Атлас закрытых дорог

На восточном краю нашёлся плоский камень, почти стол. На него сносили всё.

Потом Терен занялся людьми.

Бранна он осмотрел первым, потому что Бранн громче всех говорил, что ему ничего не надо. Плечо было круглое, на месте, не вывихнутое. Но под ключицей, ближе к шее, сидела шишка, и когда Терен тронул её двумя пальцами, Бранн посерел и сказал слово, которого Тиса от него, видимо, раньше не слышала: она подняла голову.

— Ключица. Треснула или сломана. Я не лекарь.

— Это я и без тебя знаю, что ты не лекарь. Ты бы ещё молотком постучал.

— Руку не поднимай.

— Я её и так не подниму.

Из самого большого клока сетки Терен скрутил перевязь и подвесил Бранну руку к шее, согнутую, прижатую к груди. Бранн смотрел, как он вяжет, с недоверием мастера, у которого чужой человек взял инструмент.

— Это сетка за четыре марки, — сказал он. — Страховая. С клеймом.

— Была.

— Я к тому, что перевязь у меня теперь дороже, чем у Кадора парадный китель.

С Тисиной ногой было хуже, чем она говорила. Каркас рассёк голень наискось, длинно, на ладонь; края разошлись, в разрезе сидели грязь и мелкий щебень. Кость, похоже, и правда была цела: Тиса шевелила пальцами, наступала, морщилась. Но рану надо было промыть.

Бранн левой рукой, помогая себе зубами, отщёлкнул клапан своей сумки и вытащил плоскую жестяную фляжку.

— Вот. Чистый.

— Это что?

— Для контактов. Шашки протирать перед посадкой, чтоб жир не лёг.

— А что в нём, кроме чистого?

Бранн подумал.

— Что в лавке налили, то и есть.

Терен убрал фляжку обратно в сумку, открутил собственную флягу и налил полную кружку. Бранн промолчал: спорить о воде было не время.

Терен лил понемногу, тонкой струйкой, смывая грязь, и краем чистой тряпки снимал то, что держалось у краёв. Что ушло глубже, он не трогал: так только загонишь дальше, а достать без лекаря нечем. Тиса вцепилась обеими руками в камень, на котором сидела, и проговорила сквозь зубы длинную фразу, в которой Терен разобрал своё имя, имя Бранна и почему-то слово «ведро». Бранн одобрительно кивнул. Последний глоток из кружки ушёл на уже отмытую рану. Её прикрыли сложенной чистой тряпкой и стянули полосой от Бранновой запасной рубахи. Рубаху Бранн отдал без спора, только сказал, что Эна купила её на прошлой Зимней ярмарке, и пусть Тиса об этом помнит, когда будет хромать.

Потом Тиса взялась за Терена. Она вылила последнее из своей мятой фляги на угол тряпки и стёрла засохшую кровь с его глаза, а потом свела пальцами края рассечения над бровью и держала, пока Бранн неловко, одной рукой, протягивал ей полосу ткани.

— Зашить бы, — сказала Тиса.

— Чем?

— Нитки есть. Иголки нет.

— Значит, держи. Потом завяжешь.

Она держала долго, минуты три, и он смотрел на её подбородок, потому что больше смотреть было некуда. Подбородок был упрямый и в саже. Потом она обмотала ему голову наискось, через бровь и затылок, и затянула узел так, что в ушах зазвенело.

Бранн оглядел работу.

— Ну, — сказал он. — Теперь можно и в разбойники.

Потом считали.

Терен раскладывал найденное на камне. Бранн загибал пальцы на подвешенной руке и удивлялся, что они слушаются.

Воды набралось чуть больше двух литров: во фляге Терена полтора с лишним, у Бранна меньше половины. Тисина фляга треснула и опустела.

— Два литра. Чуть больше.

— На троих.

— На сутки. Если сидеть в тени.

— А тень у нас тут какая-нибудь есть? — Бранн огляделся.

Тени были. Их было много, все слабые, и все лежали в разные стороны.

