Первая Капля

Малая столовая оказалась меньше кабинета графа, но не менее внушительной. Длинный стол, накрытый на четверых. Ваза с живыми цветами — розами и чем-то пряным, похожим на мяту. Высокие окна, выходящие в сад, если слишком достанут можно в него выпрыгнуть.

Над камином висел гобелен с охотничьей сценой: всадники, собаки и затравленный олень. Располагает к обеду, не иначе. Посуда на столе была с гербом — ворон, держащий солнце. Серебро весело блестело как мой костюм перед вылазкой. Слуги не зря едят свой хлеб.

За столом сидели трое.

Граф — во главе, в тёмно-синем сюртуке, с той же стальной выправкой. Слева — женщина лет сорока, тёмные волосы уложены в сложную причёску, глаза спокойные, внимательные. Платье цвета слоновой кости, жемчужное колье на шее. Она сидела ровно, как на приёме, и смотрела на меня с той вежливой отстранённостью, которая бывает у людей, привыкших оценивать других с первого взгляда. Знаю подобных персонажей.

По правую руку от графа — Никита. Без формы, в одной светлой рубашке, волосы взъерошены, взгляд веселый, явно ждет представления. Он посмотрел на меня и чуть улыбнулся. Нравится мне этот парень.

Граф поднялся, когда я вошёл.

— Роман, проходи, садись, — сказал он ровно. — Позволь представить тебе мою жену, Елизавету Петровну.

Женщина чуть наклонила голову, не вставая, и улыбнулась — той вежливой, чуть отстранённой улыбкой, которая была одновременно и приветливой, и непроницаемой.

— Доброе утро, Роман, — сказала она мягким голосом, но с холодными нотками аристократической выучки, и как она только это делает? — Надеюсь, вы спали хорошо? В нашем поместье воздух, говорят, очень полезен для здоровья. Особенно после того, как переживёшь… подобные вашим, потрясения.

Я поклонился — чуть заметно, ровно настолько, чтобы это выглядело вежливо, но не унизительно. Успел заметить, как граф оценил этот поклон. Не зря вчера репетировал. Один балл в мою пользу.

— Доброе утро, ваше сиятельство. Елизавета Петровна. Никита Сергеевич. — Я не спешил, выговаривая каждое имя. — Спал отлично, спасибо. Поместье действительно дышит.

— Дышит? — Елизавета чуть приподняла бровь. — Интересное слово.

Я сел напротив неё. Граф подал знак слугам, и те появлялись без звука с подносами: булочки, масло, икра, рыба, сыр, овощи.

Взяв булочку, положил ее на тарелку, и начал собираться с мыслями

— Я привык к другому воздуху, — сказал отстраненно, намазывая масло. — Здесь он... живой. Наверное, поэтому так.

Один из слуг, молодой, с гладко зачёсанными волосами, бросил на меня быстрый взгляд, когда ставил тарелку. Я сделал вид, что не заметил. Но запомнил его лицо.

— Никита сказал, что вы потеряли память. Но привычки… они ведь остаются. — продолжила графиня с намеком.

Вот оно. Первая проверка.

Я отпил чай — крепкий, горьковатый — и покачал головой.

— В том-то и дело, что не помню. Остались только ощущения. Как держать спину. Как не показывать, что тебе страшно. —посмотрел в её глаза. Она даже взгляд не отвела. — Это, наверное, тоже своего рода привычки.

Елизавета чуть наклонила голову. В ее движениях мелькнуло что-то, не то одобрение, не то интерес.

— Вы, я смотрю, философ, — просто сказала она. — Редкость для молодых людей в наше время.

— Отнюдь. Просто когда у тебя из прошлого только пустота, волей неволей начнешь размышлять о настоящем.

Никита, жевавший булку, хмыкнул. Граф не изменился в лице, но я заметил, как его поза чуть расслабилась. Первая проверка похоже пройдена.

— Скажите, Роман, — Елизавета отложила вилку и посмотрела на меня с той самой вежливой улыбкой, — вы любите театр?

