Атлас закрытых дорог

Тисы на настиле не было. Был пролом — две свежие, светлые доски, сломанные пополам, — и в проломе уходила вниз верёвка, натянутая, как струна. Дальше, за проломом, у столба, стоял Бранн: обхватив столб здоровой рукой и плечом, пропустив верёвку вокруг спины и вокруг столба, он держал. Лицо у него было уже не серое, а белое, рот открыт, и из открытого рта не шло никакого звука.

Терен пополз назад.

Он полз по доскам, перехватывая верёвку, доски под ним ходили, столбы кренились, и он не думал ни о чём, кроме следующей поперечины. Доползя до пролома, он глянул вниз.

Тиса висела на поясе, лицом к земле, на высоте полутора ростов. Под ней открылась трещина, неширокая, в две ладони, и в трещину с тихим шорохом сыпался щебень. Её больная нога болталась над трещиной. Здоровой она пыталась упереться в край, и край обсыпался под ней.

— Не упирайся! — крикнул Терен. — Тиса! Не упирайся, виси!

Она перестала упираться, повисла и подняла голову, и он увидел её лицо и пожалел, что увидел.

— Бранн, — сказал он, не оборачиваясь. — Держишь?

— Держу, — сказал Бранн. Голос был такой, будто он говорил сквозь зубы, а он и говорил сквозь зубы. — Тяни быстрей. У меня рука горит.

Терен лёг на доски у пролома, нашарил верёвку внизу, под узлом у Тисы, и потянул. Тиса была лёгкая, но тянуть приходилось лёжа, одними руками, ободранными позавчера верёвкой. Он тянул, перехватывал, тянул. Бранн у столба выбирал слабину, наматывая на столб, и при каждом обороте у него вырывался короткий звук, не крик, а будто у него внутри захлопывалась дверь.

Тиса поднялась до досок. Терен схватил её за ворот, за плечо, за что попало, и выволок на настил. Она легла на доски лицом вниз и лежала.

Настил под ними качнулся.

Терен поднял голову. Впереди, шагах в двадцати, там, куда они шли, столбы клонились один за другим, медленно, как колосья под ветром, и настил на них опускался в землю, а земля его принимала. Он оглянулся: позади, за Бранном, два столба тоже стояли криво, и между ними настил провис и лежал на щебне, а щебень под ним шевелился.

Они оказались на острове — десять досок, четыре столба, — и столбы тоже понемногу шли вниз.

Бранн всё ещё стоял, обхватив свой столб. Он медленно разжал руку: тряпка на ладони потемнела.

— Ну, — сказал он. — Вот.

Терен ничего не ответил. Тиса лежала на досках и тихо, без слёз, дышала.

Терен смотрел, как тонет настил впереди, и пытался сосчитать, сколько у них времени, но не мог: считать было не на чем. Он видел только, что столб под ними клонится — немного и ещё немного.

Тогда он услышал шорох.

Тот самый, ночной — как косой по сухой траве, только долго и громко, — и скрип дерева, а над всем этим человеческий голос, усиленный, металлический, как через жестяную трубу:

— Стоять! Не шевелиться! Стоять где стоите!

* * *

Корабль шёл по краю полосы, слева, по светлой ровной ленте земли, которую Терен вчера с гряды принял за дорогу, а потом забыл.

Он был длинный, как три телеги в ряд, тёмный, просмолённый, низкий. Под ним были полозья — Терен увидел их, когда корабль повернул, — три широких полоза, обитых блестящим металлом, передний короче и на повороте. Над ним стояла мачта с наполовину подобранным серо-бурым парусом в заплатах, а впереди был ещё один парус, маленький. На палубе стояли люди, много, он не мог сосчитать. Корабль шёл быстро, быстрее, чем, как думал Терен, может идти что-то такое большое, и шорох под ним был от полозьев.

Потом раздался другой звук, режущий, железный, долгий, и корабль начал тормозить. Терен видел, как из-под полозьев вылетают искры и пыль. Корабль прополз ещё шагов пятьдесят, развернулся немного боком и встал. Встал на краю ровной ленты, напротив них, в сотне шагов. Ближе не подошёл: дальше начиналась полоса.

