Атлас закрытых дорог

Это было правдой. Почти. Терен Вей тоже был в этом, где-то с краю: его пустая графа, которую она перечеркнула сама, чтобы никто не дописал за него «замечаний нет». Но об этом она говорить не собиралась, и в первую очередь самой себе.

— Хорошо, — сказал Аск. — Тогда слушайте, что будет.

Он сказал это без всякой перемены в голосе, тем же тоном, каким предлагал чай.

— Поручительство дома по этому делу я с вас снимаю. С сегодняшнего дня. Всё, что вы делаете по Вздоху, вы делаете от себя, не от дома. Ваша доля в доме замораживается до решения комиссии — не отнимается, замораживается. Нотариуса для ваших свидетелей дом не оплачивает, носильщиков смотрительницы — тоже. Если ведомство подаст на вас за удержание вещественного доказательства, дом будет говорить, что ничего не знал.

Сайра сидела очень прямо.

— А кассета? Она куплена домом. По девятому пункту.

— Оставьте её у себя.

— Что?

— Оставьте у себя. Как частное лицо. Дом её не видел. — Аск чуть пожал плечами. — Если окажется, что вы правы, дом придёт и скажет, что кассета его, и заберёт прибыль, и вы будете долевым партнёром ещё до зимы. Если окажется, что неправы, — вы будете не наша. Мне жаль, что я говорю это так. Но вы бы сами мне не простили, если бы я сказал это как-нибудь иначе.

Она могла бы встать и уйти. Она могла бы сказать то, что крутилось на языке с самого начала: что с этой лентой и этими отсчётами её с удовольствием возьмёт любой из двух других домов, позванных считать тарифы, и что Аску это известно. Она это и сказала. Не удержалась.

Аск выслушал спокойно.

— Попробуйте. Только учтите: у Хольмов и у Певерил это будет уже не лента, а товар. И цену ей будут назначать они, а не вы. И первым делом они спросят, почему дом Аска от неё отказался. Что вы им ответите?

Сайра не ответила. Она понимала, что он прав, и понимала, что сказала это зря: не для дела, а чтобы ему стало хоть немного неприятно. Ему не стало.

— Акт комиссии, — сказала она. — Вы его подпишете?

— Когда комиссия закончит. Как дом. — Он помолчал. — Вашей подписи там не будет. Она нам не нужна.

* * *

Вельма сидела на скамье во дворе конторы, под каштаном, и ела пирожок из бумаги. Увидев Сайру, она доела, бумагу сложила вчетверо и сунула в карман.

— Две марки, — сказала она. — Носильщикам. И бой: три стакана из-под ламп и угол у одного ящика. Опись у меня. Вы обещали.

Сайра остановилась.

Она забыла. Она, которая помнила, сколько стоил каждый плащ в своей жизни и каждый полис в книге дома, забыла про две марки носильщикам, которые сама же пообещала вчера в конторе на станции, перед тем как всё случилось. Это было так глупо, что она на миг рассердилась не на себя, а на Вельму — за то, что та приехала из-за двух марок в тот день, когда у Сайры сняли поручительство и заморозили долю.

Потом прошло.

— Простите. — Она полезла за кошельком. — Забыла.

— Бывает, — сказала Вельма, без снисхождения и без упрёка. Пересчитала монеты на ладони, сверила с описью, кивнула. — Это с боем. Хорошо.

— Вы ради этого приехали?

— Ради этого тоже. Станцию закрыли. Мост закрыли. Дорога на Свод открыта, а кому мне на станции продавать чай? Ещё Кадор велел завтра к девяти быть в участке, объяснения писать. Вот я сразу и в участок, и к вам. Один извозчик.

Сайра села рядом с ней на скамью. Сидеть было приятно. Она поняла, что не сидела с утра нигде, кроме жёсткого стула у Эрвина и кресла у Аска, а ни там, ни там не сиделось.

— Что Кадор от вас хочет?

