Атлас закрытых дорог

— Как его зовут?

Фесс глянул на Дорна, и Дорн чуть покачал головой.

— Потом, — сказал Дорн. — Если мастер скажет «да» — узнаешь. — И, помолчав, добавил: — Мы тебя не бросаем. Ты Варда вытащил. Ты при Кессе не подписал про Сыпь. Это тоже знают. — Он кивнул на Бриту. — У Бриты сестра в Сыпи живёт. С детьми. Двадцать лет. Но ход — это не одного тебя цена. Ты понимаешь.

— Понимаю.

Он и правда понимал.

* * *

Ильмар ждал его на палубе.

Не то чтобы ждал — просто сидел на бочке у мачты и что-то строгал ножом из короткой деревяшки, а когда Терен поднялся по сходням, не поднял головы.

— У Кессы был? — спросил он.

— Был.

— Подписал?

Терен остановился.

— Откуда ты знаешь, что было что подписывать?

— Ремих через люк Одана ходит раз в две недели, — сказал Ильмар, не отрываясь от деревяшки. — Когда приходит, Кесса всегда что-нибудь продаёт. На этот раз продавала тебя. — Он сдул стружку. — Я знаю Кессу двенадцать лет. Она никогда не продаёт без бумаги. Так подписал?

— Нет.

Ильмар наконец поднял голову и долго, внимательно посмотрел на Терена — с тем же выражением, которое Терен уже видел в первый день, когда капитан держал в руке его жетон: будто считал.

— Что там было? В бумаге?

Терен рассказал — короче, чем Дорну, но рассказал.

Ильмар слушал не перебивая, а когда Терен дошёл до Сыпи — «не являются устроенными общинами», — перестал строгать, и нож замер над деревяшкой.

— «Бродячие ветровые суда», — повторил он.

— Да.

— Это мы.

— Да.

Ильмар положил деревяшку и нож на бочку рядом с собой и сидел молча, а потом засмеялся — коротко, без веселья.

— Знаешь, сколько в Сыпи людей? — спросил он. — Восемнадцать тысяч. По всей полосе. Шесть тысяч там, где земля едет под ногами, а они на ней живут, потому что больше негде. Книги. Советы. Мастерские. Похороны. Свадьбы. Кесса это знает. Она с ними торгует двадцать лет. Она у них нить покупает, за которую ты вчера держался.

Терен ничего не сказал.

— Ты не подписал. Хорошо. Значит, у Кессы ты теперь подорожаешь ещё. И сидеть тебе тут — неделю, месяц, сколько она захочет. А на ход тебя артель сегодня не пустит, потому что Кесса теперь будет смотреть за ходом. Так?

— Так.

— Ну вот.

Ильмар встал, прошёлся по палубе до борта и обратно. Тиса сидела на носу, с Рианом. Бранн — у мачты, на мешках, с Севом, и они оба смотрели на полоз, свесившись за борт. Корт где-то в трюме гремел котлами.

— Есть другой путь, — сказал Ильмар.

— Ты говорил.

— Я говорил «не сразу и не даром». Сейчас скажу какой. — Он остановился напротив Терена. — Низина.

Терен ничего не ответил — не мог.

— Ты её видишь по ночам, — сказал Ильмар спокойно. — Тёплое окно, рядом с белым. Ты в него смотришь. Я видел. Ты на корме сидишь и смотришь, пока все спят. — Он помолчал. — Низина жива, проводник. Что бы у вас там наверху ни писали. Рынок, лодки, люди. Я туда хожу. Не каждый месяц, но хожу. Груз, лекарства, нить. Там есть Разлом — это у нас так называется, — и через него можно подняться. Не так, как через люк Кессы. Труднее. Но можно.

— А оттуда?

— А оттуда — Низина. Наверху. В её мире. Оттуда — своими путями. Там у них свои дороги наверх, и, может, получше Кессиных. Это уже не моё дело, я там гость. Но ты — бывал. Разве нет?

Капитан смотрел на него спокойно, без улыбки.

— Бывал.

— Ну вот.

— Сколько туда?