— Стоять! — повторил металлический голос. — Сейчас к вам выйдут!

С борта спрыгнули двое.

Один, высокий светловолосый парень без рубахи, в кожаном переднике, тянул за собой канат. Второй была коротко стриженная, широкая в плечах женщина с мотком верёвки через плечо и двумя широкими досками под мышкой. Женщина бросила доски на щебень у края, встала на одну, другую подтянула вперёд, переступила, подтянула первую — и пошла через полосу, как идут на лыжах по тонкому льду, быстро, глядя не под ноги, а только на то, что впереди. Парень шёл следом по её доскам, разматывая канат.

Канат тянулся от корабля, с барабана на палубе. Терен видел барабан: большой, деревянный, обитый железом, и у него человек, и ещё один человек у борта, свешивается и кричит что-то вниз.

Женщина дошла до столбов, где начинался провис, и задрала голову.

— Ну и где вы такое место нашли, — сказала она. — Это ж старый переход, его с весны не чинили. Кто вам сказал тут ходить?

— Никто.

— Вот и видно. — Она сбросила с плеча моток. — Сколько вас? Трое. Ладно. Пель, давай петли.

Парень развязал узлы. На канате, Терен теперь видел, через равные промежутки были завязаны петли — широкие, из той же рыжей верёвки, что и на настиле, но толще. В узле каждой петли был вплетён маленький тёмный камешек, с ноготь, гладкий, как речная галька.

Женщина полезла по столбу. Лезла, как кошка, на одних руках, хотя столб под ней шатался. Влезла на настил, встала, расставив ноги, и настил под ней качнулся, но она даже не посмотрела вниз.

— Кто из вас ранен хуже?

— Она, — сказали Терен и Бранн одновременно.

Женщина взяла у парня первую петлю, перебросила Тисе через голову и плечи, подтянула под мышки. Затянула узел, проверила.

— Держись за петлю, — сказала она Тисе. — Не за меня. Не за доски. Когда под тобой поедет — не дёргайся. Петля возьмёт. Ясно?

Тиса кивнула.

— Скажи, что ясно.

— Ясно.

— Хорошо. — Женщина повернулась к кораблю, подняла руку, махнула. — Пошёл!

Канат натянулся, и Тиса поехала по настилу через пролом вниз, на щебень полосы, и её потащило к кораблю — не быстро, ровно, как тащат сани. Под ней сыпался щебень, один раз она провалилась ногами в трещину, и Терен увидел, как петля дёрнулась и натянулась, а Тиса не дёрнулась совсем, будто трещину под ней кто-то подержал рукой. Её вытянуло из трещины, как пробку, и она поехала дальше.

У Терена перехватило горло: он знал это. Позавчера он сделал это сам, кулаком, на мосту над Вздохом, когда падающая плита пошла в противовес. Это была пара — ремонтная пара, только вплетённая в верёвку: то, что дёргало петлю, уходило не в человека, а туда, на корабль, в барабан, в тормоз, в тот тяжёлый противовес, которым был весь этот корабль.

Он никогда не видел, чтобы так делали с людьми.

— Следующий, — сказала женщина. — Ты.

— Его, — сказал Терен, кивнув на Бранна.

Женщина только пожала плечами.

— Кто первый, мне всё равно. Только быстро.

Бранна она обвязала петлёй поверх перевязи, ругнулась, перевязала ниже, по поясу. Бранн всё это время держал в здоровой руке ремонтную сумку.

— Сумку брось.

— Нет.

— Брось сумку, говорю. Она тяжёлая. Петля на человека.

— Это инструмент, — сказал Бранн. — Двадцать лет собирал. Не брошу.

Женщина посмотрела на него, как смотрят на упрямую лошадь посреди брода. Потом сплюнула вниз, отцепила от своего мотка короткий конец, привязала сумку к петле Бранна снизу, затянула.

