Атлас закрытых дорог

Он знал этот изгиб. Он ходил по нему тысячу раз — на лодке, по сваям, вброд в межень, когда пристани стояли по колено в иле. Он не видел его только с изнанки.

Низину закрыли одиннадцать лет назад. На станционной доске её строку закрасили той же краской, что стену. По всем бумагам Свода жить там с тех пор было некому, и Терен никогда эти бумаги не проверял. Когда закрыли дорогу, Ирса была по ту сторону. Он — по эту, с Левеном, в больничном коридоре. Что с ней стало, он не знал. Узнавать не пытался. Про Низину он умел не думать. Одиннадцать лет учился.

А на Колене горел рынок.

Точек было не много и не мало. Дюжина, может быть, две. Какие-то из них, наверное, были не рынком, а чем-то другим — костром, окном, отражением. Сколько там людей, кто они, те ли, кого он знал, или пришлые, он не мог сказать. Одиннадцать лет — долгий срок для реки. Он не мог даже сказать, сколько до этого окна.

— Что там?

Тиса не спала. Она сидела у тлеющих углей, прижав руку, и смотрела туда же, куда он.

— Низина, — сказал Терен.

— Её ж закрыли. На доске на станции закрашено.

— Закрашено.

— А там горит.

— Горит.

Потом она спросила:

— Откуда вы знаете, что это она?

— Я эту реку знаю. Только с этой стороны не видел.

Тиса подумала над этим и, кажется, решила не переспрашивать.

— Мы туда пойдём?

Терен посмотрел на тёмное пятно прорехи над ямой, на белое окно с огнями под ним и на маленькое тёплое рядом.

— Туда. Огни под белым — по дороге. Если там есть люди и путь наверх — хорошо. Если нет — дальше, к реке.

— А если и там нет?

— Там вода. И там жгут огонь. Значит, кто-то живёт. Остальное посмотрим.

Тиса кивнула и легла. Терен подложил в угли обломок доски, послушал, как тот затрещал, и сел обратно на край. Будить Бранна в его черёд он не стал.

* * *

Бранн проснулся сам, когда прореха над ямой снова начала голубеть, и первым делом сообщил, что его не разбудили.

— Не разбудил, — согласился Терен.

— Это была моя стража.

— Ты храпел так, что я решил: кто к нам подойдёт под такой храп. Пусть лучше спит, чем караулит.

Бранн сел, охнул, подхватил перевязанную руку и уставился на свой фартук, расстеленный на камнях кожей вверх.

— А это что?

— Это я воду собирал.

— В мой фартук?

— Он у тебя теперь с дыркой. Дырку я в складку убрал.

Бранн понюхал фартук и сморщился.

— Илом воняет.

— Морось шла оттуда. — Терен показал рукой. Утренний свет уже снова разгорался в белом окне и забивал соседнее, тёплое; его почти не было видно, только если знать, куда смотреть. — Там река. Ночью видно, днём нет. Это Низина.

Бранн долго щурился туда, куда он показывал, и, наверное, ничего не увидел.

— Низина.

— Да.

— Ирса там?

— Не знаю.

Бранн смотрел на него ещё немного — так, как смотрел на серьгу, прежде чем тюкнуть по ней молотком. И не тюкнул.

— Ну и ладно, — сказал он. — Мне всё равно, в какую сторону хромать. Там хоть вода.

Утренние полкружки Терен налил из своей фляги. После них во фляге осталось меньше литра. Дождевую воду Бранн понюхал ещё раз, сказал, что на совсем плохой день он её, так и быть, выпьет первым, и сам завинтил Тисину флягу. Еду поделили на три кучки и каждую завернули отдельно: если кто-то отстанет или потеряется, у каждого будет своё. Бранн сказал, что ни на что не намекает, но свою кучку взвесил на ладони и сообщил, что у Тисы больше. Тиса сказала, что у неё сухари Эны, а они тяжёлые, потому что ими можно забивать гвозди.

