещё он узнал, что соседка — тварь.

— Это рыночный день, господин Вей! Вы знаете, что такое рыночный день?

— Знаю. Это день, когда на рынке есть люди.

— Вот! А меня там не будет!

— Будете. Утром пройдём, к обеду будете.

— К обеду мне уже не надо, мне к утру надо! Курагу с утра берут!

— Вы торгуете грушей.

— Груша идёт после кураги! — Дола всплеснула руками так, что платки съехали. — Вы что, не знаете, как торгуют?

Терен признался, что торговать не умеет, и спросил почём груша. Купил мешочек на суп по рыночной цене. Дола огорчилась ещё больше: ругаться стало неловко.

Обедали поздно, у очага во дворе. Носильщики таскали ящики из галереи, отдыхали и снова таскали. Кин брался помогать за отдельную плату. Терен варил похлёбку.

В дороге он варил всегда. Это было единственное дело, где не приходилось отвечать ни за что, кроме соли. В котёл пошли грудинка, лук, Долова груша и жгучий перец. В самом конце Терен добавил полбанки квашеной репы. Запах заставлял носильщиков задерживаться у навеса без дела.

— Груша и репа, — сказал Бранн, заглядывая в котёл. — Ты это в каком сне видел?

— Ешь и молчи.

Бранн ел и не молчал. Молча он есть не умел: ел, как работал, обстоятельно, со вкусом и с комментариями. Ему было сорок семь, он был широк и в плечах, и в поясе. Борода начинала седеть от углов рта, будто он слишком много раз в жизни улыбался одними и теми же мышцами. Говорил он про мастерскую.

— На Седьмой террасе, в бывшей лудильне. Два горна, свой малый подъёмник. Аренда восемь в месяц, взнос в цеховую кассу — сорок. Ещё три поездки, и на взнос хватит, Терен.

— А потом?

— А потом я буду мастер с мастерской, а не мастер с сундуком. Тиса будет у меня старшей. — Он показал ложкой на Тису. Та сидела на бревне с миской и делала вид, что не слушает. — Честные доли, без цеховых штучек, когда ученик полгода метёт пол, потому что его мастер тоже мёл. Ты пол мести будешь?

— Нет, — сказала Тиса.

— Видишь? Уже характер. Эна говорит: сначала купи дочерям сапоги, потом мастерскую. — Он помолчал, жуя. — Эна, между прочим, права. Только сапоги через год малы, а мастерская остаётся.

— Ты ей это сказал?

— Сказал. Она сказала, что я дурак. Тоже права. — Бранн довольно облизал ложку. — Слушай, а ничего твоя груша. Я сперва думал, издевательство. А она кислоту держит. Ещё есть?

Сайра сидела чуть поодаль, на складном стуле, который ей принёс носильщик. Ела она аккуратно, как человек, привыкший к хорошей посуде, но не боящийся плохой. Похлёбку она попробовала с осторожностью, потом с интересом, потом попросила добавки, не меняя лица.

— Где вы научились так варить?

— В дороге. Там все учатся. Или не все, — добавил он, вспомнив кое-кого. — Кто не научился, ест то, что варю я.

— Значит, вам приходилось кормить много людей.

— Приходилось кормить много голодных. Это проще, им всё вкусно.

Она чуть улыбнулась, не губами, а тем, как наклонила голову. Терен почувствовал к ней ту лёгкую, приятную и совершенно бесперспективную симпатию, которую испытывал к умным, хорошо одетым женщинам, говорящим с ним по делу. Знал он за собой и другое: обычно он уходил раньше, чем разговор переставал быть деловым. Сегодня утром он ушёл из комнаты на Пятой террасе, пока хозяйка ещё спала, оставив на столе плату за неделю вперёд и ни одного слова. Это до сих пор слегка свербело, как плохо пришитая пуговица. Он перевёл взгляд на Доловы ящики, которые носильщики, проходя, составили у навеса.

На каждом была нарисована карта. Красивая: синяя река в три извива, лодочка, домик с красной крышей, лиловые горы по краю. Под горами — название сада, где сушат груши.

— Река не туда течёт, — сказал он.

— Чего? — Дола подняла голову от миски.

— На ящике. Если это Пестрянка, то у сада она поворачивает влево. А тут вправо.

— Это для красоты, — сказала Дола с презрением к человеку, не понимающему красоты. — Упаковщик рисует. У него сын художник.

— Красиво, — согласился Терен.

Он вспомнил Остена, торговавшего солью в Низине. На серых мешках у того крупно стояло: «ПОЛПУДА», «ПУД». Однажды печатник предложил добавить речную карту с рыбками, для красоты. Остен отказался: «Купят мешок, поедут по карте, заблудятся и придут ругаться, почему соль врёт. А вес не врёт». Терен тогда смеялся. Теперь ещё раз посмотрел на синий изгиб реки, доел и отправился проверить, освободили ли галерею.

* * *

К закату вынесли последние ящики. В галерее остались чистые прямоугольники от штабелей. Кин пообещал утром подмести, а Тиса снова проверила анкеры: на месте двух отмеченных ею кругов Бранн уже поставил новые.

Вздох в сумерках дышал.

К вечеру камень ущелья отдавал дневное тепло, и воздух поднимался из дымки. Отсюда и название Вздох. Сегодня, однако, вместе с теплом пришло что-то ещё. Терен задержался у поручня: железо было тёплым, хотя солнце давно ушло.

Пахло илом. Не камнем и не нагретым металлом, а илом, мокрым, речным, с привкусом жести, как у лодочных пристаней в межень. И звук. Когда на станции ударили в вечерний колокол, удар ушёл в ущелье, в дымку, и вернулся. Потом вернулся ещё раз, позже, чем следовало, и глуше, словно кто-то далеко внизу подержал его в руках, прежде чем отпустить.

Терен дождался ещё одного отзвука, но ущелье молчало. Он пошёл спросить у Вельмы, часто ли так бывает.

— Бывает. Перед переменой погоды он тёплый. Илом бывает, весной особенно: там внизу ручьи. А колокол всегда так. Вы просто раньше не слушали.

Наверное, она была права: у каждой дороги своя придурь. Где-то в определённый час ветер бил сбоку, где-то тоннель отвечал двойным эхом. Терен ещё раз оглянулся на мост и пошёл во двор.

Ерс сидел на крыльце конюшни и чистил Галкину сбрую. Когда Терен проходил мимо, он его окликнул.

— Господин Вей. Может, по-тёмному пройдём? Галерею освободили, окно ещё не закрылось, к полуночи будем на той стороне. Дола меня съест, если утром не попадёт на рынок.

На опорах моста уже зажгли огни; внизу ничего не было видно, только тепло поднималось из дымки.

Было бы удобно. Он сам любил удобные решения и знал, как быстро принимает их, когда никто не смотрит.

— Утром, — сказал он. — В семь, как подтвердили. Люди выспятся, лошади выспятся, я ещё раз посмотрю мост при свете. Утром на линии пониженная нагрузка. По утрам всем спокойнее.

— Дола меня съест.

— Не съест. Я ей сказал, что вы против.

— Я за!

— Тогда скажу, что за. Пусть ест меня.

Ерс засмеялся, закашлялся, махнул рукой и вернулся к сбруе.

* * *

На ночь Терену досталась каморка над конторой Вельмы, с одним окном на ущелье и топчаном на ладонь короче него. Он поставил фонарь на подоконник, вынул из кармана режим, положил на стол, придавил кружкой и только тогда достал то, что лежало под ним.