Я чуть не поперхнулся чаем. За что получил вопрошающий взгляд от графини.

«Театр? — мысленно спросил я. — Серьёзно?»

«Слушай, это светская беседа, — отозвалась Сима. — Она проверяет, умеешь ли ты держать разговор. Отвечай что-нибудь нейтральное».

Наконец откашлялся и сказал.

— Не могу сказать, что помню много постановок, но мне нравится, когда на сцене не просто играют, а живут. Когда забываешь, что это спектакль. Есть в этом некая ирония.

Елизавета чуть оживилась, проигнорировав мой намек.

— В прошлом сезоне мы ездили в Москву на премьеру, — сказала она, и в её голосе впервые появилось что-то тёплое. — Такие декорации, такая игра... Настоящие эмоции. Но, к сожалению, в нашем городе таких постановок нет. Приходится довольствоваться любительским театром.

— Иногда любительский бывает живее профессионального, — сказал я, отщипывая кусочек булочки. — Там играют ради эмоций.

Она посмотрела на меня с новым интересом.

— А вы, я смотрю, романтик.

— Скорее человек, который ценит искренность, — ответил я. — В любом виде.

Граф, до этого молчавший, чуть заметно усмехнулся. Никита смотрел на меня с восхищением — как на человека, который только что прошёл по канату над пропастью и не упал.

Завтрак продолжился. Елизавета ела медленно, почти не глядя на тарелку. Каждый кусок — маленький, аккуратный. Когда она задавала вопрос, то делала паузу, чтобы посмотреть, как я отреагирую. Это была не светская беседа. Это был тот же допрос, только в шелковых перчатках. Я заметил что она грамотно поддерживает внимание на себе, пока ее муж оценивает меня.

Наконец экзекуция закончилась. И моя голова даже не оказалась на блюде за неуважение. Прогресс.

— Ну что ж, — сказала Елизавета, поднимаясь. — Пожалуй, я оставлю вас. Мужчинам наверняка есть, о чем поговорить без женской компании.

— Роман, — остановилась она у моего кресла, положив руку на спинку — Никита умный мальчик, и хороший человек. Я надеюсь вы сможете найти с ним общие темы для беседы.

Она вышла — плавно и не оглядываясь. Я смотрел ей вслед и думал о том, что эта женщина, возможно, самая опасная в этом доме. Не граф, с его стальной выправкой и магией, а она. Она видит людей насквозь и невидимо дирижирует в свете. Достойная жена, и явно достойна своего мужа.

Никита, который всё это время молча жевал булку, наконец вмешался:

— Отец, могу я показать Роману оранжерею? Там теперь цветут какие-то диковинные лилии, я сам ещё не видел.

Граф чуть приподнял бровь, но не возразил.

— Если Роман не против, пусть прогуляется. Погода сегодня хорошая.

Я перевёл взгляд на графа, который смотрел на меня холодно, но в его глазах я уловил что-то новое — не простой интерес, а… расчёт. Он проверял меня на вежливость, на способность адаптироваться к светской среде. И я, кажется, прошёл.

— С удовольствием, — ответил я Никите, — прогулка звучит гораздо интереснее, чем заточение в комнате.

Граф вышел, глянув на меня, но ничего не сказал. Как только дверь в столовую закрылась, а слуги начали убираться Никита подскочил ко мне, сверкая глазами.

— Ну ты даёшь, — сказал он тихо. — Мачеха обычно так не разговаривает. Если она о чём-то спрашивает — это уже признак, что ты ей интересен. А если она еще и слушает — значит, твой ответ её зацепил.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю, — честно ответил Никита. — Но с ней всегда так. Даже я боюсь вступать с ней в светские беседы.

***

Оранжерея оказалась стеклянным куполом в центре сада. Внутри было влажно и тепло, пахло землёй, прелыми листьями и чем-то сладким, как будто я снова вернулся в ботаническую лабораторию Купола. Никита шёл впереди, показывая на цветы, которые я никогда не видел — яркие, с лепестками, похожими на крылья бабочек.