Груз разложили по силам. Терен взял флягу, сумку с едой, инструмент Бранна и кусок троса. Тиса — свою сумку, треснувшую флягу с дождевой водой, мел, книжку за пазухой и мёртвую шашку в кармане. Бранну досталась верёвка, смотанная кольцом через здоровое плечо. Он сказал, что это унизительно, и понёс.

Цепь оставили. Каркас люльки оставили. Вторую шашку, серую, в подпалинах, оставили на плоском камне, рядом с процарапанным кругом, точкой и крестом.

Они вылезли из ямы на восточный край и пошли.

Терен шёл первым и считал. Не вслух — губами, по старой привычке, парами шагов, как считал на любой незнакомой дороге, где нет ни столбов, ни вёрст: левая, правая — раз. Сто пар — камешек из левого кармана в правый. Под ногами был мелкий серый щебень, потом плита, гладкая, тёплая, потом снова щебень. Тиса шла за ним, прихрамывая, с белым стеблем за ухом. Бранн — последним, с мотком верёвки на плече и с таким лицом, будто каждый шаг был ему кем-то должен.

На второй сотне Тиса спросила, сколько уже.

— Мало, — сказал Терен и переложил камешек.

Глава четвёртая. Не подписать мёртвого

Тавин играл гаммы с шести утра, потому что с восьми соседи снизу уходили на смену, а до восьми стучали в пол шваброй уже не со зла, а по привычке. Сайра слышала его сквозь сон, который так и не стал сном: гамма вверх, гамма вниз, и на верхнем «ре» смычок у брата каждый раз чуть проскальзывал, будто под ним была пыль.

Она лежала и смотрела на ящик.

Ящик стоял на стуле у кровати, завёрнутый в серый плащ. Плащ погиб вчера на мосту: ржавчина на спине, протёртый локоть, смола на подоле. Он стоил половину весенней премии. Сайра купила его, чтобы хоть одна вещь у неё была такой, какую носят жёны советников.

Она встала, отнесла плащ в угол, к двери, чтобы не видеть, и пошла умываться.

Она снимала две комнаты и кухню возле шахты подъёмника на Четвёртой террасе. Здесь гудело и дребезжали окна, зато контора дома была в десяти минутах ходьбы, а квартплата — на треть ниже. Тавин говорил, что из-за шахты у него абсолютный слух только на ля малой октавы.

Когда она вышла на кухню, он сидел на подоконнике со скрипкой — с альтом, он всегда её поправлял — на коленях и читал утренний листок, который мальчишка с галереи подсовывал под дверь.

— Ты была там, — сказал он. Не спросил.

— Была.

— Тут написано… — Он нашёл строку пальцем. — «Обрушение среднего пролёта моста над Вздохом. Погибли: возчик Ерс Тамош, торговка Дола Перх, ремонтник участка Кин Ловец. Пропали без вести и считаются погибшими: проводник Т. Вей, мастер-подъёмщик Бранн Корх, ученица Тиса Квельд. По предварительному заключению участка — превышение нагрузки на пролёт при нарушении интервала». — Он поднял глаза. — Это твой проводник? Которого ты нанимала?

— Мой.

— Он нарушил интервал?

Сайра взяла листок у него из рук. Прочла сама, медленно, от первой строки до подписи, будто там могло быть написано что-нибудь ещё. Ничего другого там написано не было. «Считаются погибшими». Кто их считал и когда — тоже не было.

— Нет, — сказала она.

Она положила листок на стол буквами вниз и поставила на него чайник.

Тавин заметил её руки. Руки были в ссадинах, на правой ладони длинная красная полоса от верёвки, которой Тарм её обвязал. Она их не прятала: прятать было бы глупо, а обсуждать — некогда.

— Тебе бы к лекарю.

— Мне бы к портному. Плащ видел?

— Видел. Купишь новый.