— Перегрузишь — Корт тебя съест. Я предупредила. Пошёл!

Бранн поехал, и сумка волочилась за ним, подпрыгивая на щебне, а корабль ровно тянул его к себе.

Терен остался с женщиной на настиле. Столбы под ними шли вниз уже заметно — глазом было видно.

— Ты, — сказала она, накидывая ему петлю. — Ты, что ли, проводник?

— С чего ты взяла?

— Связал их как проводник. Мы с борта видели. — Она затянула узел так, что у него перехватило дыхание: туже, чем Тиса затянула ему повязку в яме. — Только ты их не туда завёл, проводник. Пошёл!

Его дёрнуло, и он поехал.

Ехать было страшно и странно. Он лежал на спине, его тащило по щебню, по краю трещин, а над собой он видел окна — белое, зелёное, жёлтое, — край паруса и всё ближе лица на борту. Один раз под ним открылось, он почувствовал, что спина уходит вниз, в пустоту, — и петля приняла, не рывком. Он ощутил, как удар, который должен был прийтись ему в рёбра, уходит в верёвку, вдоль верёвки, к кораблю, и где-то там, на корабле, кто-то охнул и выругался. Его вынесло из пустоты, как вынесло Тису.

Сзади, на полосе, раздался долгий низкий вздох, и треск, и он, задрав голову, увидел, как остров, на котором они стояли, — десять досок, четыре столба — кренится и уходит в землю. Женщина уже шла по своим доскам к кораблю, быстро, не оглядываясь, и тянула за собой последнюю, пустую петлю.

* * *

На палубе пахло смолой, горячим деревом, луком и чем-то кислым, вроде квашеной капусты. Палуба была тёплая. Терен лежал на ней и смотрел в небо, и кто-то снимал с него петлю, и кто-то говорил над ним, а он не мог понять ни одного слова, потому что слишком много людей говорили одновременно.

Потом понял.

— …а я говорю, не возьмём. Мы и так на пределе. Груза восемь тонн, Ильмар, восемь, я сам взвешивал на Сухой стоянке. Трое — это двести пятьдесят, с барахлом триста. С этим вот, — кто-то пнул что-то тяжёлое, наверное, сумку Бранна, — триста двадцать. Мы корму осадим. Сев, скажи ему, что полоз осядет.

— Полоз осядет, — сказал спокойный голос, очень низкий.

— Вот. И воды на троих до вечера — это моя вода. Не твоя, Ильмар, моя. Я её на Сухой брал, по три гроша ведро.

— Корт, — сказал другой голос, молодой, быстрый, с чем-то весёлым на дне. — Они не прыгнут обратно. Их некуда девать. Посади их на кормовой полоз, мешки с сушёной рыбой перекинь на нос, вот и баланс. А воду запиши на меня.

— Ты и так мне должен за воду с прошлой Сухой.

— Значит, буду должен больше. Это и называется быть капитаном.

Кто-то засмеялся, кто-то сказал «ну да, ну да», послышались шаги, скрип, звук передвигаемых тяжестей.

Терен сел. Голова закружилась и встала на место.

Палуба была длинная, в три телеги, загромождённая бочками, тюками, ящиками, перевязанными сетями, свёрнутыми парусами, бухтами канатов. В середине стояла мачта, у мачты — барабан с канатом, и у барабана сидел на корточках светловолосый парень в переднике, Пель, и мрачно разглядывал канат, перебирая его руками. Там, где были петли, волокна каната растрепались и посветлели.

— Новый канат был, — сказал Пель никому. — С весны.

Возле Тисы на корточках сидела женщина лет сорока, худая, с туго затянутыми волосами и с сумкой, раскрытой на палубе. Женщина держала Тисину обожжённую руку ладонью вверх и смотрела на неё молча, без всякого выражения. Рядом стоял мальчишка — нет, парень, лет девятнадцати, тёмный, вихрастый, — с ковшом воды, и Тиса пила из ковша, жадно, проливая на подбородок.