— Далеко. — Ильмар сел обратно на бочку. — Отсюда нельзя напрямую — там полосы, гряды. Надо в обход. Через Стеклянное поле. Через Сыпь. Неделя. Может, больше, если штиль. Сев! — Он не повысил голос, просто сказал имя, и Сев у мачты поднял голову. — Иди сюда. И Корта позови.

Сев подошёл, вытирая руки о фартук. Корт вылез из трюма, недовольный.

— Мы уходим, — сказал Ильмар. — На Низину. Через Сыпь. С ними. — Кивок на Терена. — Что нужно?

Сев не стал удивляться, а подумал.

— Полоз, — сказал он.

— Что полоз?

— Задний. Кормовой. Я тебе ещё на осыпи говорил: осядет. Осел. — Сев покосился на Бранна, и Бранн кивнул, не вставая. — Мы его с мастером сегодня смотрели. Там трещина. Небольшая. Вдоль. На ровном дойдёт, на стекле — не знаю. На стекле может лопнуть. Новые накладки — через пять дней. Полоз новый — через две недели, если найдём дерево.

— Ждать две недели мы не можем, — сказал Ильмар.

— Тогда на старом, — сказал Сев. — Но медленно. И запасной полоз — на палубу, на крепления. Тот, что у Корта под рыбой. Он старый, кривой, но если этот лопнет, мы его поставим. За полдня. Если стоянка будет.

— Будет, — сказал Ильмар. — Корт?

— Вода, — сказал Корт.

Он сказал это так, как другой бы сказал «смерть».

— Сколько?

— Нас восемь. Их трое. Одиннадцать. Неделя до Сыпи, если без штиля. Со штилем — две. По три кружки на человека в день, да котёл. На две недели одиннадцать человек — это… — Корт стал загибать пальцы. — Тридцать пять бочек. Бочка у нас корабельная, на ведро, — сказал он Терену, будто тот спорил. — Тридцать пять вёдер. Сорок — чтоб не плакать. Сейчас на борту двенадцать, это вся наша квота за неделю, я её позавчера выбрал. Значит, двадцать восемь купить. Больше квоты — только по особому разрешению водной конторы. А разрешение — через Кессу.

— А весом? — спросил Ильмар.

— Весом пройдёт. Рыбу мы сдали, две с лишним тонны с борта ушло. Сорок вёдер с бочками — полтонны. Встанем легче, чем пришли.

— Через Кессу, — повторил Ильмар.

Все переглянулись.

Терен сунул руку в карман, достал два медных жетона, с одной прорезью и с тремя, и положил их на бочку перед Кортом.

Корт поднял глаза от жетонов на Терена.

— Это что?

— Мастерский знак, — сказал Терен. — С ним — к обменникам, в водную контору, в совет смотрителей. Мне его вчера Кесса прислала. Чтобы я ходил по Подсводу как мастер.

Корт взял жетон с тремя прорезями и повертел в пальцах.

— С этим дадут, — сказал он медленно. — Двадцать восемь бочек — дадут. Мастер покупает воду для своей работы. Это бывает.

— И вечером Кесса будет знать, — сказал Ильмар, — что её мастер купил двадцать восемь бочек воды.

— Будет.

— И поймёт зачем.

— Поймёт.

Ильмар посмотрел на него, потом на жетон в руке Корта, потом снова на Терена — и вдруг засмеялся по-настоящему, весело, запрокинув голову.

— Её водой, — сказал он. — Её знаком. Она тебе сама дала. Ох, проводник. — Он вытер глаза. — Ну, тогда нам надо уходить сегодня. Сразу, как воду погрузим. До темноты. Пока она не поняла.

— Сегодня, — сказал Сев без выражения. — На треснутом полозе.

— Сегодня, Сев. Ты же сказал — дойдёт на ровном.

— Сказал.

— Ну вот.

Сев пожал плечами и пошёл к трюму, за запасным полозом.

Терен обернулся. Бранн сидел на мешках и ждал его, и Терен подошёл и сел рядом.

— Низина, — сказал Бранн.

— Да.

