Атлас закрытых дорог

Письмо Левена пришло неделю назад, и Терен всё не мог ответить. Не от занятости, а потому, что не мог отгадать. Это была их старая игра, ещё с тех пор, когда Левен был мальчишкой и не умел писать длинно: «угадай дорогу». Один описывает путь в три строки, другой должен назвать, где это. Теперь Левен работал в Своде, при больнице, на какой-то сложной установке, о которой писал так подробно и так непонятно, что Терен перечитывал по два раза и всё равно понимал только одно: сын ею гордится. Почерк у него стал мелкий и ровный, инженерский. Загадки — злые.

«Угадай дорогу, — писал Левен. — Начинается под водой. На полпути пахнет хлебом. Кончается выше колокола, но колокола ты не услышишь. Подсказка: ты по ней ходил и ругался».

Под водой — нижний водозабор. Хлеб — пекарня, но их в Своде тридцать. А ругался Терен на всех дорогах.

Он смотрел в окно на огни моста, пока не вспомнил застрявший много лет назад подъёмник.

Он засмеялся вслух, так что в соседней каморке кто-то заворочался.

Мельничный подъёмник. Начинается в нижнем водосборе, у колёс, проходит мимо печей пекарни Ортов на шестом ярусе и выходит на крышу над колокольней Седьмой террасы, а колокола оттуда не слышно, потому что грохочут колёса. Он ездил на нём один раз, с маленьким Левеном, лет пятнадцать назад. Подъёмник застрял на полпути на сорок минут, у самой пекарни, оба чуть не сошли с ума от запаха хлеба, и он, Терен, действительно ругался. Так, что Левен потом неделю повторял одно слово в самых неподходящих местах.

Он написал на обороте: «Мельничный. Орты должны нам две булки за сорок минут». И ответную загадку: «Вход дешевле выхода. Внизу кормят, наверху платят. Лошадь знает её лучше возчика». Перечитал. Левен отгадает за минуту. Ну и пусть: это тоже было бы приятно. Он сложил письмо и отнёс станционному вестовому, который утром уходил в Свод.

Вестовой сунул письмо в сумку, не глядя.

— К обеду будет. Если наверху нет очереди.

Терен постоял на крыльце. Из ущелья тянуло илом. На мосту ровно горели огни, в конюшне фыркнула Галка. Под чугунными плитами низкого зала гудела служебная линия, и дежурный техник, наверное, записывал показания, четверть часа за четвертью.

Терен вернулся в каморку, лёг на короткий топчан, упёрся ногами в стену и заснул сразу, как засыпают люди, у которых на сегодня всё сошлось.

Глава вторая. Мост ломается навстречу

Утром Вздох молчал.

Терен вышел на мост в половине седьмого, когда над ущельем только начинало сереть, и первым делом понюхал воздух. Пахло камнем, холодной росой на железе и навозом со двора. Илом не пахло. Снизу больше не тянуло: за ночь ущелье выдохнуло всё, что накопило, и теперь лежало тихо, затянутое дымкой, как молоком.

Кин уже ждал у первой опоры, с метлой на плече.

— Подмёл, — сказал он гордо. — Всю среднюю. Теперь там даже красиво.

Они прошли настил вдвоём. Маяки на всех трёх опорах были целы. Терен приложил щуп к шву над служебной опорой. Камень отвечал тем же спокойным стариковским голосом, разве что чуть звонче с утреннего холода. Под настилом, на ремонтной площадке, сидела Тиса с книжкой на коленях и смотрела на керамическую шашку в бронзовом гнезде анкера так, будто та могла убежать.

— Села на шестую часть, — доложила она снизу. — Не на треть. Бранн проспорил.

— Я не спорил, я предупреждал, — донеслось из двери опоры. — Это разные вещи.

Люльку Бранн ещё вечером поднял из тумана и поставил на площадку, на упоры, чтобы не болталась ночью на цепи. Сам устроился внутри опоры у тормоза, на перевёрнутом ведре, с кружкой. Сказал: раз уж ставил пару, посижу, пока пройдёте. Терен его не просил. Бранн и не спрашивал.