— Медленно, — сказала женщина, не поднимая головы. — Риан, отбери у неё ковш. Пусть глоток, потом подождёт.

Парень отобрал ковш. Тиса посмотрела на него так, будто он отобрал у неё жизнь. Он покраснел и отдал обратно, но только на глоток.

Бранн сидел, привалившись к бочке, с закрытыми глазами. Сумка лежала у него на коленях. Он держал её здоровой рукой, и рука была замотана свежей тряпкой, уже не той, и на ней проступало.

Терен поднялся и пошёл к ним. Ноги держали плохо, палуба под ним чуть покачивалась, хотя корабль стоял. Он сел рядом с Бранном.

— Живой?

— Живой, — сказал Бранн, не открывая глаз. — Рука вот. Опять. Пузыри полопались, наверное.

— Ты держал.

— Я держал. — Бранн открыл один глаз. — Ты видел, как они её тянули? Петлю?

— Видел.

— Это ж пара.

— Пара.

Бранн закрыл глаз.

— На верёвке. Людей. Я бы до такого не додумался. А ведь просто.

— Не просто. Ты видел, какой у них канат после?

— Видел. — Бранн, кажется, усмехнулся. — Я бы тоже ругался.

Женщина с сумкой закончила с Тисиной рукой — намазала её чем-то, что пахло дёгтем и мёдом, и обмотала чистой тканью, тонкой, как бумага, — и перешла к ноге. Разрезав повязку, она оглядела рану, а потом Терена.

— Ты мыл?

— Водой.

— Водой — это хорошо. — Она достала из сумки тонкие щипцы. — Но там внутри ещё сидит. Глубоко. Девочка, сейчас будет больно, держись за Риана.

Риан, услышав своё имя, сел на палубу рядом с Тисой и подставил руку. Тиса за неё взялась. Потом стало больно, и она взялась крепче, и Риан стиснул зубы, но руку не убрал.

Яра — так её называли, Терен услышал — достала из раны четыре камешка и что-то тёмное, вроде щепки, и рядком положила их на тряпку. Потом промыла рану, на этот раз чем-то из склянки, от чего Тиса выгнулась дугой, и перевязала.

Потом она пришла к Бранну и ощупала ключицу. Бранн сказал слово, которое уже говорил позавчера, но Яра не обратила внимания.

— Сломана, — сказала она. — Не смещена. Повезло. Перевязь твоя — дрянь, переделаю. — Она развязала сетку Терена, свернула и бросила в сторону. — Носить будешь шесть недель. Рукой не работать. Совсем.

— Совсем — это как?

— Совсем — это совсем. — Она посмотрела на его левую руку. — А этой — тоже не работать. Неделю. Ты чем её так?

— Шашкой.

— Чем?

— Ремонтной вставкой. Горячей.

Яра посмотрела на Бранна, потом на Терена, потом опять на Бранна, долгим тяжёлым взглядом человека, который за свою жизнь вынул много камешков из ран людей, делавших глупости.

— Верхние, — сказала она, и в этом слове было всё.

Последним она занялась Тереном. Сняла с его головы Тисину повязку, осмотрела бровь, хмыкнула.

— Зашью. Сиди ровно.

Иголка у неё была кривая, нитка шёлковая, тонкая, и шила она быстро, глядя не ему в глаза, а только на бровь, — пять стежков. Терен сидел ровно и смотрел мимо неё, на палубу, на мачту, на людей, и, чтобы не думать о том, что она с ним делает, считал людей. Пель у барабана. Риан у Тисы. Женщина, которая шла по доскам, стояла у борта и сматывала петли. Худой, высокий человек лет сорока пяти в кожаном фартуке с карманами лежал на палубе у кормы, свесившись вниз головой за борт, — наверное, проверял полоз. Широкий, бритоголовый, с поварским ножом за поясом — видимо, Корт — передвигал мешки. А наверху, на перекладине мачты, сидел кто-то маленький, лёгкий и смотрел вперёд, на полосу.

И у руля, на корме, стоял человек, который ещё не подошёл к ним ни разу.