Еды было на три дня, если беречь: хлеб, грудинка, сыр, немного репы, лук и сухари Эны, которыми, по словам Бранна, можно забивать гвозди.

И мешочек груши.

Терен вытащил его из распоротого бока сумки и подержал на ладони. Лёгкий, шуршащий, с завязкой из бечёвки. Он купил его вчера у навеса, по рыночной цене, не торгуясь, чтобы Дола перестала кричать, а Дола от этого огорчилась ещё сильнее. Тиса не сводила с мешочка глаз, и Терен положил его к хлебу.

— Три дня. Если не жадничать, четыре.

— Я буду жадничать, — сказал Бранн. — Предупреждаю честно.

У Бранна уцелели молоток, зубило, клещи, кусачки, ключи, проволока и спирт для контактов; у Терена — нож, огниво, кружка, часы, щуп и старая детская книжка в зелёном переплёте, которую он с юности возил с собой на все инспекции. От люльки осталось около двадцати пяти метров верёвки и короткий стальной трос.

У щупа треснула одна из двух пластинок. Половинки держались на медной проволоке; запасная пара осталась дома.

У Тисы нашлись свой мел, ключ, которым она вчера проверяла анкеры, и книжка, разбухшая от сырости. Книжку она молча сунула за пазуху.

Последним Терен проверил внутренний карман куртки. Там лежал режим, сложенный вчетверо, влажный по сгибу. Больше там ничего не было. Вчера поверх режима лежало письмо Левена, а сегодня утром оно ушло наверх, со станционным вестовым.

«К обеду будет. Если наверху нет очереди».

Левен получит письмо к обеду. Может, успеет засмеяться над ответом про две булки. А потом ему скажут о мосте.

Терен застегнул карман.

— Дальше. Что ещё.

— Ещё, — сказал Бранн странным голосом, — я горю.

Из кармана его кожаного фартука шёл тонкий серый дым. Пахло палёной тряпкой и палёной кожей.

Бранн сунул в карман левую руку, зашипел, выдернул её, потом обмотал ладонь краем фартука, вытащил свёрток и сразу положил подальше от себя, на голый щебень. Тряпка, в которую он на мосту завернул вторую шашку, почернела и тлела по краю. Бранн придавил её каблуком. Сквозь прогар виднелась керамика, на одном углу тёмно-вишнёвая.

— Она ж остыла, — сказал Бранн. — Она ж час назад была как тёплый хлеб.

От свёртка до бронзовой щеки анкера по склону тянулась калёная нить — та самая, что связывала две ремонтные шашки. Бранн вынул свою из противовеса, но нить не перебил. После падения между шашками осталось шагов двенадцать.

Шашка в анкере зашипела громче.

— Её зажало, — сказала Тиса. Она уже стояла над щекой, наклонившись. — Смотрите, щёку повело. Пока она зажата, не остынет. Если её вынуть…

Бронзовую щёку погнуло так, что уши зажали шашку. Керамика пошла мелкими трещинами. После утренней работы обе шашки оставались раскалёнными внутри; нить продолжала передавать жар от одной к другой. Анкерная отдавала его мокрому щебню, а Браннова, в тряпке и фартуке, остыть не могла.

Терен открыл рот, чтобы сказать «подожди», но Тиса уже схватила кусачки со стола-камня, обмотала руку остатком тряпки и вогнала концы кусачек между ухом щеки и керамикой.

— Погоди, — сказал Бранн.

Тиса упёрлась в бронзу здоровой ногой и навалилась.

Шашка не вышла. Она подалась на волос, керамика громко хрустнула и раскололась по боку, и из трещины ударило паром и жаром, будто открыли печную дверцу: горячая сердцевина вышла наружу разом, прямо Тисе в обмотанную руку. Тиса вскрикнула и отдёрнула руку. Кусачки остались торчать в щеке.

Рядом с Тереном на щебне снова занялась тряпка Браннова свёртка — коротким жёлтым язычком.

