Атлас закрытых дорог

— Расстёгивай. Она теперь пустая. Ничего не будет. Расстёгивай сам.

Худой поднял руку. Пальцы у него тряслись, и он долго не мог найти пряжку, а когда нашёл и расстегнул, манжета соскользнула, и под ней открылось тонкое запястье с бурой полосой, гладкой и блестящей, как старый ожог. Худой смотрел на эту полосу так, будто видел её впервые.

Ильмар уже расстёгивал вторую манжету Тяжа. Тяж сидел и не дёргался: он смотрел на нож и, кажется, считал.

— Капитан, — сказал Тяж. Голос у него был тихий, хриплый. — Это Кессин долг. Не мой. Кессин. Ты знаешь.

— Знаю. Пусть Кесса и приходит за ним. Сама. На своих ногах.

Вторая манжета упала. Второй худой снял свою сам, быстрее, чем первый.

— На борт, — сказал им Ильмар. — Или домой. Сами решайте. Только быстро.

Они переглянулись и обернулись к кораблю, который медленно, но уходил, полз по плите к бону. Тот, что слева, побежал первым, второй за ним. Они догнали корму, и Ула сверху протянула руку сначала одному, потом другому и втащила обоих через фальшборт.

Ильмар убрал нож.

— Прости, — сказал он. — Колено пройдёт.

И побежал за кораблём. Пель бросил ему конец, он схватился, и его подтянули к борту.

* * *

У бона стражников было трое, а артельных — четверо, и Дорн по-прежнему не двигался с места, а Брита по-прежнему держала руку на рычаге ворота. Цепь бона была уже наполовину выбрана. Огромное бревно, окованное железом, медленно отходило в сторону, как ворота, открывая узкую прорезь в каменной стенке гавани — шагов шесть шириной, не больше. За прорезью было открытое, тёмное, вечернее. Равнина.

Один из стражников схватил Бриту за руку, но Брита не отпустила рычаг. Стражник рванул сильнее, и тогда Дорн повернулся к нему — медленно, как поворачивается тяжёлая дверь, — и сказал что-то, чего Терен не расслышал. Стражник отпустил Бритину руку.

Терен потом спросил Варда, что сказал Дорн. Вард пожал плечами и сказал, что Дорн назвал стражнику, как зовут его мать и где она живёт, — и что Дорн её знает. Больше Вард ничего не объяснил, и Терен не стал спрашивать.

Корабль кормой подполз к бону. Сев на корме командовал артельным: левее, ещё левее, теперь прямо. Кормовой, треснутый полоз проехал по каменному порогу прорези со скрежетом, от которого у Терена заныли зубы. Сев лёг на палубу, свесился вниз, посмотрел и ничего не сказал — значит, полоз выдержал.

Потом прорезь кончилась.

На равнину вышла корма, потом середина, потом нос, и артельные отпустили концы. Последним отпустил Вард и остался стоять в прорези, в проёме бона, огромный, рыжий, с лиловой скулой, и махал.

Терен поднял руку.

Позади, в гавани, что-то кричал Гульд, Тяж сидел на плите в луже, держась за колено, а стражники бежали по причалу назад, к третьему створу, где стояли Кессины буера.

— Парус! — крикнул Ильмар.

* * *

Ветра не было.

Вернее, был тот слабый вечерний сквозняк, который всегда тянул вдоль плит Подсвода, когда спадала жара, но не рабочий, не тот плотный, горячий, ровный ветер, который несколько дней назад нёс их по ленте к городу. Парус пошёл вниз, раскрылся и повис, дёрнулся и снова повис.

Корабль стоял за боном, на открытой равнине, носом к темноте, и не двигался.

— Нэра, — сказал Ильмар.

Нэра стояла на носу. Стояла она давно — Терен видел её, когда тянули: держась за снасть, она смотрела не на гавань, не на бон и не на стражников, а в темноту впереди. Теперь она обернулась.

— Через восемь минут, — сказала она. — Может, через десять. Сверху к вечеру Большой грузовой ставят на нижнюю. Тогда пойдёт.