В семь на станции ударили в колокол. Эхо вернулось один раз, как положено.

Первой пошла телега Ерса. Галка ступала по настилу брезгливо, высоко поднимая ноги, как кошка по мокрому. Ерс вёл её под уздцы, рядом шла Дола и, судя по рукам, всё ещё доказывала ему что-то про вчерашнюю грушу. Кин с красным флажком ушёл далеко вперёд, почти к дальней опоре, чтобы подать знак на тот берег, когда телега сойдёт с моста. За телегой, держась колеи, шагали Олек, которому надоело слушать брата, и старуха Ифа с корзиной яиц. Вчера её никто не слышал, потому что рядом была Дола. Терен шёл последним. Тарм с бондарской телегой ждал на берегу, держа лошадей: по одной на пролёт, с разрывом. За ним стояла ремонтная, и возле неё — Сайра в своём хорошем плаще, с папкой у груди.

Телега Ерса миновала служебную опору и вкатилась передними колёсами на дальнюю половину среднего пролёта.

Терен почувствовал это ногами раньше, чем услышал. Настил под подошвами загудел, так же низко и ровно, как вчера чугунные плиты в низком зале станции, только теперь гудел весь мост. Потом у дальней опоры раздался звук, будто кто-то разом разорвал мокрую парусину длиной в сто шагов. Плиты впереди стали подниматься одна за другой, как клавиши под невидимой рукой, и этот подъём шёл не от них, а к ним. Навстречу.

Кин обернулся с флажком в руке. Лицо у него было удивлённое, немного обиженное, как вчера, когда Терен оказался моложе, чем о нём рассказывали.

Перегруз ломает там, где тяжело, успел подумать Терен. А там было пусто.

Дальняя половина пролёта ушла вниз и вбок, сначала медленно, почти вежливо, потом сразу. Флажок мелькнул над краем и пропал. Галка закричала по-человечески и встала на дыбы над пустотой. Ерс не отпустил узду. Дола держала его за рукав. Они ушли вместе с лошадью в молоко, и звука падения Терен не услышал: дымка проглотила всё.

Телега осталась. Передней осью она висела над провалом, задними колёсами ещё стояла на ближней половине, и её вес тянул край настила вниз. Плита под Тереном накренилась. Олек и Ифа поехали по ней к обрыву, хватаясь друг за друга.

Терен упал на колени у люка над площадкой и сунул руку вниз, к анкеру. Снизу на него смотрела Тиса, белая, с открытым ртом. Пара была готова: шашка в гнезде, калёная нить, противовес на другом конце. Оставалось немного. Свести то, что уже падало, с тем, что было для этого приготовлено. Это он умел. Он вогнал пластинку щупа в щель между балкой настила и щекой анкера, сжал в кулаке вторую и подвёл.

Плита пошла в пару. Глубоко в опоре дёрнулись две тонны чугуна, и Терен ощутил их через кулак, как чувствуешь на другом конце верёвки тяжёлого человека. Взвыла цепь. Завизжал тормоз, Бранн выругался так, что было слышно сквозь камень. Настил больше не падал. Он опускался.

— Олек! В люк! Второй, к берегу!

Олек понял сразу. Он сгрёб старуху вместе с корзиной, дотащил до второго люка, вчера ещё заставленного ящиками, а сегодня чистого, подметённого Кином, и спихнул её вниз, на галерею. Прыгнул следом. Ифа, падая, так и не выпустила корзину.

Телега дёрнулась, задние колёса оторвались от плиты, и она пошла за лошадью. Бочки с маслом, кули с гвоздями, ящики Долы с синими нарисованными реками перевернулись в воздухе и ушли в дымку один за другим. Плиту без телеги рвануло вверх, потом она медленно, с хрустом, осела и замерла под углом.

В кулаке у Терена щуп стал горячим, потом треснул. Пара кончилась.