— Нить! — сказал Бранн. Он отползал от свёртка, загребая сапогами щебень: фартук на нём был промасленный. — Терен, нить! Пока она целая, эта из той тянет!

Терен уже стоял на коленях. Он подхватил нить через рукав и потянулся за кусачками, но кусачки торчали из щеки. Тогда он выдернул из сумки Бранна зубило. Нить была твёрдая и тугая, и, когда он попробовал перерубить её о край бронзы, зубило соскользнуло.

— Не режь! Перебей! — крикнул Бранн. — На камне! Её не режут, её бьют!

Терен положил нить на плоский выступ породы, приставил зубило и ударил по нему Бранновым молотком. Нить спружинила. Он ударил второй раз, со злостью, и третий. На третьем под зубилом коротко щёлкнуло.

Терен засыпал тлеющую тряпку щебнем.

Стало тихо. В стороне из светлого края выпал камешек и щёлкнул о дно.

Бранн разжал левую ладонь, которой лез в карман.

Хватило и одного раза, голой рукой. Ладонь покраснела вся, на подушке большого пальца и у основания мизинца вздувались белые пузыри. У Тисы было хуже. Тряпка на её правой руке прогорела в двух местах, пальцы и ладонь стали красные, глянцевые, и она держала руку перед собой растопыренной, как чужую вещь, с которой теперь непонятно что делать.

— Кто тебе сказал её трогать? — Терен сказал это громче, чем хотел, и сам это услышал.

Тиса подняла на него глаза. Губы у неё были белые.

— Я сказал, — ответил за неё Бранн. — То есть не сказал. Не успел сказать «не трогай». Это одно и то же.

Он сел на камень, положив обожжённую руку на колено ладонью вверх, и некоторое время молча дышал. Потом повернулся к Тисе.

— Щёку повело — это ты верно увидела. Только жарит не щека. Жар в ней с утра, а нить его на двоих делила. Сначала нить, потом щёку.

Тиса кивнула, потом ещё раз, отвернулась и уставилась на дальние окна, держа руку на весу.

Терен налил в кружку воды, на палец, и подал ей.

— Пей. На руку не лей. На руку воды нет. Пить — есть.

* * *

К полудню — по часам Терена, потому что здешний свет полудня не знал — сверху перестало сыпаться совсем.

Прореха висела над ямой ровная и тихая. В свету по-прежнему темнел обрывок цепи. Бранн сидел на краю, не сводя с него глаз: правая рука на перевязи, левая — в тряпке.

— Пять ростов, — сказал он. — Ты сам говорил. Пять-шесть. Каркас — это полтора. Если его поставить на попа и подпереть… Сетку на ступени… Тиса лёгкая.

— Тиса с одной ногой и одной рукой.

— Тиса с одной ногой и одной рукой лазает лучше, чем ты с двумя. Видел я, как ты лазаешь.

— А когда долезет, — сказал Терен, — что она там сделает? За цепь ухватится? Цепь на чём держится, ты знаешь?

— Не знаю. Узнаем.

— Под дыркой всё, что сверху, падает на голову.

— Уже не падает.

Это была правда, и Терен это признал. Не вслух, а тем, что взял щуп и пошёл вниз.

Терен спустился под прореху, нашёл шов в породе и приложил щуп. Если ставить каркас, сперва надо знать, удержит ли его дно.

Камень закричал.

Терен чуть не выронил щуп. Не голос из соседней комнаты, как обычно, а крик прямо в ухо. В кулаке мелко и часто дрожало.

Он перешёл к другому шву. То же самое.

— Чего он? — крикнул сверху Бранн, совсем как вчера Кин.

— Кричит.

— Кто кричит?

— Всё.

На восточном краю щуп тоже кричал. Терен осмотрел треснувшую пластинку: возможно, она врала. Или врала его ушибленная голова.

Под ногой оказался обломок моста — серый, со старым известковым раствором на боку.

Он вложил пластинку в шов между камнем и коркой и нажал, держа обломок на колене.

На весу обломок отозвался спокойно, знакомо, как вчера на мосту.