— На что? — сказала Сайра и тут же пожалела, потому что он сразу понял и слез с подоконника.

— Третья доля за полугодие до пятницы. Я помню. Я могу у Хенрика попросить отсрочку. Он даёт, если сыграть ему что-нибудь грустное.

— Я заплачу до пятницы.

— Сайра.

— Я сказала, заплачу. Играй своё «ре». У тебя опять смычок съезжает.

Он постоял ещё немного и ушёл в комнату. Через минуту оттуда снова пошла гамма, вверх и вниз, и на верхнем «ре» смычок снова съехал.

Сайра пила чай стоя, у окна, глядя, как в колодце шахты медленно поднимается платформа с молочными бидонами. Ей нужно было три вещи до вечера, и она перебирала их в том порядке, в каком они могли сорваться. Первой могла сорваться та, что зависела от чужого страха. Её надо было делать первой.

* * *

В Палате Ордена меры пахло маслом, сургучом и мокрыми шляпами. Под стеклом лежали образцовые гири; перед окошком регистратора тянулась очередь. Сайра встала в неё. Ей нужен был инспектор Эрвин, а он не любил тех, кто проходил без очереди.

Через сорок минут Эрвин принял её в кабинете с ящиками до потолка. Ему было около пятидесяти. Плоский перстень Ордена он всё время поворачивал на пальце.

— Я знаю, зачем вы пришли, — сказал он, прежде чем она села. — Сядьте всё-таки.

Она села. Ящик в плаще она держала на коленях: другой ткани, в которую его можно было завернуть, у неё дома не нашлось.

— Начальник участка Кадор, — сказал Эрвин, — прислал мне на рассвете письмо. Он просит Орден принять вашу кассету на хранение до решения комиссии. В опечатанном виде. Не вскрывать, не снимать.

— Он не может просить вас хранить чужую вещь.

— Просить он может. Решает Орден.

— И что решает Орден?

Эрвин повернул перстень.

— Орден ещё ничего не решил. Орден в моём лице сидит и думает.

Сайра готовилась к разговору полночи, но начала не с того, с чего собиралась.

— Я оплачу срочное снятие. Двойной тариф. Сегодня. При двух ваших свидетелях.

Эрвин перестал вертеть перстень.

Взгляд, которым он её смерил, был взглядом хозяина на гостя, полезшего за столом руками в общее блюдо, и Сайра поняла свою ошибку раньше, чем он открыл рот.

— Орден не продаёт очередь, госпожа. Ни по двойному тарифу, ни по десятерному. Если бы продавал, вы бы сейчас покупали у меня не снятие ленты, а то, что я на ней прочту.

— Я не это имела в виду.

— Я знаю, что вы имели в виду. Я говорю, как это выглядит.

Сайра помолчала. Заставила себя помолчать, хотя хотелось извиниться, а извиняться было ещё хуже.

— Тогда так, — сказала она ровно. — Устав Ордена, раздел о частных записях. Владелец записи вправе требовать снятия её в присутствии Ордена. Отказать вы можете, если запись под арестом суда. Ареста нет. Письмо начальника участка — не арест.

— Сегодня ареста нет, — согласился Эрвин.

— Сегодня.

— Завтра, госпожа, к полудню здесь будет требование комиссии. Не просьба Кадора, а требование, с печатью ведомства дорог. Я это знаю, и вы это знаете, иначе вы бы не пришли ко мне первой, раньше, чем в контору своего дома.

Это было правдой, и она не стала спорить.

Эрвин подошёл к окну, выходившему на весовой двор.

— У моего отделения, — сказал он, не оборачиваясь, — договор с ведомством на поверку самописцев. Всех самописцев на линиях от Свода до Перевального. Это половина того, что мы здесь получаем. Если я сегодня сниму вашу ленту, а завтра придёт требование, Кадор этот договор не отнимет. Он не может. Но через полгода, когда договор будут продлевать, кто-нибудь в ведомстве вспомнит, что Палата в Своде была очень расторопна для частного лица. Я говорю это не для того, чтобы вы мне посочувствовали.