— Это орхидеи, — сказал он, останавливаясь у одного из кустов. — Привезли из Южных губерний. Отец говорит, что они — символ терпения. Требуют ухода, но если всё делать правильно — цветут месяцами.

Я кивнул, разглядывая цветок. Потом посмотрел на Никиту.

— Никита, я здесь чужой. Ты это знаешь. — я решил начать издалека. — К тому же я не понимаю многих правил вашего общества. Если скажу или сделаю что-то не так — это может стоить мне головы. Расскажи, как у вас всё устроено.

— Да, ты верно мыслишь. — сказал Никита не отрываясь от орхидеи. — если ты ляпнешь что-то, не подумав, тебя запросто могут убить за оскорбление чести.

Он обернулся, посмотрел на меня внимательно. Потом кивнул.

— Хорошо. Слушай.

Он пошёл дальше по дорожке, и я — за ним. Где-то под стеклянным куполом пела птица.

— Начнем с основ. Глава государства — Император, — сказал Никита. — Николай Петрович Романов. Ему около трех сотен лет, и его сила не имеет границ. Говорят, он живёт так долго, что уже забыл, сколько раз менял столицу. Люди, которые пытались его свергнуть, исчезали без следа. Так что первый закон — никогда не перечь Императору.

— Даже в мыслях?

— Особенно в мыслях. Тайная Палата не спит.

Я хмыкнул. В Куполе тоже были «отцы нации». Только там они умирали от старости, и их сменяли такие же — серые и безликие, уже и не вспомню сколько их было. А здесь видимо все по другому. Правда я пока не видел как живет простой люд.

— Дальше — князья, — продолжил Никита. — Их шесть. Санкт-Петербургский, Киевский, Казанский, Сибирский, Владимирский, Новгородский. И неразлучная парочка – Сахалинские графы, которые по силе равны князьям. Каждый имеет свою армию, свои земли, свои интересы. Открыто не конфликтуют, но...

— Но каждый ждёт, когда другой оступится.

— Именно.

— Отдельно стоит выделить Московское Великокняжество. Им владеет лично Император.

Он остановился у куста с алыми бутонами, сорвал один, покрутил в пальцах.

— Дальше идут графы — мой род тоже графский, кстати, — сказал он, с гордостью. — Затем идут виконты, бароны, и нетитулованные дворяне. Род Воронцовых подчиняется лично Императору. Это даёт преимущества. Но и обязанности.

— Какие это например?

— Из преимуществ: Имя, доступ в столичный круг, кредит доверия. Если мы запятнаем себя обманом, то запятнаем и имя его высочества. Я бы не советовал так делать. Чревато проблемами. Летальными, в лучшем случае. — предостерег он — из недостатков: Более требовательные сословные обязанности и поручения от Императора. И не всегда это поручения хорошие для нашего рода. Для государства – несомненно.

Я невольно задумываюсь. Поручения, которые оставляют род в минусе? Так недалеко и до бунта, наверняка он дает нечто равноценное, может Никита мне не договаривает, или сам не знает о всех подробностях.

— Ну хватит лирики. Каждый аристократ, — продолжает он — Обязан соответствовать своему высокому положению, и соблюдать кодекс чести. Если не соблюдаешь — лишаешься титула, если не головы. Всё просто.

— А простолюдины, уверен среди них тоже есть маги?

Никита бросил цветок в фонтан и кивнул.

— Это не верно, но не всегда хорошо. Если у ребёнка просыпается зачаток источника — его забирают в магическую школу. Учат управлять даром, дают базовое образование. А после выпуска — обязательная служба. Армия, экспедиции, аномалии, в основном военные направления. Это их долг.

— Слушай, неужели никак нельзя подняться? — задаю уже прямо, волнующий меня вопрос.

Никита посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло что-то — уважение, что ли.

— Император может даровать дворянство за подвиги. Мой отец таких уважает. Говорит, они прошли через огонь и воду.

— А остальные?

— Большая часть смотрит свысока. Но против воли Императора не пойдут. Только презрение выказывать и на дуэли вызывать. Остальные более нейтрально, кто то лучше, кто то хуже. — отмахивается он. — Всех людей не поймешь.