— Чтобы я написала, что у меня вечером ремонтная галерея была завалена ящиками и что люк загородили. Я это и напишу, это правда. Он хочет, чтобы выходило, что на мосту был беспорядок. А раз беспорядок — то и интервал, может, держали не так. Я не дура, я понимаю, куда он ведёт.

— И что вы напишете?

— То, что было. Ящики были. Вы их вынесли. Утром галерея была пустая, Кин её подмёл. Пусть разбирает как хочет. — Она помолчала. — А вот про Норма вы зря.

— Про техника?

— Вы его вчера при мне спросили, что показывала стрелка, а он молчал. Вы думаете, он подлец.

— Я ничего не думаю. Я спросила, он не ответил.

— Он не ответил, потому что у него мать на ведомственной пенсии, а сестра в ведомственной школе. И он считать умеет не хуже вас. — Вельма сказала это без злости, как сообщают цену. — Я его не защищаю. Я говорю, чтобы вы на него не тратились. Он вам ничего не скажет, пока ему не скажут, что можно.

Сайра кивнула. Она действительно считала Норма трусом, со вчерашнего вечера, и было неприятно, что смотрительница это увидела.

— Теперь вот что, — сказала Вельма. — Мне ещё Кинова мать. Она у меня полы на станции моет третий год. — Она повернулась к Сайре всем корпусом. — Если в акте будет «нарушение интервала», то интервал на мосту держал Кин. Флажком. Это его флажок был. Ведомство ей за него платить не станет, раз он сам виноват. А если не перегруз — станет. Вот я и хочу знать, что вы со своим ящиком будете делать. Отдадите им, как все отдают, или нет.

Сайра посмотрела на ящик у себя на коленях, завёрнутый в испорченный плащ.

— Не отдам.

— Это вы так сейчас говорите.

— Да. Это я так сейчас говорю.

Вельма подумала, кивнула, будто приняла сдачу.

— Ну, тогда вот ещё. Раз уж вы считаете. — Она понизила голос, хотя во дворе, кроме них и каштана, никого не было. — У меня весной на станции ведомство закладывало резерв. Под низкий зал, под плиты. Ящики привезли с Большого грузового, мои носильщики их таскали вниз. Я плачу носильщикам с веса, у меня своя весовая, маленькая, ещё от пассажирских времён. Так вот: по накладной ящиков было шестьдесят. Я их и считала, шестьдесят. А по весу вышло — как будто сорок. Ящики полные, заколоченные. Только лёгкие.

— Вы сказали кому-нибудь?

— Кому? Ведомству — про ведомство? Ихний человек расписался в приёмке, я получила за носильщиков с веса, а не с накладной, меня это устраивало. Не моё было дело.

— А теперь ваше?

— А теперь у меня Кинова мать, — сказала Вельма. — И станция закрыта.

Сайра молчала. Она подумала о бумаге, которую Аск накрыл ладонью, о слове «резерв» в отчёте, который она не видела, но могла представить, о Кадоровом «7.00, пониженная, подтверждаю». Это ничего не доказывало. Это было словом смотрительницы, у которой свои причины. Может быть, весовая на станции врала на треть. Может быть, ящики были с прокладкой. Может быть, Вельма придумала это сейчас, сидя на скамье, потому что ей нужно было, чтобы у Сайры нашлось основание не отдавать ящик.

— Что было на ящиках? — спросила Сайра. — Клеймо?

— Три печи на волне. Синим. Это стеклоплавильный союз, с Моря. Они у нас и раньше через станцию шли, когда ещё пассажирская была.

— Чего вы хотите за это?

Вельма посмотрела на неё с удивлением, потом с обидой, потом, кажется, с жалостью.

— Я вам не продаю. Вы мне две марки отдали, я вам сказала. Вы, госпожа, видно, совсем замотались, если думаете, что все кругом торгуют.

Она встала, отряхнула юбку.