— А для чего?

— Чтобы вы знали, что я это знаю. И что я это посчитал.

Он вернулся к столу и сел.

— Сниму. Сегодня, по уставу, без всякого тарифа сверх обычного. При двух свидетелях от Палаты. Копия снятия остаётся в архиве Ордена — это не обсуждается. Вторую получаете вы. И я подписываю отсчёты. Только отсчёты. Что они значат, я не пишу и вслух не говорю. Ни вам, ни Кадору, ни комиссии.

— Согласна.

— Вы не спросили, что будет, если на ленте окажется то, что вам не понравится.

— Тогда у меня будет лента, которая мне не нравится. Это лучше, чем ничего.

Ленту снимали два часа. Двое клерков сломали печать Сайры при свидетелях и пустили ленту между валиками. Эрвин называл цифры; один клерк повторял, другой заносил их в книгу. Сайра думала, сколько времени у неё осталось до вечера, и один раз — о том, что давно не ела.

Когда Эрвин наконец выпрямился и снял нарукавники, он не сказал ничего. Он вымыл руки в тазу, вытер, сел напротив неё и положил перед собой два листа, исписанных цифрами. На каждом рядом с основными отсчётами теснился узкий столбец с пометкой «Побочный. Движение».

— Отсчёты, — сказал он.

— Прочтите мне их. Словами.

Он поморщился, но прочёл.

— Семейство — целостность. До семи ноль пяти — фон, утренний, ровный. Семь ноль пять, сорок секунд — приход. Не от настила. По служебной линии, снизу, в опору. Дальше нарастание, без перерыва, около двадцати секунд. Потом рывок у дальней опоры. — Он провёл пальцем по строке. — Нагрузка от телеги на ленте есть. Она после. Маленькая.

— Сколько пришло по линии?

Он назвал число, с допуском в обе стороны. Сайра попросила повторить, и он повторил тем же голосом.

— Это много? — спросила она.

— Для утреннего пониженного режима? — Эрвин поднял глаза от листа. — Это не утренний пониженный режим.

— Значит, мост сломал не перегруз.

— Значит, на ленте вот это. Остальное — не ко мне. Я вас предупредил.

Он подписал оба листа, приложил печать Палаты, один убрал в папку с ярлыком архива, второй придвинул к ней. Потом смотрел, как она заново пломбирует ящик своей печатью при двух клерках, и, когда она уже стояла у двери, сказал:

— Госпожа. В уставе есть ещё раздел — о хранении. Орден вправе принять частную запись на хранение по просьбе владельца. Тогда требование комиссии придёт ко мне, а не к вам.

— А вы её отдадите?

— Если будет суд — отдам. Если будет только требование — нет.

Сайра подумала. Это было разумно, и это было безопасно, и ящик весил на руках больше, чем ей хотелось бы весь день носить.

— Спасибо. Я оставлю её у себя.

Эрвин кивнул так, будто другого и не ждал, и повернул перстень.

* * *

Отчёт пришёл в Палату дорог в Короне с утренним курьером, в начале восьмого, вместе с остальной почтой. Ровена Даль прочитала его третьим: первым было письмо подрядчика о задержке стальных балок, вторым — сводка паводкового поста с верховьев. Вода в верховьях шла на две ладони выше прошлогодней.

Отчёт был короткий, как все отчёты Кадора, и, как все его отчёты, хорошо написан. Обрушение дальней половины среднего пролёта в семь часов шесть минут, при проходе ведущей телеги каравана. Трое погибших. Трое пропавших без вести, считаются погибшими. Предварительно — превышение нагрузки на пролёт при нарушении интервала. Служебная линия работала в утреннем пониженном режиме. Резерв в норме. Ведомственный самописец изъят и опечатан. Частная кассета страхового дома Аска удерживается агентом дома, госпожой Сайрой, передать отказалась, обещает копию при Ордене. Мост закрыт до решения комиссии, ремонтная оценка — не ранее чем через десять дней.