Он спрыгнул в люк на площадку. Тиса держалась за поручень обеими руками. Шашка в анкере шипела, как вода на сковороде. В двери опоры стоял Бранн. В клещах у него была вторая шашка, вынутая из уха противовеса, дымящаяся. Он сунул её в карман фартука, обмотав тряпкой.

— А то тормоз мне подпалит, — объяснил он. — Он и так подгорел. Держит на честном слове.

По галерее под ближней половиной пролёта, пригибаясь, бежали к берегу Олек и Ифа. Галерея была цела.

— Уходим, — сказал Терен. — Туда же.

Тиса шагнула к галерее, и тут снизу дохнуло.

Это был вчерашний вечерний выдох, только в десять раз сильнее и горячий, как из открытой печи. Пахло илом, мокрой жестью и чем-то сладким, незнакомым. Гул, который был в настиле, ушёл вниз, в опору, и опора под ними двинулась. Не качнулась, а именно двинулась, как двигается под ногой лёд на реке, когда ещё не треснул. Галерея между площадкой и ближней опорой лопнула в стыке, с пушечным звуком, и повисла вниз, как уроненная лестница. Дороги к берегу больше не было.

Площадка дрогнула. Один её анкер выскочил из камня, второй. Площадка просела на ладонь и повисла, вместе с люлькой, на цепи противовеса.

Бранн посмотрел вниз, в молоко, потом наверх, на шкив, где в бронзовом кольце дрожала цепь, потом на опору, которая кренилась, медленно и упрямо, к тому месту, где пять минут назад была дальняя половина пролёта.

— Слезать некуда, — сказал он. — Поедем.

Он ударил молотком по стопорному пальцу. Палец не вышел. Бранн ударил ещё раз, плечом навалился на рычаг, палец выскочил, и Бранн прыгнул из двери на уже уходящую площадку. Поймал поручень одной рукой и повис на ней всем весом. Терен услышал, как у него в плече что-то хрустнуло.

Площадка поехала вниз по направляющим, вдоль кренящейся опоры. Цепь уходила вверх, через шкив, к противовесу, а тормоз, грузовой, ленточный, каких ставят на все подъёмники Свода как раз на такой случай, сам лёг на барабан и выл, и наверху из окон-бойниц повалил синий дым. Они не падали. Они спускались, рывками, как в плохом подъёмнике, в тёплое белое молоко.

Дымка становилась гуще и горячей. Внизу она светилась, сначала чуть-чуть, будто там жгли фонари, потом сильнее, золотисто и бело, и свет шёл не сверху, где должно было быть утро, а снизу, где должно было быть дно. Мимо проплыла нижняя площадка опоры с натянутой под ней страховочной сеткой. Под площадкой опора кончалась трещиной, широкой, рваной, и в трещине был не камень.

Направляющие оборвались.

Наверху противовес ударил в верхний упор, и цепь встала. Площадку рвануло, перекосило, люлька сорвалась с упоров. Терен успел увидеть, как Тиса летит вбок, к сетке, и сам полетел следом. Сетка приняла их, натянулась, затрещала узел за узлом и разошлась. Каркас люльки ударил его в лицо. Потом был склон, камень, щебень, который ехал вместе с ним, чей-то крик, его или Тисин, и темнота, тёплая и плотная, как одеяло.

* * *

Сайра видела, как мост ломается не в ту сторону.

Она стояла у ремонтной телеги с папкой и смотрела, как Ерс ведёт лошадь, и думала о том, что надо будет вписать в акт инспекции пункт о сдаче ремонтных галерей. Потом дальний пролёт поднялся, будто его вздёрнули снизу за нитку, и пошёл трещинами. Трещины бежали по настилу от дальнего берега к ближнему, от пустого конца к тяжёлому, туда, где стояли люди. Это было неправильно. Она не знала, почему, но знала, что неправильно, так же, как знают, что неправильна цифра в чужом отчёте, ещё прежде чем найти ошибку.