— Всё, — сказала Яра и отрезала нитку. — Не чесать. Через десять дней сниму. Если будете живы.

Она собрала сумку и ушла. Терен потрогал бровь: стежки были тугие и ровные.

Его куртку Яра сняла с него, чтобы осмотреть рёбра, и бросила на палубу. Когда он потянулся за ней, из-под неё выскользнул жетон — медный, на шнурке, который он носил на шее двадцать лет и о котором забыл, потому что не замечал его, как не замечают собственных зубов. Шнурок, видно, перетёрся ещё на осыпи. Жетон упал на доски, прокатился и лёг у чьих-то ног.

Человек от руля нагнулся и поднял его.

Он был молод — тридцать, может быть, чуть больше, — смугл от постоянного света, в выгоревшей рубахе, с тёмными волосами, стянутыми на затылке, с быстрым, подвижным лицом и насмешкой в уголках губ. Он повертел жетон в пальцах, посмотрел на одну сторону, перевернул и посмотрел на другую.

На другой стороне было выбито: «Т. ВЕЙ. ПРОВОДНИК СВОДА. ДОПУСК ПЕРВОГО КЛАССА». И номер.

Терен увидел, как его лицо на миг, не больше, остановилось, будто человек считал и получил число больше, чем ждал. Насмешка ушла из уголков губ, лицо стало гладким и пустым, а потом насмешка вернулась.

— Вей, — сказал человек. — Проводник Свода. Первого класса.

— Было такое.

— Почему было?

— Потому что теперь я на дне, без допуска и без дороги.

Человек засмеялся легко и приятно.

— Это вы на дне, а для нас это верх, — сказал он. — Вы у нас тут гость. — Он протянул жетон. Терен взял. — Ильмар. Капитан. Это «Недоимка».

— Ильмар, а дальше?

— А дальше — «Недоимка». Здесь, на Меже, фамилия у корабля. У людей — как придётся.

— На Меже, — повторил Терен.

— Так называется место, на котором вы сидите. Вы не знали?

— Я много чего не знаю.

— Это хорошо, — серьёзно сказал Ильмар. — В одной верхней книжке сказано: «Незнание — лучший проводник, оно хотя бы смотрит под ноги». Здесь это полезно. Те, кто знает, обычно лежат вон там.

Он кивнул на полосу. Терен обернулся: там, где они только что стояли, не было ни столбов, ни настила, а была битая, просевшая земля, и пыль над ней ещё не осела.

Ильмар сел на бочку напротив, свесив руки между колен.

— Ну, — сказал он. — Куда вы шли?

— К городу. Под белым окном.

— Это Подсвод. — Ильмар кивнул. — Туда и мы. К вечеру будем. Отвезу вас, раз уж подобрали, не бросать же обратно. Как вы сюда попали? Сверху? На чём держались — на тросе, на люльке?

— Сверху.

— Через что?

— Через мост над Вздохом. Он сломался. Мы на ремонтной площадке были.

Ильмар слушал внимательно, не перебивая, и, когда Терен рассказал, как площадка ехала вниз по опоре, в свет, он медленно кивнул, будто это совпало с чем-то, что он уже знал.

— Вздох. Знаю. Там раньше такого не было.

— Раньше — это когда?

— До того, как вы упали, — сказал Ильмар и улыбнулся. — Вы же с инспекцией шли, судя по жетону? По мосту? Скажите — новую секцию на Своде уже ставят? Вы видели?

Вопрос был неожиданный, и Терен не сразу понял, о чём он.

— Новую опору?

— Новую опору. Новую секцию на линии. Как у вас там говорят.

— Ставят. Через тридцать два дня пересадка. Если ничего не переменят.

— Тридцать два дня, — повторил Ильмар. — А режим? Пока ставят — что идёт по линии?

— Утром пониженная, с шести до девяти. Днём штатная. Я подписываю мосты, капитан, не линии. Что там на самом деле идёт, знают те, кто подписал режим.