Ровена прочла отчёт дважды. Во второй раз она прочла только одну строку и подчеркнула ногтем два слова: «в норме».

Потом она открыла дверь в приёмную и сказала секретарю, чтобы к ней прислали Гарта.

Гарт пришёл через десять минут, с папкой и с лицом человека, который знает, зачем его зовут, и уже устал от этого разговора, хотя он ещё не начался. Он был её заместителем по линиям восемь лет, хорошим инженером и плохим лжецом. Последнее Ровена ценила больше.

— Резерв на Вздохе, — сказала она. — «В норме». По чему?

— По квартальному паспорту.

— Когда последний раз проверяли не паспорт, а плиты?

— Весной. Орден, выборочно. Плюс участок отчитался о закладке новой партии в апреле.

— Выборочно — это сколько из скольких?

Гарт открыл папку.

— Одна из шести секций.

— Одна из шести. — Ровена откинулась на стуле. — Гарт, у меня через тридцать три дня пересадка Свода на новую опору. На время пересадки этот резерв держит всё, что не держит старая опора. Я хочу знать, что лежит в земле под Вздохом. Не что вписано в книгу. Что лежит.

— Я пошлю Кадору…

— Не Кадору. Возьмите бригаду с Нижнереченского участка. Тихо. Без объявления в Своде. Пусть вскроют все шесть секций и пересчитают плиты по одной. И пусть взвесят.

Гарт записал. Потом поднял голову.

— Вы думаете, резерв меньше?

— Я думаю, мост сломался там, где на нём никого не было, — сказала Ровена. — Это написано в этом же отчёте, если читать не только выводы. И ещё я думаю, что, если резерв в норме, перегруз на средний пролёт он бы взял и не заметил. Одно из двух неправда. Я хочу знать, какое.

— А если окажется, что в книге больше, чем в земле?

— Тогда найдите, кто вписал. И ко мне.

Гарт не стал спрашивать, что будет с тем, кто вписал. Он спросил другое:

— А утром на Вздохе по линии что-нибудь шло? Проверочное?

— Это я у вас хотела спросить.

— По плану — нет. По книге участка — пониженная.

— По плану я знаю. Мне нужно, что было. Затребуйте книгу линии с подлинниками, не выписку.

Ровена не перенесла назначенное на девять совещание о пересадке. Пришли Гарт, мастер монтажной артели Сольд, советник казны Иммер и доктор Эст из большой больницы.

Иммер начал первым, как всегда, когда хотел что-нибудь получить. Он был моложе Ровены лет на десять, вежлив, хорошо одет и говорил тем мягким голосом, которым при дворе сообщают, что кошелёк будет закрыт.

— Двор, разумеется, скорбит, — сказал он. — Двор также спрашивает, не разумно ли в свете случившегося отложить пересадку Свода. До выяснения причин. На сезон, скажем.

— Нет, — сказала Ровена.

— Хранительница, позвольте мне хотя бы…

— Позволю. Только я вам сразу скажу, почему нет, чтобы вы не тратили своё красноречие. — Она положила ладонь на сводку паводкового поста. — Старая опора Свода держит сейчас на пределе износа. Через пять недель в верховьях придёт большая вода, она уже идёт на две ладони выше прошлогодней. Если мы отложим пересадку на сезон, мы будем делать её в паводок, на опоре, которая проживёт этот сезон хуже, чем прожила прошлый. Балки заказаны. Сольдова артель нанята до конца месяца, следующая свободная артель такого класса — через полгода. Отложить — не значит обезопасить. Отложить — значит сделать то же самое позже, дороже и в худших условиях.