— Восемь минут, — повторил Ильмар.

Терен смотрел в гавань, где у третьего створа шевелились огни. Буера он видел вчера — лёгкие, узкие, на трёх тонких полозьях, с треугольным парусом, вдвое меньше «Недоимки», — и им нужен был ветер поменьше.

— Тянуть, — сказал Ильмар. — Пель! Лебёдку!

Пель уже снимал с барабана канат с якорем. Якорь был не якорь, а тяжёлый трёхлапый крюк. Пель с Улой вдвоём перебросили его через нос, далеко вперёд, на равнину, в темноту, и Пель стал выбирать. Крюк поехал по плитам, царапая, нашёл трещину, зацепился. Пель налёг на барабан. Корабль дёрнулся и пополз — на крюке, на канате, шаг за шагом, к собственному якорю.

Это было медленно, смешно медленно. Терен стоял у борта и считал шаги, и на сороковом понял, что так их догонят и пешком.

— Ещё раз, — сказал Пель. Он вытащил крюк и снова бросил.

Терен, не спрашивая, встал рядом с ним у барабана и взялся за рукоять с другой стороны. Пель хмуро покосился на него, но промолчал. Они крутили вдвоём, потом подошёл Риан, а потом один из двух худых в мокрых рубахах — тот, что первым снял манжету. Он молча встал к барабану и тоже взялся, и его руки с бурыми полосами на запястьях держали рукоять ровно и крепко.

Бранн сидел на запасном полозе и смотрел, как они крутят, и Терен видел, что он едва удерживается, чтобы не встать и не взяться здоровой рукой.

— Сиди, — сказал Терен, не оборачиваясь.

— Сижу.

В гавани за спиной стало светлее. Терен оглянулся: из прорези бона, которую артельные уже снова медленно-медленно закрывали, выходил первый буер. Нет, не выходил: бон стоял поперёк, наполовину закрытый, и пройти буер не мог. Он развернулся и пошёл обратно, к третьему створу.

— Дорн закрывает, — сказал Риан. — Он им не даст через свой.

— Через свой не даст, — сказал Ильмар. — А через третий они и сами выйдут. Им полчаса. Нам — восемь минут. Крутите.

Крутили.

На восьмой минуте — или на десятой, Терен потерял счёт — Нэра на носу подняла руку.

Терен почувствовал ветер раньше, чем понял, что чувствует. Он пришёл сверху, из белого окна, будто кто-то огромный выдохнул. Тёплый, плотный, ровный, пахнущий горячим железом. Не порыв — поток, который начался и не кончился. Парус над головой хлопнул, выгнулся, налился. Канат на барабане ослаб. Корабль пошёл сам, обгоняя свой якорь.

— Крюк! — крикнул Пель.

Они выбрали крюк бегом, на ходу, Пель и Риан, перевалили его через борт, и он грохнул о палубу. А корабль уже шуршал по плитам — сначала тихо, потом громче, потом тем самым долгим ровным шорохом, косой по траве. И огни Подсвода стали отходить назад, медленно, потом быстрее.

Ильмар стоял у руля и смеялся — громко, запрокинув голову, всем телом, так же, как днём, когда Корт взял жетон в руку.

— Вот, — сказал он. — Вот это — Большой грузовой. Кто-то наверху сейчас семь тонн на нижнюю ставит, а нам — дорога. Спасибо ему.

* * *

К полуночи огни Подсвода превратились в одно жёлтое пятно под белым окном. Потом пятно стало не видно, потому что они ушли за гряду.

Кессины буера, как и сказал Ильмар, вышли из третьего створа через полчаса после них. Терен видел сзади их огни — три, потом четыре — до самой гряды. Буера шли быстрее «Недоимки», и некоторое время казалось, что догонят. Но Ильмар повернул не туда, куда шла лента, а влево, прочь от неё, через полосу битого щебня, где буера на своих тонких полозьях пройти не могли. «Недоимка» прошла — медленно, хрустя, со скрежетом, от которого Сев каждый раз бледнел, но прошла.