— Конечно, — сказал Ильмар. — Конечно. — Он улыбнулся. — Пониженная — это хорошо. Значит, у вас утром тише.

Терен не понял, почему это хорошо и почему капитана ветрового корабля под землёй интересует, тише ли утром на служебной линии Свода. Но он был уставший, у него болела бровь, и в желудке со вчерашнего дня не было ничего, кроме Тисиного варева и трёх глотков воды. Он подумал, что, наверное, им здесь тоже по этой линии жить. Наверное, всё, что делается наверху, здесь как-то отзывается. Он подумал это и забыл.

— Корт! — крикнул Ильмар через плечо. — Накорми людей! Запиши на меня.

— Уже записал, — сказал Корт из-за мешков. — Ты мне теперь до зимы должен.

Ильмар встал, хлопнул Терена по плечу — легко, по-приятельски — и ушёл к рулю.

— Чего он к тебе с линией пристал? — спросил Бранн тихо, не открывая глаз.

— Интересуется. Им тоже под ней жить.

— Угу.

* * *

Корт принёс миски. Похлёбка была из сушёной рыбы, с луком и какими-то белыми корешками, горькими, и Терен съел её всю и вылизал бы миску, если бы не смотрел Корт. Корт смотрел, скрестив руки на груди, с выражением человека, который ждёт отзыва и заранее не согласен.

— Горькое.

— Это горькая репа. Её так едят.

— Я бы её заквасил.

— Заквасил, — сказал Корт с презрением. — Её не квасят. Её варят.

— Я бы заквасил, — повторил Терен.

Корт хмыкнул, забрал миску и ушёл. Тиса фыркнула в свою миску.

Потом корабль пошёл.

Женщина, которая шла по доскам, — её звали Ула, Терен услышал — полезла на мачту. Тот маленький, лёгкий, что сидел наверху, спустился, и Терен увидел, что это девушка, совсем молодая, тонкая, загорелая, с волосами, стянутыми в хвост, и с лицом, на котором всё было резким — скулы, брови, подбородок. Она прошла мимо них на нос, не взглянув, встала там на самом краю, держась за снасть одной рукой, и подняла другую.

Ильмар у руля что-то крикнул. Ула наверху потянула что-то, и парус — тот, наполовину подобранный, — пошёл вниз, раскрылся, наполнился.

Терен почувствовал ветер.

Ветер шёл сбоку, тёплый, плотный, ровный, как из печной трубы, и пахло от него горячим железом и чем-то сладким. Парус взял его и выгнулся, корабль дёрнулся и скрипнул всем корпусом, и полозья под ним зашуршали, сначала медленно, потом всё быстрее, и вот уже шорох стал ровным и долгим, тем самым — косой по траве, — и равнина пошла назад.

Терен встал.

Он не мог не встать. Он стоял у борта, держась за снасть, и смотрел, как мимо идёт земля — плиты, щебень, гряды, светлые пятна под окнами, — быстро, как с телеги, когда понесли лошади, только ровно, без тряски, без единого толчка. Ветер бил в лицо, парус над ним гудел. Корабль шёл по светлой ленте земли, гладкой, будто её нарочно выглаживали, лента уходила вперёд, к белому окну, а по обе стороны от неё лежала равнина, и на равнине стадо ушастых зверьков, вспугнутое шорохом, бросилось врассыпную, и розовые уши мелькали в свете и пропадали.

Девушка на носу время от времени поднимала руку — то левую, то правую, то обе сразу, разводя пальцы, — и Ильмар у руля следовал её руке. Ни разу не крикнул ей, ни разу не спросил. Корабль поворачивал, когда она поворачивала ладонь, и замедлялся, когда она сжимала кулак, и однажды, когда она подняла обе руки, Ула наверху мгновенно подобрала парус на треть, и тут же поперёк ленты прошёл боковой порыв, сильный, со свистом, и корабль только чуть качнуло. Если бы парус стоял полный, их положило бы на бок.