Она видела, как упали лошадь и двое. Как сорвалась телега. Как опора накренилась и по её боку в дымку поехало что-то железное, с людьми. Как дымка внизу на миг вспыхнула изнутри тёплым светом, как молоко, в которое уронили фонарь, и погасла.

На часах было семь часов шесть минут. Пока пальцы ещё слушались, она отметила время и короткую вспышку на свободном поле акта установки кассеты. Карандаш скользнул вбок; на бумаге осталась чёрная черта. Она закрыла папку.

По лестнице галереи у ближнего устоя поднялся Олек, волоча за собой старуху. Тарм бросил лошадей и побежал к брату, обнял его и начал ругать за то, что тот ушёл от телеги. Ругал, не разжимая рук. Старуха Ифа стояла, прижав к животу корзину, из которой текло жёлтое, и смотрела на мост.

Сайра подошла к ним, назвалась и спросила, кто где стоял. Олек отвечал сбивчиво, но в одном был уверен:

— Ломаться начало впереди. Там, где никого не было. Только парень с флажком.

— Кин?

Олек вытер лицо рукавом, и на щеке осталась грязная полоса. Сайра не стала заставлять его повторять.

Ерс и Дола упали у неё на глазах. Кина с флажком в последний раз видел Олек. А железная площадка увезла Терена, Бранна и Тису в дымку, откуда на мгновение пробился незнакомый свет. Назвать этих троих погибшими она пока не могла.

От станции бежал Кадор с двумя людьми. Он был без шапки, с лицом серым и мокрым.

— Мост закрыт! Никого на мост! Прен, самописец с опоры, быстро, по настилу, с верёвкой!

— И мою кассету, — сказала Сайра.

— Пролёт висит на двух балках.

— Значит, быстро. Я пойду с вашим человеком.

Кадор открыл рот. Она уже стягивала плащ, хороший, серый, купленный этой весной на деньги, которые жалко было тратить, и отдавала его Тарму подержать. Тарм обвязал её верёвкой поверх платья и закрепил конец за поручень. Первый пролёт был цел. Ближняя половина среднего висела под углом, и по ней пришлось ползти на коленях, держась за поручень, рядом с Преном, который всё время шептал что-то, то ли молитву хранителям мер, то ли ругательство. Люк в верх служебной опоры был открыт. Изнутри тянуло жаром и горелым маслом. Внизу, в колодце, уходила в туман цепь и покачивалась. Пустая или нет, разглядеть было нельзя.

Её ящик висел на кронштейне криво, но печать с птицей была цела. Сайра отвинтила его онемевшими пальцами, обняла обеими руками и поползла назад спиной вперёд. Прен полз следом с латунным самописцем.

На берегу у неё дрожали колени. Она дала им подрожать, пока снимала верёвку, потом перестала разрешать.

В низком зале станции дежурный техник сидел за столом и не писал. Книга была открыта. Последняя запись стояла на семи ровно: «пониженная, по режиму». Строки на семь пятнадцать не было. Стрелки в стене стояли спокойно, будто ничего не случилось.

— Что было в семь ноль пять? — спросила Сайра.

— Я не успел записать.

— Что показывала стрелка?

Взгляд техника ушёл мимо неё, к двери, где стоял Кадор.

— Как вас зовут? — спросила Сайра.

— Норм.

Вельма стояла у стены, прижимая к себе метлу Кина.

— Вы слышали мой вопрос и его ответ? — спросила Сайра у неё.

— Слышала вопрос, — сказала Вельма. — Ответа не было.

Норм уставился на свою открытую книгу. Кадор молчал у двери.

Кадор нашёл её через час, в конторе Вельмы. Он успел умыться, причесаться и стать спокойнее, и от этого было хуже.

— Госпожа Сайра. — Он положил на стол лист. — Проект акта. Для комиссии. Перегруз ведущей телеги, превышение по весовому листу, сход с колеи на среднем пролёте. Погибший проводник, к сожалению, не обеспечил интервал. Это общая практика. Вы понимаете, что это значит для вашего дома. Перегруз по вине перевозчика — не страховой случай. Вы не платите за Ерса, не платите за эту торговку, не платите за груз. Не платите за мост.