Терен положил обломок на щебень и нажал снова. Обломок закричал. Поднял — спокойно. Положил — крик.

Тиса спустилась к нему и смотрела, как он поднимает и кладёт камень.

— Что? — спросила она наконец.

— Щуп целый. Это тут так. В этой яме.

— Почему?

— Не знаю.

Под прорехой щебень кричал громче и дребезжал: он ещё садился. На восточном краю звук был ровнее.

Терен оставил обломок на дне и вылез наверх.

— Под дыркой ставить нельзя, — сказал он Бранну. — Там всё ещё едет.

— Ты ж сам сказал, щуп у тебя тут кричит на всё подряд.

— Кричит. Там — громче остальных.

Терен видел, что Бранну хочется спорить, и понимал почему. Но Бранн был ремонтник, а у ремонтника есть свой способ проверять чужие слова: делать так, чтобы ошибка стоила подешевле.

— Сбоку можно? — спросил он. — Не под. Сбоку закинуть.

Терен подумал.

— Сбоку можно.

* * *

Крюк Бранн сделать не мог: у него не осталось ни одной руки, которая годилась бы держать молоток. Поэтому крюк делала Тиса — левой рукой, правую она держала на отлёте, — а Бранн сидел рядом и говорил, куда бить.

Пруток выломали из погнутого каркаса. Тиса, работая левой рукой, загнула его о камень. Бранн велел поправить одну лапу, потом вернуть как было. Тиса пообещала этим крюком кое-кого зацепить, Бранн засмеялся, и она ударила мимо, рассадив костяшку. Крюк получился кривой, но цепкий. Бранн проверил узел на верёвке зубами.

Бросал Терен. Он встал на восточном склоне, в стороне от дна, сложил верёвку кольцами у ног и прикинул. Пять ростов до края света. Цепь в свету, на шаг в сторону. Он раскрутил крюк и бросил.

Крюк вошёл в светлый край — и не достал. Упал обратно на дно, с отскоком.

Терен смотал верёвку и бросил сильнее. Крюк опять вошёл в край и опять не дошёл до цепи. Терен стоял, задрав голову, и пересчитывал. Край прорехи был там, где он и сказал, — в пяти ростах, в шести. Но цепь висела глубже, в самом свету, и светлая дымка придвигала её к глазу. До цепи было все восемь.

Он ошибся на треть. Он не помнил, когда в последний раз ошибался на треть.

— Ну? — спросил Бранн.

— Высоко.

— Ты же говорил, пять.

— До края пять. Цепь дальше. Я ошибся.

Бранн хмыкнул. Без злорадства, а так, будто отметил у себя в голове и подчеркнул.

С пятого раза крюк дошёл до цепи. Верёвка дёрнулась и стала тяжёлой. Наверху в дымке качнулась чёрточка.

— Взял, — сказал Терен.

— Потяни. Тихо. Попробуй, держит или нет.

Терен потянул тихо. Цепь ответила тугим весом. Он потянул сильнее, повис на миг всем телом — верёвка держала. Бранн встал.

Наверху что-то глухо стукнуло. Цепь дёрнулась и поехала. Терен отпустил верёвку, но она всё равно успела пройти через ладони, сдирая кожу.

Цепь сорвалась из света вся, звено за звеном, с грохотом, а за ней щебень и кусок ремонтной площадки: доски, бронзовая скоба, обломок поручня. Всё это рухнуло ровно на дно ямы, под прореху, туда, где по Бранновому плану сейчас должен был стоять на попа каркас люльки и лезть по нему Тиса.

Пыль поднялась и долго не оседала. Тиса стояла рядом с Тереном, прижав обожжённую руку к груди, и не шевелилась. Бранн сел обратно на камень.

Когда пыль осела, на дне лежала куча: цепь, доски, бронза, и между ними торчал хвост их верёвки.

Бранн долго молчал. Потом сказал:

— Ладно.