Девушка знала о порыве раньше, чем он приходил. Как — Терен не понимал. Он смотрел на неё и не понимал, и это было самое приятное чувство, какое он испытал за последние трое суток. Рядом было и неприятное — что он, проводник первого класса, ничего здесь не знает, а двадцатилетняя девчонка у него на глазах делает то, чего он не умеет, — но приятное было больше.

Тиса стояла рядом с ним и держалась за борт обеими руками, и лицо у неё было как у ребёнка на ярмарке. Риан стоял рядом с ней — случайно, наверное, — и что-то ей объяснял, показывая на парус, и она кивала, не слушая.

Бранн спал на мешках с сушёной рыбой, привязанный к ним, чтобы не скатился. Ему Яра дала что-то выпить из склянки, и он уснул сразу, с открытым ртом, и храпел, и храп его тонул в шорохе полозьев.

На корме, у руля, Ильмар правил одной рукой. Терен один раз обернулся и встретил его взгляд. Капитан смотрел не на ленту и не на девушку на носу. Он смотрел на Терена. Спокойно, с лёгкой улыбкой, так, как смотрит торговец на товар, который неожиданно оказался дороже накладной. Встретив взгляд Терена, улыбнулся шире и кивнул на парус: мол, нравится?

Терен кивнул в ответ: нравится.

* * *

К Подсводу подошли, когда свет под белым окном начал желтеть.

Сначала Терен увидел дымы — те самые ниточки, которые разглядел утром с края полосы, — их были десятки. Потом башни, высокие, решётчатые, окутанные паром, а между ними что-то низкое, тёмное, бесконечное, как пчелиные соты. Потом соты стали домами. Дома стояли на двух огромных плитах, одна выше другой, по краям плит к равнине спускались лестницы и уступы, и на уступах тоже были дома, поменьше, победнее, и тоже дымили. Один за другим зажигались огни, тёплые, жёлтые, неровные, как всегда зажигаются в городе, где люди сами решают, когда им зажечь лампу.

А над всем этим висело белое окно.

Теперь оно было не далёким пятном на небе, а потолком — огромным, светлым, низким, от края до края города и дальше. В нём что-то двигалось — тени, полосы, неясные пятна, — и шум, который весь вчерашний день шёл прибоем из-за горизонта, здесь был совсем рядом, над головой: скрип, гул, далёкие голоса, удар, удар. Где-то наверху, в Своде, ударили в колокол, и звук пришёл вниз мутный, глухой, будто колокол накрыли подушкой.

Терен стоял у борта и смотрел вверх.

Где-то там, за этим светом, была Пятая терраса и комната, из которой он ушёл три дня назад, оставив деньги на столе. Была контора. Был больничный двор, где Левен сейчас, наверное, уже знает. Был весовой двор, где весовщица пьёт чай из кружки. Всё это было над ним, в двухстах саженях, может быть, в трёхстах, — и дальше, чем Низина.

— Подсвод, — сказал Ильмар рядом с ним.

Терен не слышал, как он подошёл.

— Вы в городе кого-нибудь знаете? — спросил Ильмар.

— Никого.

— Тогда ночуете у нас на борту. В городе вас обдерут, пока вы будете соображать, где у них вода. — Ильмар смотрел на огни. — Завтра покажу, что тут как. А там решим.

— Что решим?

— Как вам наверх. Вы ведь наверх хотите?

Терен не ответил сразу. Он думал не о том, что наверху, а о маленьком тёплом окне рядом с белым, которое сейчас, в вечернем свете, уже начинало проступать.

— Хочу.

— Ну вот. — Ильмар хлопнул ладонью по борту. — Значит, решим.

Девушка на носу сжала кулак. Ула наверху подобрала парус. Сзади, на корме, кто-то навалился на рычаг, и под полозьями снова раздался долгий железный скрежет, и полетели искры, и корабль, замедляясь, пошёл к причальным столбам у подножия нижней плиты, где уже стояли другие корабли, тёмные, со свёрнутыми парусами, — три, четыре, пять. Корт вылез из трюма и закричал, кому что нести.