Потом была ещё одна полоса щебня, потом плита, потом гряда.

За грядой огней сзади больше не было.

— Не потеряли, — сказал Ильмар, глядя назад. — Ждут. Они знают, куда мы. Прямо — на Стеклянное поле, через Песочные ворота, там их стоянка. Там они нас и будут ждать завтра. Значит, прямо не пойдём.

— А как пойдём? — спросил Терен.

Ночью, при свете окон, лицо у Ильмара было усталое и спокойное.

— Кругом. Через Штилевой карман. В одной старой лоции про него сказано: «Где нет ветра, там нет и погони». Ветра там почти не бывает, буера туда не ходят, им там стоять. А мы постоим. До завтрашнего вечера, может, меньше. Потом выйдем к полю с другой стороны.

— Это дольше.

— Это дольше, — согласился Ильмар. — На день. Может, на два. Корт будет ругаться за воду.

— Буду, — сказал Корт откуда-то из темноты.

Ильмар ушёл на нос, к Нэре. Терен остался у кормы.

Двое худых сидели у мачты, на палубе, прислонившись к ней спинами. Яра сидела перед ними на корточках с фонарём и разглядывала их запястья. Терен подошёл, сел рядом, не спрашивая.

Полосы на запястьях были гладкие, блестящие, бурые, с розовым краем, старые — не сегодняшние и не вчерашние. Яра тихо щупала их пальцами, а худые сидели и смотрели, как она щупает, так, будто это происходило с кем-то другим.

— Сколько носили? — спросила Яра.

— Год, — сказал тот, что слева. — Он — год и два месяца.

— Год, — повторила Яра. Она достала из сумки баночку, ту, с дёгтем и мёдом, намазала обоим запястья. — Это не сойдёт. Это останется. Кожа тут теперь такая будет. Сохнуть будет, трескаться. Мазать будете.

— Ладно.

— Как зовут? — спросил Терен.

— Лем, — сказал худой. Кивнул на второго. — Это Харт. Брат двоюродный.

— Откуда?

— Из Сыпи. С Кривого настила. — Лем помолчал. — Мы за отца долг носили. Он у Кессы зерно брал, три года назад, когда у нас поле съехало. Отец старый, его Кессе не надо. Долг — на нас.

— Сколько осталось? — спросил Терен и сразу пожалел. Это был вопрос проводника, который считает. Лем, кажется, этого не заметил.

— Не знаю. Нам не говорили. Говорили — носите.

Харт молчал. Он смотрел на свои запястья, намазанные чёрным, и вдруг сказал, очень тихо, ни к кому:

— Холодно.

Яра сняла с себя куртку, свою, и накинула ему на плечи.

— Это ты год жару носил, — сказала она. — Теперь холодно будет. Неделю. Пройдёт.

* * *

Тиса нашла Терена у кормы, когда он уже сидел там один.

Она села рядом и помолчала. Белое окно позади тускнело, а ниже, рядом с ним, проступало маленькое тёплое.

— Ильмар его ножом, — сказала Тиса.

— Видел.

— Он бы его зарезал?

Терен подумал.

— Не знаю, — сказал он честно. — Нет, наверное. Он сказал, ему горло не нужно.

— А если бы Тяж дёрнулся?

— Не знаю, Тиса.

Тиса сидела, обхватив колени здоровой рукой.

— А тех двоих он отпустил, — сказала она. — Совсем. Манжеты сняли. Ты видел, как он с ними? Он им сказал — сами снимайте. Сами. — Она помолчала. — Бранн на галерее у Кессы хотел нитку порвать. Ты ему не дал. А Ильмар — порвал.

— Я не дал, потому что у Бранна руки нет, а у Кессы — стража. А у Ильмара — нож и корабль, который уходит.

— Я знаю. — Тиса подумала. — Я не про то. Я про то, что я его теперь не понимаю. Утром он тебя к Кессе отпустил, чтобы ты сам узнал, что почём. Днём — воду её знаком купить дал. Вечером — нож к горлу. А потом — «прости, колено пройдёт».