Позже, пока Терен обматывал ободранные ладони остатками рубахи, Бранн поднялся, подошёл к краю, глянул на кучу, на пустую теперь прореху без чёрточки и плюнул вниз. Ни в кого. Просто вниз.

Верёвку откопали наполовину. Хвост с крюком ушёл под доски, и Терен отрубил его ножом. Осталось метров пятнадцать.

* * *

К середине дня первая шашка остыла, а анкерная ещё тикала в зажатой бронзе. Тиса ждала рядом, держа обожжённую руку ладонью вверх.

Когда тиканье кончилось, она обернулась к Бранну.

— Не тяни, — сказал Бранн. — Раскрой.

— Как?

— Ухо внутрь повело. Бей снаружи, по загибу. Не по шашке. Тихо.

Тиса взяла молоток левой рукой. На четвёртом ударе ухо подалось; зубило раздвинуло бронзу, и шашка вышла. Тиса поймала её здоровой ладонью.

Шашка была лёгкая, белая, расколотая по боку и вся в мелких трещинах, как старая чашка. Тиса повертела её, обернула чистой тряпкой и сунула в карман.

— В цветочный горшок, — сказал Бранн.

— Пусть будет.

— Она же мёртвая.

— Я за ней всю ночь смотрела, — сказала Тиса и больше ничего не объяснила.

— Три марки пара, — сказал Бранн Терену.

— Куплю.

* * *

Свет здесь не стоял на месте. Тень от руки на камне лежала сразу в три стороны — бледно-жёлтая, зеленоватая и совсем слабая белёсая, — и Тиса долго водила над камнем пальцами, пока Бранн не сказал, что у него от неё рябит в глазах.

У каждого окна был свой свет: жёлтое слепило, звёздное оставалось ночным, а одно закатное уже погасло.

Терен попробовал прикинуть, далеко ли до огней под белым окном, вытянул руку, закрыл их большим пальцем и опустил руку. Глазу не за что было зацепиться: ни столба, ни дерева, ни дома знакомого роста. Гряды на равнине могли быть холмами в час ходу, а могли быть горами в неделю.

Терен подумал о детской книжке у себя в сумке: художник изобразил там небо в заплатах. В юности это казалось выдумкой. Художник, выходит, ещё и поскромничал.

— Там кто-то есть, — сказала Тиса.

Она показывала под зелёное окно. Там, где его свет ложился на равнину, лежало светлое пятно, а по пятну двигалась тень. Не облако. Тень текла, разворачивалась, сжималась и снова растекалась. Кто это, разглядеть было нельзя. Только что их много и что они идут все вместе за светом.

— Овцы? — спросил Бранн.

— Тогда кто их пасёт.

— Неважно, кто пасёт. — Бранн прищурился. — Раз они там ходят, значит, едят. Раз едят, значит, растёт. Раз растёт, значит, вода.

Терен ему так и сказал, что это самое полезное, что прозвучало за день. Бранн принял это как должное.

В трещине у края ямы Тиса нашла пучок жёсткой травы, вроде осоки, только почти белой. Сорвала стебель, понюхала, растёрла в пальцах здоровой руки.

— Ничем не пахнет, — сказала она с обидой.

— Не ешь, — сказал Бранн.

— Я не собиралась.

— Знаю я, как ты не собиралась.

Тиса подумала и заложила стебель за ухо.

Бранн смотрел на равнину с тех пор, как перестал смотреть на кучу на дне ямы. Не так, как Тиса, которая вертела головой и то и дело хватала Терена за рукав здоровой рукой. Он смотрел тяжело, исподлобья, как смотрят на подряд, который навязали, а цену не сказали.

— Красиво, — сказал он наконец с отвращением. — Ненавижу.

— А я нет.

— Ты молодая. Тебе можно.

Около шести по часам прореха над ямой начала темнеть. Остальные окна горели как горели, жёлтое по-прежнему слепило. Темнела только прореха: голубоватый свет в ней стал серым, потом пепельным. Терен сверился с часами.

— Там вечер.

Бранн поднял голову.

— Где — там?