— По весовому листу превышения нет, — сказала Сайра. Она достала из папки свою копию, ту, что ей выдали утром на весовом дворе. — Двадцать килограммов, овёс, вписан отдельной строкой. Вот отметка проводника. Интервал соблюдён: вторая телега стояла на берегу, это видели трое. Разрушение началось у дальней опоры, где не было веса.

— Это вы так видели.

— Это я так видела, и так видел Олек, и так увидит лента.

Взгляд Кадора опустился на ящик с латунными углами у её ноги.

— Кассета — вещественное доказательство. Её передают комиссии опечатанной. Целиком.

— Комиссия получит копию, снятую при Ордене меры. Образец один. Он останется у меня до второго измерения.

— Вы не понимаете, во что лезете.

Она понимала. Глава её дома скажет то же самое, только вежливее и за хорошим чаем. Если подписать, дом сохранит деньги, а она, скорее всего, сохранит свою долю. Если не подписать, доля будет стоить ровно столько, сколько стоит её правота, а правоты у неё пока было — ящик, листок с овсом и три имени.

— Понимаю, — сказала Сайра. — Подписывать не буду. И ещё: утреннее окно подтвердили вы сами.

Она развернула акт установки кассеты. Под строкой о пломбе рукой Кадора стояло: «7.00, пониженная, подтверждаю».

— Подлинник останется у меня. Копию получите при смотрительнице.

Кадор дождался копии, взял её и ушёл, не прощаясь.

Олека, Тарма и Ифу она в тот же час посадила в свою наёмную карету и отправила наверх, в Свод, в контору дома, к нотариусу, с запиской: опросить сегодня, пока помнят, оплатить потерянный день и ночлег. Кадор сказал вслед, что свидетелей опросит комиссия. «Опросит, — ответила Сайра. — После нотариуса».

Сама она уехала последней, на ремонтной телеге, рядом с возчиком Вельмы. Ящик лежал у неё на коленях, завёрнутый в серый плащ. Весовой лист она достала ещё раз и долго разглядывала строку «овёс — 20» и короткий кривой крюк рядом. Терен Вей ставил его под каждой цифрой, которую проверил своими глазами.

Она сложила лист по старым сгибам и убрала глубже.

* * *

Темнота была тёплая и пахла илом.

Потом в ней появилась Тиса. Она говорила его имя, по-разному: сначала тихо, потом громко, потом зло. Терен открыл один глаз, второй не открывался: его залило. Он провёл рукой по лицу. Ладонь стала тёмной и липкой. Над бровью саднило так, что зубы сводило.

— Живой, — сказала Тиса. — Бранн! Он живой!

— Слышу, — отозвался Бранн откуда-то справа. — Я тоже живой, если кому интересно. Только плечо не моё.

Терен сел. Всё тело болело одинаково, что было даже хорошо: значит, ничего не сломалось сильнее остального. Они лежали на склоне из щебня в неглубокой впадине, похожей на чашу, выскобленную в камне. По краю чаши торчали ржавые кольца, вбитые когда-то в породу, и обломок старого деревянного настила. Кругом валялась их оснастка: смятый каркас люльки, клочья сетки, цепь, змеёй ушедшая в щебень, и бронзовая щека анкера с шашкой, которая всё ещё шипела. Бранн сидел, привалившись к камню, и держал правую руку левой, бережно, как чужую. Тиса стояла на одном колене. Штанина у неё на голени была разрезана и тёмная.

— Каркасом, — сказала она, увидев, куда он смотрит. — Не сломано. Я наступала.

— Зачем ты наступала?

— Проверить.

— А. Ну, раз проверила.

Над ними, низко, в пяти или шести человеческих ростах, висел свет.