Терен не ответил: он тоже его не понимал. И он помнил — это пришло уже потом, когда всё кончилось и корабль шёл ровно, — что крикнул ему Ильмар у борта: «Ты мне живой нужен». Тогда он решил, что понял, о чём это. Сейчас, в темноте, он повторил это про себя ещё раз и опять решил, что понял: он нужен Кессе, нужен Ремиху и капитану тоже нужен — проводник первого класса, только что подорожавший. Капитан — торговец, как и все здесь. Ничего другого Терен в этих словах не услышал.

— Бранн спит? — спросил он.

— Спит. На запасном полозе. Сев ему сказал, что если полоз под ним треснет, то пусть он и чинит.

Терен засмеялся, и Тиса тоже.

Корабль ровно шёл в темноте по плитам, и шорох полозьев был единственным звуком на всей огромной равнине. Впереди, далеко, под каким-то тёмным окном без всякого света, лежал Штилевой карман, о котором Терен не знал ничего, кроме названия, а позади остались Подсвод, Кесса, Дорн и Вард с лиловой скулой в проёме бона. И где-то над всем этим был Свод, который с этой стороны был просто шумом в белом окне.

Тиса уснула, привалившись к его плечу. Он не стал её будить.

* * *

Ула пришла к корме позже, когда Тиса уже спала, а Терен сидел и смотрел назад, на то место, где за грядой остался Подсвод.

Ула села на бочку рядом, тяжело, как садятся люди, которые весь день таскали груз. Сняла с рук рабочие рукавицы, кожаные, изрезанные канатом, положила рядом.

— У меня доля в артели Подсвода, — сказала она. Ни к кому, будто сама с собой. — Не в корабельной. В причальной. Я туда три года откладывала. Каждую стоянку — немного. Хотела выкупить у Корта четверть его доли в «Недоимке». Он продаёт. Давно продаёт. Я почти собрала.

Терен молчал.

— Гульд меня видел, — сказала Ула. — Когда я швартов отдала. Он меня знает. Он кричал, что запомнил. Причальная доля — Кессина. Через Кессину контору. Если Гульд скажет, что я помогала уводить её гостя, — долю заморозят. Может, отнимут. Как у них захотят.

— Ты знала, когда отдавала швартов?

— Знала. Я ж не дура.

— Зачем тогда?

Ула долго разглядывала его.

— Ты на осыпи девчонку свою связал как надо, — сказала она. — А потом всё равно завёл не туда. Я тебя тогда отругала. А сегодня Гульд стоял у сходней и говорил: «ради их же безопасности». Я этот голос знаю. Так они мне говорили, когда отца в манжету брали. Тоже ради безопасности.

Она взяла рукавицы, встала.

— Это не про тебя, — сказала она. — Не думай. Это про Гульда.

И ушла на нос, к мачте, спать.

Терен посидел ещё, потом пошёл к бочке, напился, лёг на палубу у кормы, под край свёрнутого паруса, и долго не мог заснуть, хотя очень хотел. Над ним ровно гудел ветер из белого окна — ветер чужого Большого грузового, который где-то наверху ставили на нижнюю площадку и который нёс их сейчас прочь от него.

Часть вторая. Ветер под мирами

Глава десятая. Ветер по ведомству

В Штилевом кармане было так тихо, что Терен слышал, как у Корта в трюме капает из бочки.

Капало редко, раз в двадцать ударов сердца, а может, и реже. Корт с вечера заколотил течь клином, обмотанным тряпкой, но клин подтекал, и каждая капля падала в подставленную под бочку жестяную миску с отчётливым, маленьким, обидным звуком. Корт не спал: Терен слышал, как он ворочается внизу на мешках и вздыхает каждый раз, когда капает.