— Это дальше от Эны, чем Свод.

— Дальше.

— Намного дальше.

— Намного.

Бранн смотрел на причал, на кран, у которого всё ещё лежала криво сорванная скоба, на Варда, который там внизу ставил ящики и говорил с ними.

— Здесь сидеть, — сказал Бранн наконец, — Кесса нас продаст. Неделю будет сидеть, месяц будет сидеть. А потом продаст. Не наверх, так ещё кому-нибудь. Я это вижу. А там — дорога. Плохая, длинная. Но дорога. Ты по ней поведёшь?

— Ильмар поведёт. Я не знаю здесь дорог.

— Тогда ты будешь смотреть, как он ведёт. Это ты умеешь.

Тиса подошла с носа, встала перед ними. Риан остался там, у борта, смотрел.

— Мы уходим? — спросила она.

— Уходим.

— Куда?

— В Низину. Через Сыпь.

Лицо у неё было такое, будто ей одновременно подарили что-то и что-то отняли.

— А мои? — спросила она. — Мама. Они же думают, что я…

Она не договорила.

— Из Низины напишешь, — сказал Терен. — Оттуда, может быть, письмо быстрее дойдёт, чем отсюда.

Он не знал, правда ли это. Он думал, что, может быть, правда. Тиса, кажется, поняла, что он не знает, но кивнула.

— Мне ещё Риан обещал показать, как навигатор считает поправку на ветер, — сказала она. — Я пойду?

— Иди.

Она пошла, и Бранн смотрел ей вслед.

— Хоть кто-то рад, — сказал он.

* * *

Водная контора стояла на нижней плите, у пятого обменника, в длинном низком здании, где пахло сыростью и мокрым камнем. За конторкой сидел пожилой клерк в нарукавниках, с книгой. Над ним на стене висел щит с медными крючками, и на крючках — жетоны, водные, круглые, с номерами.

Терен положил перед клерком жетон с тремя прорезями.

Клерк посмотрел на жетон, потом на Терена, потом снова на жетон, взял его, повертел и поднёс к свету лампы.

— Мастерский, — сказал он.

— Мастерский.

— Сколько?

— Двадцать восемь бочек. На «Недоимку». Второй причал.

Клерк поднял глаза. Он молчал, и Терен видел, как он считает — двадцать восемь бочек, мастер, «Недоимка», второй причал, — и как складывает одно с другим.

Потом клерк, ничего не сказав, открыл книгу, обмакнул перо, написал строку и повернул её к Терену.

— Распишитесь, господин мастер.

Терен взял перо и перечёл строку: дата, жетон, двадцать восемь бочек, «Недоимка», второй причал. Всё было правдой: всё, что здесь было написано, он видел своими глазами.

Он расписался.

Клерк забрал книгу, посыпал подпись песком и сдул его. Потом встал, снял со щита двадцать восемь круглых водных жетонов, нанизал их на шнурок и положил перед Тереном, а мастерский знак вернул.

— Бочки к вам привезут через час, — сказал клерк. — Возчики уже знают.

— Спасибо.

Клерк кивнул. Потом, когда Терен уже был в дверях, сказал ему в спину, ровным голосом, без всякого выражения, тем тоном, каким клерки говорят о погоде:

— Хранительнице книгу носят в шестом часу. Каждый день.

Терен обернулся. Клерк уже снова сидел над книгой, склонив голову, и что-то писал.

Был третий час.

Глава девятая. Уйти от города

Бочки привезли не через час, а через сорок минут.

Привезли на двух низких телегах с широкими колёсами, обитыми войлоком, чтобы не гремели по плитам причала. Возчики были молчаливые, в одинаковых серых фартуках водной конторы, и сгружали бочки так, будто делали это каждый день: по одной на плечо, по сходням, в трюм. Корт стоял у люка и считал вслух. Каждую бочку он перехватывал за верёвочную петлю, качал на руке, кивал и только тогда пропускал вниз.

— Восемь, — говорил он. — Девять. Эта неполная. Эй! Эта неполная!

— Полная, — говорил возчик.