Он не был небом. Он был похож на прореху в потолке, широкую, неровную, полную той же голубоватой дымки, что и Вздох, только освещённой с другой стороны, сверху. Из неё всё ещё сыпалось. Мелкие камни выпадали из светящегося края по одному, падали обычно, как падают камни, и щёлкали по щебню. Медленно опустился, кружась, клочок промасленной рогожи. Наверху, в дымке, Терену почудились тень опоры и обрывок цепи. Он смотрел, пока не заслезился здоровый глаз, и больше ничего не увидел.

— Надо выбраться из ямы, — сказал он. — Посмотреть, где мы.

Он полез вверх по склону, на четвереньках, потому что так было меньше видно, насколько дрожат ноги. Тиса лезла рядом, подволакивая ногу. Бранн ругался внизу, потом тоже полез, одной рукой. На краю чаши Терен лёг на живот, как ложился когда-то в юности на краю незнакомого обрыва, подтянулся, выглянул.

И забыл про бровь.

Неба не было. Вместо него было много небес.

Над ними простиралась огромная серо-лиловая высота, низкая там, где шли облака, и бездонная в разрывах, и по ней, далеко друг от друга, как фонари на очень большой ярмарке, висели окна. Одно, далеко впереди, было белое, мутное, шумное на вид, словно сквозь него просвечивал целый город. Другое, слева, — зелёное, с влажным, тёплым отливом, и облака под ним были зелёными с исподу. Справа, низко над горизонтом, горело жёлтое, резкое, как полуденный блик на соли. Ещё одно было тёмно-синим, и в нём были звёзды. Здесь утро, а там звёзды. Ещё одно, крошечное, у самого края, горело закатным красным. Между ними стоял сумрак, не чёрный, а густой, живой, как вечер в долине, когда солнце уже ушло, а свет ещё нет. Окна отражались в далёкой мороси, и в каждой полосе дождя под ними было своё время суток.

Под всем этим лежала земля. Настоящая, тяжёлая, бесконечная. Серые плиты, гряды, тёмные полосы, похожие на старые русла, пятна чего-то растущего там, куда падал свет окон. Горизонт был так далеко, что глаз отказывался его мерить. Там, на самом краю, под белым окном, мерцали огоньки. Мелкие, тёплые, неровные, какие бывают только там, где живут люди.

Тёплый ветер тянул с той стороны и нёс запах мокрой травы, дыма и чего-то солёного.

Терен Вей прошёл больше дорог, чем любой проводник Свода его лет. Сейчас он лежал на краю ямы с залитым кровью глазом и не мог назвать ни одной из них.

Рядом тяжело перевалился через край Бранн, посмотрел вверх и долго молчал. Для Бранна это было очень долго.

— Это что? — спросил он наконец.

— Не знаю.

Тиса лежала между ними и не дышала. Потом выдохнула, медленно, всем телом, как выдыхал по вечерам Вздох.

— Терен, — сказала она шёпотом, как в храме или в мастерской, где спит мастер. — Их много.

Глава третья. Горячая вставка

Сначала Терен смотрел на небо, потом пришлось смотреть на руки.

Руки дрожали. Мелко и часто, как стрелка весов, которая никак не может выбрать деление. Он прижал ладони к камню, и дрожь ушла в камень. Камень был тёплым, хотя утро — если здесь было утро — только начиналось. Над бровью дёргало в такт сердцу. Залитый глаз слипся, и, когда Терен попробовал его открыть, засохшая кровь потянула за ресницы.

— Не трогай, — сказала Тиса. — Опять пойдёт.

Он не тронул. Он лежал на краю ямы, смотрел здоровым глазом на огоньки под белым окном, и где-то под ушибами и тошнотой у него поднималось чувство, которого он сейчас совсем не хотел. Жадное, мальчишеское, профессиональное. Ни в одной конторе Свода не висело такой карты. Ни один проводник его лет такого не видел. А он лежит здесь, на краю, и видит.

Потом он вспомнил, как Галка встала на дыбы над молоком, и чувство ушло.

— Сколько времени? — спросил Бранн.

Терен вынул часы. Стекло треснуло звездой, но стрелки шли. Без двадцати девять.