— Мне двоих техников на неделю закрытия чем-то кормить, — сказала она уже от каштана, через плечо. — Ведомство не заплатит до комиссии. Это я не вам говорю. Это я так.

Сайра посидела ещё немного одна. Потом встала, догнала её у ворот и отсчитала в ладонь недельную плату двум техникам по ставке станции. Вельма пересчитала, сверила со своей описью, хотя никакой описи на это у неё не было, и кивнула.

— Это вы не мне, — сказала она. — Это Норму с напарником. Норму скажу, что от вас. Пусть знает.

* * *

Вечером Ровена сидела у сестры.

Ада жила в старом доме у реки, внизу, у лодочного рынка, где Ровена выросла и откуда так и не уговорила её переехать. Две комнаты, сиделка, окно на воду, по которой в сумерках шли последние лодки с фонарями на носу. Ада не вставала уже второй год. Лёгкие. Лекари говорили разное, Ада не слушала никого.

На стене тикали часы, старые, с медным маятником, которые Ровена сама разобрала и собрала, когда ей было пятнадцать, и с тех пор заводила каждый раз, как приходила. Пришла — завела. Ключ на цепочке, восемь оборотов, не девять: на девятом пружина начинала жаловаться.

— Опять считаешь, — сказала Ада с подушек.

— Обороты.

— Не обороты. У тебя лицо такое, будто ты в голове шьёшь.

— Шью, — согласилась Ровена.

Она закрыла дверцу часов и села у кровати. Сиделка принесла чай и ушла.

— Мост твой? — спросила Ада. — Тот, что в листке?

— Мой.

— Люди?

— Шестеро.

Ада помолчала, потом сказала, что у Ортегов на той неделе опять утопили лодку на гонках, и что старший Ортег бегал по берегу в одном исподнем, и что сиделка видела. Ровена слушала вполуха, кивала. Ада это знала и всё равно рассказывала, потому что это было лучше, чем молчать, и потому что так было всегда, с тех пор как Ровене было пятнадцать, а Аде двадцать, и Ада рассказывала ей про лодки, а Ровена разбирала часы.

Через тридцать три дня пересадка. Через три дня — настоящие числа с Вздоха. Если в земле меньше, чем в книге, — значит, кто-то вписал. Если кто-то вписал на Вздохе, значит, кто-то мог вписать и в других местах, и тогда её пересадка стоит на числах, которым нельзя верить. Значит, считать надо всё. За тридцать три дня. С Сольдом, у которого балки опаздывают. С Иммером, у которого двор хочет виноватого к концу недели. С Эст, у которой люди лежат на контурах и не могут встать.

И где-то в Своде — страховщица с ящиком, которая не захотела отдать ленту. Ровена не знала её. Знала только, что это неудобно и, вероятно, правильно, и что одно другому не мешает.

— Ты не слушаешь, — сказала Ада.

— Слушаю. Ортег в исподнем.

— Это было пять минут назад.

Ровена вдруг улыбнулась — коротко, по-настоящему, впервые за день.

— Расскажи ещё раз. Я теперь послушаю.

Ада рассказала ещё раз. Ровена слушала, пока сестра не уснула на середине второго рассказа про гонки. Тогда она встала, поправила подушку, глянула на часы — шли — и ушла, не прощаясь с сиделкой, чтобы не разбудить.

* * *

Курьерская контора коронной линии на Второй террасе закрывалась в восемь. Сайра пришла без четверти.

Пакет она собрала в конторе дома, пока ещё могла сидеть за своим столом: копия отсчётов Эрвина с печатью Палаты, копия акта установки с приписанной рукой Кадора строкой, копии нотариальных показаний Олека, Тарма и Ифы. Нотариус ещё вчера вечером снял для неё копии за двойную плату, за срочность. Счёт нотариуса лежал теперь у неё в сумке, и платить по нему было ей, а не дому.