— Я сказал — неполная. Подержи — лёгкая.

Возчик держать не стал. Он пожимал плечами и нёс бочку дальше. Корт записывал что-то углём на доске у люка, ругался и брал следующую.

Терен носил вместе с возчиками, хотя никто его об этом не просил. Он просто стоял на сходнях, когда у второго возчика бочка поехала с плеча, поймал её и понёс сам, а дальше носил уже по привычке. Бочки были корабельные, небольшие, на ведро каждая, но мокрые снаружи, скользкие и холодные — вода в них была колодезная, из питьевых колодцев нижней плиты, — и от них на рубахе оставались тёмные круги.

Бранн сидел у кормового полоза вместе с Севом. Запасной полоз — длинный, тёмный, кривоватый брус, окованный старым железом, — уже лежал на палубе вдоль борта, и Сев с Пелем крепили его толстыми канатами к скобам, а Бранн смотрел, как они крепят, и время от времени говорил: «Нет. Ещё раз». Сев переделывал молча, а Пель переделывал и ругался.

Тиса сидела на носу и чистила с Рианом какую-то длинную снасть, вытягивая её из бухты на палубу локоть за локтем. Делала она это левой рукой. Правую держала на колене, ладонью вверх, в Яриной повязке.

Ильмара на палубе не было.

— Где капитан? — спросил Терен у Корта, когда принёс десятую.

— В конторе, — сказал Корт, не отрываясь от бочек. — Портовой. Платит.

— Что платит?

— Портовый сбор. — Корт качнул бочку на руке, кивнул. — Мы его Кессе два раза не платили. С прошлого месяца и с позапрошлого. Сухая рыба, говорили, взвешена неправильно, на их весах. Они говорили — на наших весах неправильно. Год уже спорим.

— А сейчас?

— А сейчас он пошёл и заплатит. Половину. Чтобы был разговор про вторую половину. Пусть разговаривают.

Терен посмотрел на него, и Корт выдержал взгляд.

— Ильмар знает, что делает. Неси.

Терен понёс.

* * *

Дорн пришёл, когда возчики уехали.

Пришёл он не по причалу, а снизу, из-под свай, по узким мосткам, которые шли вдоль воды под самым настилом, — Терен и не знал, что там есть мостки. С Дорном пришли Брита, Хал и Вард. У Варда во всю левую скулу темнел синяк, вчера, у костра, ещё красный, а сегодня уже лиловый, и, увидев Терена, Вард улыбнулся этим синяком.

— Тут не говорим, — сказал Дорн. Он не поднялся на палубу, остался на мостках, внизу, под бортом, и Терен свесился к нему через фальшборт. — Через третий створ не выйдете. Там Кессины. Через второй — тоже. Перед вторым сегодня с обеда лодка стоит. Пустая. Будто бы на ремонте.

— А больше створов нет.

— Есть. Сухой. За шестым складом. Мы через него балласт возим и полозья на ремонт тащим. Он узкий. Ваш пройдёт, если без парусов и если тянуть. Бон там наш, артельный. Мы его сами чиним, сами открываем.

— А ход?

Дорн посмотрел на него снизу, долго.

— Ход — это ход. Створ — это створ. Створ — это корабль из гавани вывести, это мы всегда можем, это наша работа. Ход — нет. Ты понимаешь.

— Понимаю.

— Хорошо. — Дорн кивнул назад, на Хала и Варда. — Тянуть будут наши. Двенадцать человек. Твоя команда — на борту. Бон откроем, когда скажу. Не раньше. Если раньше — Кессины увидят с третьего створа и прибегут.

— Когда?

— Когда они к вам придут. Тогда все смотрят на вас. Тогда и откроем.

Терен понял не сразу, но потом понял.

— Значит, надо, чтоб пришли.

— Придут, — сказал Дорн. — Они уже идут. Мирка сказала мужу, муж сказал старшему на складе, старший — в дом. Это пока ты с Кортом бочки носил. Шестого часа ждать не будут.

Брита стояла рядом с ним на мостках, сложив на груди изрезанные руки, и смотрела не на Терена, а мимо него, на палубу. Терен проследил её взгляд: она смотрела на Тису.