— Но если причина аварии — в самом режиме…

— Тогда я её найду и исправлю до пересадки. На это у меня тридцать три дня. Это мало. Но это больше, чем будет у меня в паводок.

Иммер улыбнулся, как улыбаются люди, которые проиграли спор и уже прикидывают, где выиграют следующий.

— Тогда двор хотел бы хотя бы определённости в сообщении. В Своде уже напечатали «перегруз». Если ведомство подтвердит…

— Ведомство не подтвердит.

Гарт поднял голову. Иммер тоже.

— В официальном сообщении, — сказала Ровена, — будет написано: «причины устанавливаются». Слово «перегруз» из него убрать. И передайте в Свод, чтобы участок больше этого слова в печать не давал.

— Хранительница, позвольте спросить, вы считаете, что проводник не виноват?

— Я считаю, что не знаю. Если через неделю выяснится, что не перегруз, я не хочу забирать слова обратно на глазах у всего Свода. Забрать слова обратно стоит дороже, чем их не сказать.

Доктор Эст до этого молчала. Она была седая, коротко стриженная, с руками, которые не знали, куда себя деть, когда в них не было инструмента, и говорила как хирург: сразу о том месте, где болит.

— Мне всё равно, что напишут, — сказала она. — Мне не всё равно, что будет с моими контурами во время пересадки. Если на Вздохе резерв был не тот, что в паспорте, — каким будет резерв, на котором мои люди будут лежать в день пересадки?

— Тем, который я пересчитаю, — сказала Ровена. — Через три дня у меня будут настоящие числа. Тогда скажу.

— Через три дня.

— Раньше не будет.

Эст кивнула, будто приняла срок на операционном столе: не нравится, но другого нет.

Мастер Сольд, широкий, молчаливый, всё совещание рисовавший на краю своей бумаги балку в разрезе, вдруг поднял руку.

— Есть местные банки, — сказал он. — В каменном дворе. Шесть штук. Если резерва на Вздохе не хватит, подключить их раньше. На время.

— Нет, — сказала Ровена.

— Они почти готовы.

— Они готовы на после пересадки. Стоят у источников, входы у них узкие, а развязки к ним до конца монтажа закрыты — потому что за развязками ваши люди, Сольд. Подключу их сейчас — придётся открыть развязки посреди монтажа. Тогда я сорву вам график, а вам — сорву, может быть, руки. Банки — на после. На то, чтобы город жил, когда старое снимут. Не на то, чтобы залатать дыру, которой я ещё не измерила.

Сольд не стал спорить и вернулся к своей балке.

Когда все поднялись, Иммер задержался у двери.

— Ещё одно, хранительница. Частная кассета у этой страховщицы. Её не разумнее ли изъять? Пока она не начала продавать её кому попало.

— Нет.

— Почему?

— Потому что изымем — и завтра весь Свод будет знать, что ведомство дорог прячет ленту. — Ровена собирала бумаги. — Она обещала снятие при Ордене. Если снятие будет, в архиве Ордена ляжет копия. Гарт, запросите в Своде всё, что Орден снял с частных записей по Вздоху. Официально, через Палату Ордена, по нашему договору о поверке. Пусть лента остаётся у неё. Мне нужна не лента. Мне нужно, что на ней.

Иммер поклонился и вышел. Доктор Эст осталась.

— У меня в Своде на интерфейсе техник, — сказала она. — Вей. Левен Вей.

Ровена подняла глаза.

— Это его отец, — сказала Эст. — В вашем отчёте. Проводник.

— Отпустите его на три дня, — сказала Ровена. — Кто встанет вместо него?

— Дина. Она справится. Он лучше, но она справится.

— Тогда пусть справится. И, доктор… — Ровена подумала. — Скажите ему, что «считается погибшим» — это не заключение. Это так пишут, когда никто не знает.

Эст посмотрела на неё внимательно, как хирург смотрит на рану, в которой нашлось что-то неожиданное.