Клерк за окошком взвесил пакет на маленьких весах, записал вес.

— Куда?

— Независимый страховой депозитарий в Короне. На хранение. На моё имя.

— Объявленная ценность?

Сайра помедлила. Объявленная ценность стоила процент сверху и строчку в курьерской книге, которую потом мог прочесть любой, кому очень надо.

— Без объявленной.

Клерк назвал цену. Она заплатила. Клерк поставил штамп, бросил пакет в мешок за спиной, и пакет ушёл, как уходит всё в такие мешки: без звука. Утром он будет в Короне.

Домой она поднималась пешком: подъёмник на Четвёртую в это время стоял в очереди, а ждать сейчас было выше её сил. На лестницах галерей зажигали фонари. На Третьей кто-то играл на губной гармошке, плохо. На площадке между Третьей и Четвёртой две женщины ругались из-за верёвки для белья, натянутой поперёк прохода; Сайра поднырнула под верёвку, и одна из женщин сказала ей вслед: «Вот видите, а ей не мешает».

Тавин сидел на кухне и ел хлеб с сыром прямо с доски. Альт лежал на стуле. Плащ всё так же висел у двери.

— Ты поздно, — сказал он.

— Работа.

— Тебя Хенрик сегодня видел у Аска во дворе. С какой-то тёткой на скамейке. Сказал, вы ругались.

— Мы не ругались. Мы считали.

Она села напротив него, высыпала из кошелька на стол всё, что было, и стала раскладывать по кучкам. Тавин перестал жевать.

Носильщики и бой — уже отдано. Техникам Вельмы — отдано. Нотариус — счёт в сумке. Курьер — отдано. Третья доля за полугодие для Хенрика — до пятницы. Дорога.

Дорога. Она подумала о синем клейме, трёх печах на волне, которые никто в Своде ей не покажет: склад ведомства закрыт, книги линии — у Кадора, а Эрвин скорее сломает свой перстень, чем пустит её в архив поверки. В Своде у неё больше не было ни поручительства, ни стола, который можно назвать своим, и с полудня завтрашнего дня, когда придёт требование комиссии, не будет и спокойной ночи с ящиком у кровати. А в Стеклянном море стеклоплавильный союз — это не ведомство. Это торговцы, у них своя книга отгрузок, и свои весы, и своя гордость за свои весы. Им можно заплатить. Им можно задать вопрос, на который ведомство в Своде никогда бы ей не ответило: сколько ящиков с тремя печами на волне ушло весной на Вздох и сколько они весили, когда уходили.

Это не было доказательством ни того, ни другого. Это было направлением. По направлению можно идти.

— Ты уезжаешь, — сказал Тавин.

— С чего ты взял?

— Ты кладёшь в отдельную кучку и смотришь на неё, как будто это билет.

Кучка и правда была похожа на билет: на два дня по действующей линии до Стеклянного моря, ночлег, обратная дорога, если повезёт. Если не повезёт — без обратной.

— На неделю. Может, чуть больше.

— А Хенрику?

Она взяла из кучки «дорога» три монеты и переложила в кучку «Хенрик». Потом подумала и переложила ещё одну.

— В пятницу отнесёшь сам. Скажешь, что вся доля, без отсрочки.

Тавин проводил глазами «дорогу», которая стала заметно меньше, но промолчал: он был не дурак. Он взял альт со стула, сел обратно и стал подкручивать колок.

— Сыграй мне что-нибудь, — сказала Сайра. — Не гамму.

— Грустное? Как Хенрику?

— Любое. Только чтоб «ре» не съезжало.

Он заиграл. «Ре» съехало на второй же фразе. Сайра сидела, подперев голову рукой, над кучками монет, пока он не доиграл, а потом пошла спать и в первый раз за двое суток заснула сразу.

Глава пятая. Осыпь и капитан

К полудню левый карман у Терена опустел. Тридцать камешков, три тысячи пар шагов. Он вывернул карман, посмотрел на крошки и пошёл дальше не считая.