— Это ученица? — спросила Брита.

— Да.

— Сколько ей?

— Семнадцать.

Брита кивнула и сказала не сразу:

— У моей сестры в Сыпи дочь такая. Тоже ниткой балуется. — Она отвернулась. — Пошли, Дорн.

Они ушли тем же путём, под сваи, и мостки заскрипели и стихли. Только Вард остался на секунду, поднял к Терену свою лиловую скулу.

— Ты не думай, — сказал он. — Мы тянуть умеем. Я тянуть умею лучше, чем ящики ловить.

И ушёл следом.

* * *

Ильмар вернулся через полчаса, и не один.

За ним по причалу шёл человек в синем кафтане с медными пуговицами — того же покроя, что у мальчишки-посыльного, только на взрослом и с серебряным шнуром на плече, — немолодой, полный, с одышкой. Он прижимал к животу папку, как прижимают кошку, которая хочет вырваться. За ним шли двое обычных стражников, в кожаных куртках, с короткими копьями, за ними ещё двое, а за ними ещё.

Терен перестал считать на восьмом.

Последним шёл человек, которого он выделил сразу, потому что тот был выше всех на голову и шире всех в плечах, — в кожаном нагруднике с медными бляхами и в шлеме, хотя от жары у причала дрожал воздух. А за ним вплотную, в трёх шагах, шли ещё двое, худые, загорелые, в насквозь мокрых рубахах. У каждого на запястье была манжета, у одного на левом, у другого на правом, и от каждой манжеты тянулась рыжая нить к рукам большого человека в шлеме — к левой и к правой.

Большой человек в шлеме шёл по жаре, в коже и меди, и не потел.

— Это Гульд, — сказал рядом Корт, вылезая из люка. Сказал вполголоса. — Портовый. А это — Тяж. Это у Кессы старший стражи на причалах. Те двое — его.

— Его?

— Должники. Из Сыпи. — Корт плюнул за борт. — Весь год так за ним ходят. Ему жарко, им — жарче.

Ильмар взбежал по сходням первым, лёгкий, весёлый, как будто привёл гостей на праздник.

— Корт! — сказал он громко. — Достань-ка мне весовые листы с Сухой. За позапрошлый месяц. И за прошлый. Господин Гульд пришёл посмотреть.

Корт молча полез в трюм.

Гульд, задыхаясь, остановился у сходней, и стражники полукругом встали за ним, а Тяж отдельно, у края причала, и его двое — за ним.

— Капитан, — сказал Гульд, отдышавшись. — Я пришёл не смотреть. Я пришёл с распоряжением.

— Конечно, — сказал Ильмар. — Читай.

Гульд открыл папку, достал лист и поднёс его к глазам.

— Первое. «Недоимка», капитан Ильмар, задерживается у второго причала до полной уплаты портового сбора за две последние стоянки. Половину вы внесли сегодня. Остаётся половина. Сорок квадратов.

— Сорок, — повторил Ильмар. — Это по вашим весам?

— По портовым.

— А по нашим — двадцать два. Корт! Где листы?

— Ищу, — сказал Корт из трюма.

— Второе, — сказал Гульд, не обращая внимания. — Хранительница Подсвода просит своего гостя, господина проводника Вея, и его спутников, мастера и ученицу, перейти с корабля в её дом. Немедленно. Ради их же безопасности. Корабль, как известно, задержан. Хранительница не может допустить, чтобы её гостей задерживали вместе с кораблём, — Гульд перевернул лист, — на неопределённое время.

Он поднял глаза на Терена, стоявшего у борта, — видимо, узнал его по описанию.

— Господин проводник. Прошу вас.

Терен не двинулся.

— Корт! — крикнул Ильмар. — Ну?

Корт вылез из трюма с пачкой мятых, засаленных листов, перевязанных бечёвкой. Подал Ильмару. Ильмар развязал бечёвку, вытащил первый лист, сошёл по сходням на две ступени и сунул лист Гульду под нос.