— Вы сами ему это скажете? Он ведь ваш, по линии.

— Нет. Он меня не знает. Ему будет приятнее от вас.

* * *

Вирен Аск принимал в своём кабинете на Шестой террасе, где окна выходили на юг, и в ясный день с них было видно не только Свод, но и первый перевал на дороге к Стеклянному морю. Сегодня было ясно. Чай, как всегда, был хорош: тёмный, горький, из Лесных дворов, в чашках тонких, как бумага. Сайра пила его, держа чашку обеими руками, потому что на правой ладони была красная полоса и стенка жгла.

Аску было шестьдесят три. Дом достался ему от отца, но вырос при нём втрое, и он никогда не напоминал об этом вслух. Он выслушал её не перебивая. Просмотрел отсчёты Эрвина, повертел лист, положил на стол, накрыл ладонью.

— Вы хорошо поработали. Быстро. Я не думал, что Эрвин сделает это сегодня.

— Я тоже не думала.

— И вы, я так понимаю, рассчитывали, что этот лист всё решит.

Сайра поставила чашку.

— Этот лист показывает, что утром, в режиме, который ведомство само подтвердило, по служебной линии в опору пришёл поток, которого там быть не могло. Мост сломал не перегруз. Если не перегруз — это страховой случай. Мы платим за Ерса, за Долу, за груз. Это неприятно, но это не разорит дом. А главное…

— А главное, — сказал Аск, — вы мне сейчас принесли доказательство, что ведомство дорог тайно гоняло что-то по линии в разрешённом окне, а потом написало, что виноват проводник. Это вы мне принесли. Я правильно понял?

— Да.

— Сайра. — Он убрал руку с листа. — Если бы вы мне принесли, что виноват гнилой камень, я бы заплатил за Ерса и за эту торговку и пошёл обедать. Гнилой камень — страховой случай, его можно посчитать. Вы мне принесли другое. Вы принесли спор с ведомством дорог о том, что оно делает на своих собственных линиях. Знаете, сколько у меня полисов на дорогах Свода, расписанных по опубликованному режиму?

— Двести сорок с чем-то.

— Двести сорок семь. Если ваша лента права, все они посчитаны неверно. Это первое. Второе: перестраховка дома — в Короне, у Дельтенов. Дельтены сидят в казне с Иммером за одним столом. Третье: через тридцать три дня пересадка Свода, и я, дом Аска, — один из трёх домов, которых ведомство позвало считать тарифы на после пересадки. Вы знаете, что это значит для дома. Вы сами просили, чтобы эту работу дали вам.

Она знала. Работа по тарифам после пересадки была тем, ради чего она весной и пошла к Аску с предложением независимой инспекции. Если бы всё прошло, как она рассчитывала, к зиме её звали бы в долевые партнёры. Это не обсуждалось вслух, но обсуждалось взглядами за этим самым столом.

— Значит, нам выгоднее, чтобы был перегруз, — сказала она.

— Нам выгоднее, чтобы не было войны с ведомством, у которого сорок самописцев против вашей одной кассеты. Перегруз — это просто то, во что эта выгода сегодня одета. — Он долил ей чаю. — Я не прошу вас лгать. Я прошу вас понять, что дом не может себе позволить быть правым первым.

— А семьи?

— Семьям дом заплатит по милости. Двадцать марок каждой. Без признания случая.

— Двадцать марок, — сказала Сайра, — и запись в акте, что их отец и муж погиб из-за проводника, который не обеспечил интервал. А проводник мёртвый, ему всё равно. Удобно.

— Проводник, если я правильно читаю листок, — пропавший.

— Тем более.

— Вы его защищаете?

— Я защищаю тариф на следующие тридцать три дня. Если мы примем перегруз, мы будем страховать каждую следующую телегу на этом мосту по бумаге ведомства, про которую я теперь знаю, что она не держит. Я не хочу считать по бумаге, которая не держит. Это моя работа.