Кивнул, запоминая. Потом спросил:

— А что с магией? Пока я просто знаю, что она у меня, где то есть — развожу руками.

Никита почесал затылок.

—Тут сложнее. Ну если общими словами, у каждого мага есть источник. Это как сосуд внутри тебя. Врождённый.

— У меня он пустой. — замечаю с улыбкой. Вижу как он виляет в диалоге, видимо ничего не рассказать он не может, но и глубоко тоже погружаться не хочет.

— Да, — Никита чуть смутился. — Такое бывает… наверное. При перегрузке. Но ты выжил. Это уже чудо.

— А направления?

—То, как твоя магия работает. Огонь, вода, земля, и еще куча направлений, иногда и что-то уникальное. Есть один род у нас в клане, так вот у них родовое направление – это яд. Очень опасные противники. — поежился наследник, явно неприятные воспоминания — Направление пробуждается один раз и навсегда. Ты не сможешь стать огневиком, если родился воздушником.

— А ты сам то кто? — задаю вопрос, не ожидая ответа. Впрочем он меня удивляет.

Никита поднял руку. Между ладонями вспыхнул чёрный сгусток — плотный, без единого проблеска. Шар привлек мой взгляд, и не просто так. Метнув сгусток в старую лейку, Никита посмотрел на меня с легким превосходством. В это время шар начал буквально пожирать бедную лейку. Я кажется даже увидел в этой тьме несколько ртов.

— Моё направление. Родовое. Тьма. — гордо произнес он. — считается редким и сильным боевым направлением.

— Есть за что. — задумчиво протягиваю — А она тебя съесть не пытается?

— Пытается. Как и любая магия. — он резко меняется в голосе, и становится грубее — без контроля, с любой магией, и с любым источником, ты будешь в опасности от самого себя. И запомни это хорошенько, это мой тебе дружеский совет.

— Ну… мне дважды повторять и не надо. — тем более Сима все записывает. — Я услышал тебя предельно ясно. Не кипятись.

— Ладно, пойдем дальше. — выдыхает Никита, видимо я задел тяжелую для него тему. — Что еще хочешь узнать? Скоро уже идти к отцу.

— Хмм… А что еще можешь рассказать?

— Ранги? Хочешь узнать?

— Ну давай. Хотя, если честно, я уже мало что понимаю. — виновато говорю.

— Их шесть: Послушник, Ремесленник, Адепт, Эксперт, Мастер и Магистр. Когда расширяешь источник за пределы врождённой ёмкости — переходишь на следующий ранг. Но тебе пока рано об этом думать.

— А ты какого ранга? — внезапно спрашиваю.

Никита хохотнул.

— На высоком уровне Послушника. Ты, как только что пробудившийся скорей всего на нижнем, но с тобой все немного странно. Если Борис Степанович прав, и ты двухдарник... — он посмотрел на меня с любопытством. — Тогда тебе придётся тяжелее. Двухдарникам нужно больше ресурсов. Но и ценятся они выше.

Никита ненадолго замолчал. Мы как раз проходили мимо клетки с воронами, я наклоняюсь и подбираю ониксовое перо. Верчу его в руках, и оно красиво переливается на солнце. Даю Никите время собраться с мыслями.

— Как тебе в нашем мире? — неожиданно спрашивает он. — Лучше чем в твоем?

Я сунул перо в карман. Не знаю зачем.

— А ты как думаешь? — отвечаю. — Я двадцать лет ел жижу, которая на вкус как пластик. Спал в бараке на четыре человека. Рисковал жизнью в таких мирах, что ваш… кажется сказкой. — настроение испортилось. — Так что да. Тут лучше, чем в моем мире. Там я всегда был в клетке. Тут, только второй день. И судя по тому, что твой отец меня проверяет. Это ненадолго.

Я замолчал. На прогулку резко стало плевать. Никите, впрочем, тоже. Он замолчал на мгновение, а затем сказал:

— Прости. Наверное, я переступил черту. — искренне говорит, ничего не скажешь. — Мне просто было интересно. Ты интересный человек Рома. Не потому, что из другого мира, я видел как ты общаешься с мачехой. И слышал про твой потенциал. Я подумал что мы могли бы стать товарищами.