— Вот. Сухая стоянка. Взвешено при свидетелях. Рыба сушёная, сорок два мешка. Вес — вот. Подпись старшины стоянки — вот. А у вас в книге — сколько?

— Капитан…

— Нет, ты посмотри, — сказал Ильмар. — Посмотри. Ты же портовый. Ты же весовщик. Ты должен видеть. Вот тут — две тонны сто. А у вас в книге записали — две восемьсот. Это откуда семьсот? Это что, рыба по дороге выросла?

Гульд скосил глаза на лист. Лицо у него было усталое и злое.

— Капитан, мы этот спор ведём год.

— Год, — согласился Ильмар. — И ни разу ты мне не сказал, откуда семьсот. Ты мне сейчас скажи, и я заплачу. Все сорок. Сразу. Вот, при людях.

Стражники за спиной Гульда переглядывались, и кто-то из них ухмыльнулся: видимо, этот спор они слышали не в первый раз. Гульд перебирал листы, шевелил губами и что-то сверял, а Ильмар стоял над ним на сходнях, весёлый, и говорил, говорил — про рыбу, про мешки, про весы на Сухой, которые в прошлом году проверял сам Орден меры, про то, что у портовых весов коромысло гнутое, это все знают, это ещё отец Гульда говорил…

Терен понял, что он делает, и перестал смотреть на Ильмара. Он стал смотреть по сторонам.

Корабль стоял у второго причала бортом к настилу. По другую сторону, за кормой, была вода — узкая полоса тёмной гаванской воды между этим причалом и следующим, третьим. Нет, не вода: присмотревшись, Терен увидел, что это гладкая, мокрая, тёмная плита, залитая на палец, по которой корабли на канатах подтягивали к причалам и оттягивали от них. И по этой плите сейчас, за кормой, Пель и Ула молча, без суеты отпускали кормовые швартовы, тихо, по локтю. Корабль не двигался: его держали носовые, у сходней, на виду.

А далеко, в конце этой полосы, у шестого склада, Терен разглядел людей, стоявших у чего-то тёмного и длинного, что перегораживало полосу поперёк, — огромного бревна на цепях. Это был бон.

Людей было двенадцать, и он видел, как они стоят и ждут.

— Господин проводник, — сказал Гульд, подняв голову от листов. — Я жду вас.

— Он занят, — сказал Ильмар. — Он со мной считает. Правда, проводник? Сорок два мешка. Две тонны сто. Скажи ему, ты же весы проверяешь.

— Проверяю.

— Ну и скажи, откуда семьсот.

— Если коромысло гнутое, — сказал Терен Гульду, — то лишние будут на одну сторону всегда. На каждой стоянке. На каждом корабле. Не только у вас.

Гульд не нашёлся, что ответить.

— Вот! — сказал Ильмар. — Проводник первого класса со Свода говорит!

Кто-то из стражников за спиной Гульда засмеялся вслух. Гульд обернулся на смех. Потом повернулся обратно, и лицо у него было уже не усталое, а только злое.

— Хватит, — сказал он. — Капитан, корабль задержан. Господин проводник, вы идёте со мной. Тяж!

Большой человек в шлеме шагнул к сходням.

И в ту же секунду с дальнего конца полосы, от шестого склада, донёсся тяжёлый, гулкий, долгий железный звук, как если бы кто-то уронил в колодец якорную цепь: пошла цепь бона.

Все обернулись.

* * *

Дальше всё было быстро.

Ильмар крикнул одно слово, которого Терен не разобрал, но Ула и Пель разом сбросили кормовые швартовы, а Сев на носу, не глядя, одним ударом топора перерубил носовой. Корабль качнулся, и больше ничего не произошло: он стоял, как стоял. Тогда из-под соседнего причала на плиту за кормой выскочили люди — Хал, Вард, ещё трое, ещё пятеро, — схватили кормовые концы, которые Ула и Пель бросили им вниз, и упёрлись.

Корабль пошёл.