— Наверху. На Вздохе. Шесть часов. Солнце ушло с этой стороны ущелья.

Бранн не отрывал глаз от темнеющей прорехи.

— В Своде сейчас на галереях фонари зажигают. Эна девчонок домой зовёт. Соль, значит, сидит жетоны раскладывает. По высоте. — Он помолчал. — Им ведь скажут, что я…

Он не договорил.

— Скажут, что пропал, — сказал Терен.

— Пропал — хуже. Пропал — это ждать.

Тиса отвернулась. Ответить было нечего, и некоторое время все трое молча смотрели, как над ямой гаснет чужой вечер.

— Эна меня убьёт, — сказал вдруг Бранн уже другим голосом. — Скажет: я тебе говорила — сначала сапоги, потом мастерская. И опять будет права. Это у неё талант такой. Двадцать два года подряд права.

* * *

По краю ямы торчали из породы ржавые кольца, а возле них лежали обломки старого настила. Утром на них никто не смотрел. Вечером, когда стало ясно, что ночевать придётся здесь, Бранн подошёл к одному кольцу, постучал по нему ногтем и долго разглядывал ушко.

— Кованые, — сказал он. — Ушко вручную завито, внахлёст. Так лет сто уже не делают. Может, больше.

— Значит, тут работали.

— Давно.

Бранн потрогал кольцо ещё раз, как трогают чужой инструмент, который хорошо сделан. Куда отсюда уходили те, кто работал, по кольцам было не понять. Тропы от ямы не вело: по краю лежал всё тот же щебень, а дальше равнина. Терен постоял и пошёл ломать доски.

Доски были чёрные, просмолённые, сухие снаружи и трухлявые внутри, и горели хорошо, с треском и запахом старой смолы, от которого Терену вдруг захотелось на пристань. Бранн, глядя, как он ломает их о колено, сказал, что жечь чужую работу нехорошо.

— Им уже не надо.

— Это ты так думаешь.

Огниво высекло искру с четвёртого раза. Тиса держала лучину здоровой рукой и дула, и, когда занялось, у неё было такое лицо, будто это она сделала огонь из ничего.

Потом Терен делил воду. Делил открыто, на камне, так, чтобы видели оба. Вылил всё в свою флягу и сказал:

— Вечером по кружке. Утром по полкружки. Остальное — на дорогу. Фляга у меня, и фляга у всех на виду.

— Тисе дай мою, — сказал Бранн. — Мне хватит.

— Нет. Каждый пьёт своё. Ты мне нужен на ногах. Она тоже.

— Ты меня ещё строить начни.

— Начну.

Бранн хмыкнул и отстал.

Терен поставил кружку на угли. Свою вечернюю долю он вылил туда первым. Когда вода закипела, он бросил в неё накрошенной грудинки, полкольца лука, ложку репы прямо из банки, вместе с рассолом, и подумал над мешочком груши. Потом развязал бечёвку и бросил горсть.

Бранн наблюдал за этим, поджав губы. И вдруг сказал тонким высоким голосом, прижав здоровую руку к груди:

— Груша идёт после кураги!

И сразу замолчал.

Тиса засмеялась. Засмеялась громко, коротко, потом ещё раз, и на третьем разе смех у неё сломался, и она закрыла лицо здоровой ладонью и некоторое время сидела так, вздрагивая. Бранн уставился в огонь. Терен помешивал в кружке ножом.

Варево вышло жидким, кислым, сладким и острым сразу, и на три кружки его хватило потому, что Терен варил три раза: каждый раз из той воды, которую потом всё равно пил тот, кому он варил. Тиса ела первой. Бранн вторым, обстоятельно, дуя, и сказал, что это издевательство, но уже привычное. Терен последним. От горячего у него наконец перестали дрожать руки.

Потом Тиса спросила, куда они пойдут.

Терен стряхнул пыль с камня, начертил круг, поставил над ним точку с крестом и провёл короткую линию к огням под белым окном. Дальше нож не пошёл.