Он замолчал, я задумался. Никита хороший парень. Добрый, и немного наивный, но он умен, и амбициозен. Как человек он прекрасный. Может и выйдет что то из нашей дружбы?

— Я бы тоже этого хотел. Но твой отец не будет против? — все же уточняю, на всякий случай — Все же я «простолюдин», и пока неизвестно будет ли у меня магия.

— Если бы он был против — он бы не отпустил меня, показать тебе сад. Я могу сказать, что у него на тебя большие планы... и не только у него — загадочно произнес Никита.

— Тогда будем друзьями? — серьезно спрашиваю — И я не буду уточнять что ты сейчас имел ввиду.

Никита кивнул. Просто хлопнул меня по плечу. И пошел дальше.

— Тогда пойдём. Отец ждёт.

***

Мы вышли из оранжереи. Солнце уже поднялось высоко, и тени в саду стали короткими. Я шёл рядом с Никитой и думал о том, что этот парень — единственный, кто говорит со мной не как с «гостем», не как с «активом», а как с человеком. Может, потому что он сам ещё не до конца стал тем, кем его хотят видеть.

«Он хороший, — сказала Сима. — Наивный, но хороший».

«Наивные долго не живут. — уточняю я. — но его наивность не отменяет того что он и правда умен. Он дал мне только базовую информацию, и не раскрыл тайн своего рода. Прекрасно видит грань»

«Тут ты прав, да. Но он учится. И у него есть ты». — говорит напарница.

Я усмехнулся не отрицая.

«Я — плохой учитель».

«Ты — умеешь выживать там, где сдохнет большинство этих магов. Это уже гораздо больше, чем у людей из этого мира».

У дверей кабинета Никита остановился.

— Дальше сам, — сказал он. — Удачи. — и вошел в дверь.

— Спасибо. — говорю ему в спину, и машет мне рукой не оборачиваясь.

Я постоял секунду, глядя на открытую дверь. Потом вздохнул и сделал шаг вперед.

Пора было узнать, какой подарок граф приготовил для меня.

***

Пока в кабинете графа Роман выслушивал очередные команды, в восточном крыле поместья, в комнате без окон, где пахло сыростью и старым камнем, Анатолий Книжников — сидел в кресле и тихо радовался. Он получил предоплату, теперь он богат, а совсем скоро станет и дворянином.

Но больше всего его радовало то что этот зазнавшийся граф сполна заплатит за все унижения которые пришлось вытерпеть псионику. Скоро, совсем скоро, он передаст память этого иномирца роду Песковых, и тогда графу крышка. Его похоронит его же собственная гордость. Это безмерно грело сердце старого Чтеца.

Жаль только не получилось залезть ему в голову полностью, но он давно владеет своим даром, и знает, что надо задавать наводящие вопросы, и читать ту информацию которая всплывает на верх сознания. Впрочем, и узнанного уже хватит графу на несколько смертных приговоров.

Его размышления прервал хруст петель, Дверь открылась так резко, что ударилась остену — петли взвизгнули.

— Что происходит? — Он вскочил с кресла. — Кто вы такие?

— Вы не имеете права! Граф знает о моей работе!

Вместо ответа, в его комнату вошел Григорий Алексеевич. За ним — двое гвардейцев, молчаливых, с автоматами на плечах. Ещё двое остались в коридоре. Полковник остановился в двух шагах, посмотрел на Чтеца сверху вниз. В его взгляде не было ни ненависти, ни торжества. Только усталость человека, который делал это сотни раз.

— Анатолий Книжников, — сказал он ровно. — Именем его сиятельства графа Воронцова вы арестованы за измену роду.

Один из гвардейцев ударил его прикладом в лицо. Чтец упал и поднял голову, криво ухмыльнувшись. Он смотрел только на солдата который его приложил.