Пошёл медленно, со скрипом, полозья зашуршали по мокрой плите, и Терен почувствовал, как палуба под ногами поехала назад, от причала, кормой вперёд к далёкому бону. Сходни, на которых стоял Ильмар, сорвались с борта и с грохотом упали на причал. Ильмар прыгнул, повис на руках на фальшборте, и Корт за шиворот втащил его на палубу.

— Тяж! — орал Гульд на причале. — Тяж, стой их!

Тяж бежал вдоль причала тяжело, но быстро, и в трёх шагах за ним бежали его двое — не могли не бежать, потому что тянула нить. Рядом бежали двое стражников с копьями, а ещё трое — дальше, наперерез, к шестому складу, к бону.

Корабль полз. Двенадцать человек тянули его по плите, упираясь и скользя, — Терен видел, как Вард упал на колено, поднялся и снова упёрся. До бона оставалось шагов сто, восемьдесят.

— Они бон закроют! — крикнула Тиса.

Три стражника добежали до шестого склада, где у ворота бона стояли Дорн, Брита и ещё двое артельных. Стражники что-то кричали, но Дорн не двигался, а Брита держала руку на рычаге ворота.

Тяж добежал до края причала напротив корабля. Корабль был в трёх шагах от причала — плита между ними, мокрая, и Тяж прыгнул на неё, прямо к борту, и его двое прыгнули за ним, потому что не могли не прыгнуть. Тяж ухватился за кормовой швартов, который тянули артельные, и рванул. Двое, что держали этот швартов, упали. Корабль дёрнулся, повело корму.

Терен бросился к борту. Не думая — он видел только одно: швартов, человек на нём, корабль встаёт.

Его схватили за плечо и развернули.

Это был Ильмар — мокрый, с ободранными о фальшборт руками и с лицом, на котором не осталось ничего весёлого.

— Вей! — крикнул он ему прямо в лицо. — На борт! Ты мне живой нужен, а не в Кессином подвале!

И сам прыгнул за борт, на плиту.

Терен остался у фальшборта. «Вей», «живой нужен» — слова проскочили через него, как вода сквозь решётку: спросит потом, сейчас было некогда.

Внизу, на плите, Ильмар добежал до Тяжа.

Драться с ним он не стал, потому что Тяж был вдвое шире и в меди. Ильмар нырнул под руку, которой тот держал швартов, и коротко ударил его рукоятью ножа сзади под колено, туда, где у нагрудника кончалась кожа. Тяж охнул и сел на плиту, как мешок, швартов выскользнул, артельные подхватили его, упёрлись, и корабль снова пошёл.

Тяж поднимался. Ильмар был уже над ним, со спины, — и Терен увидел, как нож лёг Тяжу к горлу, туда, где под подбородком ремень шлема.

— Сиди, — сказал Ильмар. Негромко. Терен на борту не должен был бы расслышать, но расслышал. — Сиди, Тяж. Не дёргайся. Мне твоё горло не нужно. Мне твои руки нужны.

Двое худых в мокрых рубахах стояли рядом. Нить тянулась от их запястий к запястьям Тяжа. Они стояли и смотрели — на нож, на Ильмара, на корабль. Лица у них были красные, мокрые, пустые.

— Корт! — крикнул Ильмар, не поворачивая головы. — Воды! Ведро!

Корт уже бежал по палубе с ведром из бочки. Перегнулся через фальшборт и выплеснул. Вода окатила Тяжа с головой — шлем, нагрудник, руки. Тяж зашипел, как головня, а двое за ним одновременно, разом, вздохнули — так глубоко, так шумно, что Терен услышал это сквозь весь шум гавани. Будто им вдруг дали глотнуть воздуха после долгого нырка.

— Ещё, — сказал Ильмар.

Второе ведро. Тяж сидел мокрый, в луже. Ильмар не убрал, а отвёл нож от его горла на ладонь, левой рукой нашарил на запястье Тяжа пряжку манжеты и медленно расстегнул — сначала одну пряжку, потом вторую. Манжета упала на плиту, и нить провисла.

— Твоя, — сказал Ильмар худому, тому, что слева.

Худой не понял. Смотрел на манжету на плите, потом на свою, на запястье.