— Здесь мы. Наверх не достать. Там огни. Сколько идти, есть ли вода и кто там живёт — не знаю.

— Лучшая твоя карта, — сказал Бранн. — Ни одного вранья.

Тиса фыркнула. Терен вытер нож о штанину.

* * *

Первой караулила Тиса. Она сказала, что всё равно не заснёт: рука. Терен лёг у огня, на щебень, положив под голову сумку, и уснул сразу. Когда Тиса тронула его за плечо, угли едва тлели, а небо было другим.

Ночь пришла не сверху, а по частям. Жёлтое окно справа погасло. Прореха над ямой стала смутным пятном. Зелёное ещё держалось, но тускло. Белое впереди помутнело, и огни под ним стали острее. Звёздное окно было таким же, как утром.

Тиса легла у огня и почти сразу заснула, свернувшись, прижав обожжённую руку к груди. Бранн храпел. Храпел он так же, как пел, — с удовольствием и мимо нот.

Терен сидел на краю ямы.

Левен уже знает, думал Терен. Или сперва получил письмо, а потом узнал. Отгадка на обороте была написана вчера крупно и весело. Терен перестал гадать о порядке: так можно было просидеть всю ночь.

Ветер переменился.

Весь день воздух в яме стоял тёплый и неподвижный, а теперь потянуло — слабо, сбоку, со стороны белого окна. Через минуту по лицу Терена прошло что-то мелкое и мокрое. Морось. Она шла полосой: он видел, как темнеет перед ним щебень.

Он вскочил раньше, чем подумал.

Терен снял с Бранна промасленный фартук, расстелил кожей вверх, придавил края камнями. Прожжённую дыру загнул в складку. Под провисший край подставил кружку.

Через четверть часа в кружке набралось почти до краёв, ещё немного осталось в складке. Вода пахла кожей и машинным маслом. Кипячение масла не убрало бы; пить её можно было лишь от отчаяния. Терен перелил её в треснувшую флягу Тисы и поставил её трещиной вверх.

Вода пахла не только кожей. Она пахла илом.

Тёплым, речным, мокрым илом, с привкусом жести, как у лодочных пристаней в межень, когда вода уходит и сваи стоят по колено в жиже. Терен стоял и нюхал свои мокрые руки. Вчера вечером на мосту, у поручня средней галереи, пахло точно так же. Он тогда подумал про пристани и не подумал, про какие.

Он поднял голову.

Морось прошла, и воздух после неё стал прозрачней. Белое окно впереди потускнело к ночи ещё сильнее, и теперь рядом с ним, ниже и чуть левее, проступило другое. Днём Терен принимал его за край белого сияния. Сейчас оно было отдельным: маленькое, тёплое, буровато-золотистое, как лампа за промасленной бумагой.

В нём тянулась линия.

Тонкая, светлая, блестящая, как вода, когда на неё смотришь против огня. Линия шла длинной дугой, потом загибалась обратно короткой, как крюк. Вдоль крюка, по внутренней стороне, мерцали точки. Мелкие, красноватые, неровные. Одна погасла, пока он смотрел, и рядом зажглась другая.

Линия была ему знакома, и он не мог её узнать. Дуга загибала не в ту сторону. Крюк смотрел не туда.

Он вспомнил, как в конторе держал против окна старые карты, чтобы прочесть затёртые надписи с обратной стороны. Карта на просвет с изнанки: все реки текут в другую сторону, все повороты зеркальные, и сначала не узнаёшь даже тех дорог, по которым ходил.

Терен мысленно перевернул лист.

Длинная дуга — плёс под Торговой горкой. Короткий крюк — Колено, где река поворачивает назад, прежде чем уйти к порогам. По внутреннему берегу Колена — пристани на сваях, а на пристанях — рынок. Ночной рынок, который в Низине жгли, сколько он себя помнил, потому что днём все на воде, и торговать удобнее после темноты: лодки подходят к сваям, у каждой — свой огонь в железной корзине, и с реки весь рынок похож на рассыпанные угли.