Земля здесь была из плит. Широкие, серые, гладкие, они лежали одна за другой, как плиты огромного пола, с которого давно унесли мебель, а между ними тянулись полосы щебня — то в ладонь шириной, то на десяток шагов, — и через широкие приходилось перебираться, выбирая, куда ставить ногу. Плиты были тёплые — не от солнца, солнца здесь не было, а будто кто-то подтапливал их снизу. Сначала это было приятно, но к полудню подошвы горели, и Тиса шла, поджимая пальцы.

Пахло камнем и пылью. Иногда, когда ветер тянул со стороны зелёного окна, пахло чем-то сладким и прелым, как в погребе с яблоками.

Свет под белым окном не приближался. Огни, которые ночью горели под ним, днём пропали, белое сияние забивало их, и впереди была только равнина, вспухающая грядами. Терен держал направление по белому окну и по своей тени — по той из теней, что от него падала, — и думал, что это первая дорога в его жизни, на которой он не может сказать, сколько прошёл.

— Слышите? — сказала Тиса.

Они остановились.

Сначала он не слышал ничего, кроме своего дыхания и того, как Бранн за спиной переступает с ноги на ногу, а потом услышал — далёкое, ровное, со всех сторон сразу, как прибой, если стоять за километр от моря и за холмом. В прибое иногда проступало что-то отдельное: скрип, тонкий звон, будто где-то далеко уронили ведро, глухой удар и ещё удар.

Шло оно сверху, из белого окна.

— Подъёмник, — сказал Бранн. — Вон, слышишь, — бу-ум. Это противовес в шахту лёг. Большой грузовой. Или Седьмой.

Он стоял, подняв голову, с серым лицом. Рука на перевязи, вторая обмотана тряпкой, моток верёвки через плечо. Терен вдруг увидел, что он старый. Не седой, не толстый — старый, как бывают старыми люди, когда им очень хочется домой.

— Свод, — сказал Бранн.

— Похоже.

— Это мы, значит, под ним идём.

Никто не ответил. Прибой шёл и шёл, и время от времени в нём ухал противовес, и Бранн каждый раз чуть заметно кивал, как кивают знакомому через улицу.

Пошли дальше.

Воду пили по глотку, когда Терен говорил, а говорил он не по часам, а когда видел, что кто-то начинает спотыкаться на ровном. Первой спотыкалась Тиса: нога у неё под повязкой распухла, и шла она теперь на прямой, не сгибая колена. Бранн не спотыкался совсем, и это беспокоило Терена больше.

К вечеру они вышли к светлому пятну.

Это было то самое пятно, которое вчера Тиса видела из ямы под зелёным окном, или другое такое же. Оно лежало на равнине, как лежит на полу свет из открытой двери, неровное, с размытым краем. Внутри пятна плиты покрывало что-то жёсткое и низкое — не трава, а вроде мха, только сухого, рыжего, — и стебли этого мха все были повёрнуты в одну сторону, к окну.

А по краю пятна шли зверьки.

Их были сотни — каждый с кошку, может, чуть крупнее, серо-бурые, на высоких тонких ногах, с короткими хвостами и с ушами. Уши были огромные, больше головы, тонкие, как бумага, и, когда зверёк поворачивался к окну, свет проходил насквозь, и уши загорались розовым, с тёмными жилками, как пальцы, если поднести их к лампе. Зверьки не спеша шли по краю света, щипали рыжий мох, переговаривались — тонкий свист, щелчок, снова свист — и все разом, по какому-то общему знаку, поворачивали головы к окну и замирали: сотня розовых ушей. Потом разом опускали головы и шли дальше.

Люди остановились. Зверьки на них даже не посмотрели. Стадо обтекло их с двух сторон, как ручей обтекает камень, близко, на расстоянии вытянутой руки. Тиса присела на здоровую ногу и протянула руку. Ближний зверёк понюхал её пальцы, свистнул и пошёл дальше.