Рассвело — то есть посветлело белое окно, далеко сзади, за грядой, а вслед за ним по очереди и все остальные. Карман лежал в чаше, обнесённой грядами со всех сторон: длинная, вытянутая, гладкая котловина с плоским дном из светлых плит, на которых не росло ничего, ни мха, ни травы. Гряды вокруг стояли высокие, круглые, как спины спящих животных, и свет на дно кармана приходил только сверху, отражённый, ровный, без теней.

И ни малейшего ветра.

Терен сел и отряхнул с себя ночной холод. За ночь карман остыл, а теперь снова начинал нагреваться, и плиты под кораблём уже тихо потрескивали, как остывающая печь, только наоборот. Воздух над дном дрожал, и западная гряда — та, через проход в которой они вошли сюда ночью, — плыла и колебалась в мареве, как отражение в воде.

У прохода стояли паруса.

Четыре лёгких, светлых треугольника на фоне тёмной гряды — буера. Они стояли рядком, не двигаясь, перекрыв проход, как перекрывают ворота телегами, и до «Недоимки» от них было, по прикидке Терена, вёрст пять, а может, и меньше: в мареве не поймёшь.

— Ночью пришли, — сказал Ильмар.

Он стоял у руля, с короткой трубой в руке, и смотрел на буера. Утром он был без насмешки. Лицо у него было спокойное и очень внимательное.

— Сколько их там? — спросил Терен.

— Четыре буера. На каждом по двое-трое. Значит, человек десять. Может, двенадцать. — Ильмар опустил трубу. — Арбалеты у них есть. Это стражники с причалов, не охотники. Они будут стоять там, сколько надо. Им за это платят.

— А другой выход?

Ильмар кивнул на север, и Терен обернулся туда. На северном краю кармана, где гряды сходились ближе всего, между двумя круглыми горбами шла узкая светлая полоса. Длинная, прямая, гладкая, как дорожка, выметенная метлой, она поднималась вверх по склону и кончалась на гребне, в небе.

— Горло, — сказал Ильмар. — Плита. Готовая. Её наши ещё до Кессы выглаживали, полозьями. Дорога на Стеклянное поле, напрямую. Через Горло — к вечеру были бы у поля.

— И почему не там стоят буера?

— Потому что через Горло без ветра не пройти. Подъём. Полторы версты вверх. Корабль на нём — что телега на горке: отпусти — покатится обратно. Нужен ветер, сильный и ровный, на всё время подъёма. А ветра в кармане нет. Его тут никогда нет. Поэтому и карман — Штилевой.

— А вечером?

— Вечером бывает, — сказала Нэра.

Она подошла незаметно, как всегда, встала рядом с братом, сложив руки на груди, и тоже уставилась на Горло.

— Иногда. Если наверху вечером что-то большое делают. Как вчера в гавани. Но сюда доходит слабо. Через гряду ветер теряется. Раз в неделю бывает такой, чтобы на Горло хватило. Может, раз в две.

— А сегодня?

— Не знаю.

Ильмар повернулся к носу, где у мачты сидел Пель и, ссутулившись, точил что-то на бруске. Нож.

— Пель, — сказал Ильмар. — Арбалеты из трюма. Все. И болты. Ула, посчитай, сколько у нас щитов.

* * *

Корт посчитал воду, пока все смотрели на буера. Терен узнал об этом, потому что Корт посчитал её вслух, на всю палубу, стоя у люка с углём в руке и с доской.

— Сорок бочек, — сказал Корт. — Было. Одну я вчера на Тяжа вылил, вернее, две, спасибо капитану. Одна течёт. Значит, тридцать семь с половиной. Тринадцать ртов. Было одиннадцать, стало тринадцать, спасибо капитану ещё раз. — Он даже не посмотрел на Лема и Харта, которые сидели у мачты. — Бочка — двадцать четыре кружки. Тринадцать ртов по четыре, как привыкли, да котёл — под три бочки в день, а на жаре и на лебёдке и того больше. Неделя — хватит. Две — нет. Значит, с сегодняшнего дня по три кружки. Котёл — один в день. Мыться — забудьте. Тогда на две недели впритык. Если штиль, как в позапрошлом году, — не хватит и так.