— Полтора часа. Мы тут полтора часа.

— А будто минуту. — Бранн задрал голову к светлой прорехе. — Почему никто не спускается?

Из светящегося края выпал камень величиной с кулак, пролетел вниз, ударился о щебень на дне ямы и подпрыгнул. Звук вышел короткий и плоский.

— По верёвке спустятся, — сказал Бранн, будто кто-то с ним спорил. — Кадор пошлёт людей по верёвке. Опора-то стоит. Ты видел.

— Видел, что кренилась.

— Кренилась — не упала. — Бранн сел, прижимая правую руку к животу. — Подождём. Они там не дураки.

Терен не ответил. Он видел в дымке тень опоры и обрывок цепи. Больше он не видел ничего, а додумывать за Кадора, сколько у того верёвки и смелости, не хотел.

Тиса поднялась. Постояла, качнулась, перенесла вес на здоровую ногу и пошла по краю ямы туда, где край был выше и откуда, наверное, было дальше видно. Терен хотел её окликнуть и не окликнул. Она дошла, встала, сложила ладони у рта.

— Кин! — крикнула она. — Ки-ин!

Голос ушёл в равнину и не вернулся. Терен ждал эха: на Вздохе любой крик возвращался, иногда дважды. Здесь не вернулось ничего. Звук просто кончился, как кончается нитка на катушке.

— Ерс! Дола!

Бранн отвернулся и стал внимательно разглядывать свои сапоги.

Тиса прокричала все имена по очереди, потом просто «эй!». Подождала. Опустила руки, постояла ещё и пошла назад той же хромой ровной походкой, глядя под ноги.

— Они раньше упали, — сказал Бранн, когда она подошла. — Раньше и дальше. Не здесь.

— Я знаю.

— Ну вот.

— Я знаю, — повторила Тиса и села рядом, обхватив здоровое колено.

Терен не знал, раньше или дальше. Он не знал, куда девается то, что падает в дымку Вздоха, и есть ли у этого молока дно где-нибудь ещё. Ничего хорошего из такого незнания не выходило, и он промолчал.

— Ладно. Вниз. Собираем всё, что упало. Только считать будем не под дыркой. Носим туда.

Он показал на восточный край ямы, пологий, с мелким щебнем, который лежал тихо и плотно. От места, куда сыпалось, до него было шагов тридцать.

Терен встал, и земля сделала шаг в сторону. Его вырвало, коротко, одной желчью, на чужой тёплый камень. Он вытер рот рукавом и подождал, пока горизонт перестанет качаться.

— Голова, — сказал Бранн. Не спросил, сказал.

— Голова.

— Значит, считать буду я.

— Ты левой рукой до трёх не досчитаешь.

— Я левой рукой у мастера гвозди из-под носа таскал, когда ты ещё в учениках бегал. — Бранн поднялся, опираясь на здоровую руку. — Досчитаю.

* * *

Собирать пришлось долго.

Вещи пришлось выкапывать из ползущего щебня. Тиса ходила, приволакивая ногу, Бранн носил по одной вещи левой рукой, а Терен копал. Когда сверху падал камешек, все трое одинаково втягивали головы.

Каркас люльки смяло, страховочную сетку разорвало. Цепь почти целиком ушла в щебень; торчали только последние звенья. Ремонтную сумку Бранна нашли наполовину засыпанной, сумку Терена — с распоротым боком. Из разрыва торчал угол банки с репой.

— Цела, — сказал Терен, вытащив банку.

— Я так рад, — сказал Бранн. — Я просто не знаю, как бы я дальше жил.

Бронзовая щека анкера с шашкой лежала на склоне, в десятке шагов от дна, там же, где они её видели. Шашка всё ещё шипела, тихо и ровно, как чайник, который забыли снять. Мокрый щебень вокруг неё подсох светлым пятном. Терен постоял над ней и оставил: брать горячее голой рукой он не собирался, а щипцы лежали у Бранна в сумке.