— Мясо, — сказал Бранн задумчиво.

— Ты его не поймаешь.

— Я и не собираюсь. Я говорю, что мясо. Значит, тут жить можно.

Тиса засмеялась и встала. Стадо уходило за светом, который медленно сползал по равнине вбок, и розовые уши вспыхивали и гасли далеко впереди, пока совсем не пропали.

* * *

Ночевали на плите, большой, как хороший двор, подальше от щебня. Воды осталось на донышке. Терен разлил её на три глотка, сам выпил последним и меньше всех, и Бранн это заметил.

Ночью стало прохладно. Тиса спала, свернувшись в комок у его бока, как собака, а Бранн сидел.

— Дай ту флягу, — сказал он.

— Утром.

— Утром мне будет хуже, чем сейчас. Сейчас мне просто хочется пить. Утром мне будет хотеться пить и идти. Дай.

Терен подумал и дал. Бранн отвинтил крышку, понюхал, сморщился и выпил всё, в четыре глотка, не отрываясь.

— Как? — спросил Терен.

— Как фартук. — Бранн вытер губы. — Сапогом закусить бы.

Он лёг на спину и закрыл глаза. Терен сидел и смотрел на окна.

Ночью окна были другие, и он уже начинал к ним привыкать. Белое тускнело, тёплое рядом с ним — Низина — проступало, звёздное было таким, как всегда. Зелёное горело слабо, и под ним равнина серебрилась, будто на ней лежала изморозь.

В этом серебре что-то двигалось.

Сначала он принял это за светлое треугольное облако, низко над землёй, но потом рядом появилось второе, поменьше, и оба шли ровно и быстро, быстрее любой телеги, не качаясь, а из-под них тянулась тень. Через какое-то время, когда треугольники были уже далеко впереди, до него дошёл звук — долгий шорох, как если провести косой по сухой траве, только очень долго и очень далеко, и деревянный скрип.

Это был парус.

Терен встал. Треугольники прошли наискось через серебряное пятно, повернули — он увидел, как они сложились и разошлись, — и ушли за гряду, и шорох затих.

Он стоял, и сердце у него стучало так же, как в двенадцать лет, когда он в первый раз увидел с Седьмой террасы, как поднимается Большой грузовой.

— Ты видел? — шёпотом спросила Тиса. Она не спала.

— Видел.

— Это корабль.

— Не знаю.

— По земле. Корабль. По земле, Терен.

— Спи. Утром посмотрим.

Утром смотреть было не на что. Только равнина, гряда и тишина.

* * *

Утро Бранн встретил на коленях, за краем плиты. Его рвало долго и тяжело, водой, которой уже не было, и потом он сидел, держась за живот, серый, с испариной на лбу, и говорил, что фартук был хороший, что Эна его выбирала, и что в следующий раз он будет пить из сапога, сапог чище.

Пошли медленнее.

Земля менялась. Сначала Терен заметил, что плиты стали теплее, потом — что в щебёночных полосах между ними появились свежие трещины с острыми краями, а в одной из них, когда он наклонился, щебень тихо, сам, без всякой причины сыпался вниз. Он постоял и послушал: шорох, пауза, шорох — как песок в часах.

Потом гряда кончилась, и он увидел полосу.

Она лежала поперёк их пути, от горизонта до горизонта, широкая — шагов пятьсот, а может, и больше. Плит на ней не было, была только битая, как тарелка, земля, вся в трещинах и уступах, просевшая ниже равнины на рост человека, а местами и на два. Над ней дрожал воздух, и она двигалась. Где именно, видно не было: смотришь в одно место — стоит, а отведёшь глаза — и краем глаза видишь, как где-то сползает пласт, оседает уступ, поднимается и опадает пыль. Иногда снизу шёл глухой и долгий звук, будто под одеялом вздыхал кто-то большой.

Бранн сел на край плиты.

— Туда не пойдём, — сказал он. — Да?

— Не знаю.

— А обойти?

Терен обернулся налево, направо. Полоса уходила и туда и туда, без конца, и нигде не сужалась. По ту сторону, уже недалеко, как ему казалось, белое окно опускалось к земле, и под ним, он теперь был уверен, лежал город. Он различал над горизонтом дымки — не один, много, прямые, как ниточки.

— Обойти — может быть, день. Может быть, три. Я не знаю, где она кончается.

— У меня нет дня, — сказал Бранн. Сказал не жалуясь, а как говорят, сколько в кармане денег.

Тиса молчала. Она смотрела на полосу так, как Терен когда-то смотрел на реку в ледоход: со страхом и с жадностью сразу.

Терен пошёл вдоль края, туда и обратно, ища плиту — одну, хоть какую-нибудь, которая шла бы через полосу островом. Такой не было, но было другое: шагах в двухстах от того места, где они вышли, из полосы торчали столбы.

Деревянные, тёмные, в рост человека над землёй, через каждые три-четыре шага. По столбам, на поперечинах, лежал настил: доски, жерди, кое-где плетёнка из толстой рыжей верёвки. Настил уходил через полосу, то поднимаясь, то опускаясь вместе с землёй, и пропадал вдали, в дрожащем воздухе.

Это сделали люди. Здесь были люди, и они ходили через полосу, и строили, и чинили: на двух ближних столбах обвязка была свежая, светлая, ещё не потемневшая.

У Терена что-то отпустило в груди, впервые за двое суток.

— Ну вот. Вот и дорога.

— Это не дорога, — сказал Бранн, глядя на настил. — Это забор, который упал.

— Ходят же.

— Кто ходит? Ты их видишь?

— Обвязка свежая.

Бранн смерил взглядом обвязку, но спорить не стал.

— Свяжемся, — сказал Терен. — Я первый. Тиса в середине. Ты последним.

Он связал их так, как связывал караваны на ледниках в молодости: на поясах, с запасом на три шага между людьми. Верёвки хватило еле-еле. Бранн, пока его обвязывали, смотрел в сторону и говорил, что он подъёмщик, а не козёл, и что если бы Эна его сейчас видела, она бы сказала…

Он не договорил, что сказала бы Эна, потому что Терен затянул узел.

* * *

Настил ходил под ногами.

Ходил не сильно — как мостки на воде, когда кто-то идёт следом. Доски были разные: одни старые, чёрные, гладкие от подошв, другие свежие, светлые, пахнущие смолой. Между досками была видна земля внизу, на расстоянии роста, иногда двух, и земля жила. Терен старался не смотреть, но смотрел. Трещины открывались и закрывались, щебень сыпался в них, как в воронку. Один раз прямо под ним пласт тихо, без всякого звука, осел на ладонь, и столб, на котором лежал настил, наклонился следом и встал криво. Настил прогнулся, Терен замер, и настил выпрямился.

— Ты нарочно? — спросил сзади Бранн.

— Иди.

Тиса шла молча, на прямой ноге, держась за верёвку обеими руками. Обожжённую правую она обмотала остатками рубахи и держала ей верёвку всё равно.

Было жарко. Снизу, из трещин, тянуло тёплым, сухим, со странным запахом — горелым камнем, как от кремня после огнива. Воздух над полосой дрожал, и сквозь дрожь белое окно впереди плыло и качалось.

На середине полосы земля вздохнула.

Вздох был длинный и глубокий и пришёл не снизу, а отовсюду сразу. Настил под Тереном весь разом опустился на локоть вместе с землёй, и Терен упал на колени. Сзади вскрикнула Тиса, потом что-то сухо треснуло, как ломается палка о колено, и верёвка у Терена на поясе рванулась назад и вниз с такой силой, что его протащило по доскам.

Он вцепился в поперечину и обернулся.