— Ваня, — сказал он вкрадчиво — А твоя жена знает, что ты ей изменяешь? Может пойти и рассказать ей, а? Не думаю, что она обрадуется. У вас же такие замечательные детишки.

Ваня отступил на шаг. Его лицо побледнело. Он больше не смотрел на Чтеца — смотрел в пол. Григорий заметил это, но ничего не сказал. Не с руки ему разбираться в семейных дрязгах.

Тяжелый армейский ботинок прилетает Чтецу в лицо. Глава гвардии Воронцовых не будет играть в игры псионика.

— Не слушайте его, — строго сказал Григорий — Ему не долго осталось.

Обличенный гвардеец расслабился, но теперь с подозрением смотрел на Чтеца. Псионик перестал улыбаться. Впервые за всё время. Все его надежды были порушены, ему ничего не остается кроме как наорать на виновника своего позора.

— Ты знал? И он знал? — его голос дрожит, он только сейчас начал осознавать свою настоящую роль. — Я снова стал пешкой в его игре? Как? Откуда вы узнали? — срывается он на крик.

— Встань. — сухо, сказал бывший военный.

Чтец не двинулся.

— Он ведь знал всё с самого начала, да? — повторяет ошарашенный маг — Каждое моё слово, каждый мой звонок. Он просто ждал. — Он посмотрел на свои руки. — А я думал, что умнее. Думал, что пешка может стать ферзём.

— Ты не пешка, — сказал Григорий, и в его голосе впервые появилось что-то похожее на эмоцию, презрение. — Пешка может стать кем угодно. А ты был простым дураком.

Он кивнул гвардейцам. Те шагнули вперёд, подняли Чтеца с пола без лишних церемоний. Один заломил руки, второй защёлкнул на запястьях холодные кандалы. Чтец не сопротивлялся. Только поморщился, когда металл сомкнулся на коже.

— Куда? — спросил он, когда его повели к двери.

Григорий не ответил. Он смотрел, как Чтеца выводят в коридор, и думал о том, что этот человек только что подписал себе приговор. Не смертный. Хуже. Граф умел быть изобретательным.

Перед тем как скрыться за поворотом Чтец обернулся. Нашёл Ваню взглядом. Улыбнулся. И вышел.

Когда шаги стихли, полковник подошёл к столу, в ящике которого лежал тот самый чёрный аппарат. Он выломал ящик одной рукой, взял его, повертел в руках. Потом сунул в карман. Такие аппараты он видел десятки раз.

Ещё одно доказательство. Ещё одна нить, которая приведёт к Песковым.

Он вышел, закрыл дверь и направился к своей комнате. Граф пока занят. Вечером он всё доложит. А пока — пусть предатель посидит в тишине и подумает о том, что он сделал.

Глава 6

Мы с Никитой как раз подходили к кабинету графа, и я чувствовал, как внутри нарастает странное спокойствие. Не то чтобы я не волновался — волновался, ещё как. Но это было профессиональное волнение перед важной работой. Как перед выходом в новый мир. СИМА молчала, но я знал, что она там, в глубине источника, копит силы. Сегодняшний тест должен был стать для неё кормом. Или для меня — смертью. Сомневаюсь что граф будет терпеть неудачу за неудачей. И тратить на меня ресурсы сверх меры.

— Ты чего такой задумчивый? — спросил Никита, замедляя шаг, чтобы идти со мной в ногу. — Отец не кусается. Ну, по крайней мере, не сразу.

Усмехнулся и съязвил, часто так делаю, когда волнуюсь:

— Я просто думаю, сколько раз за последние два дня я слышал фразу «ничего страшного». Обычно после неё случается что-то очень страшное.

Никита хохотнул:

— В нашем мире так и работает. Но ты жив, и это уже победа.

Он хлопнул меня по спине и первым толкнул резную дверь кабинета.

Граф стоял у карты, развернувшись к нам спиной. Услышав шаги, он обернулся — медленно. Нагнетает, однако. На столе перед ним лежал раскрытая папка, там была чья-то фотография, но я не успел разглядеть ее, граф прикрыл ее рукой.

— Роман, — сказал он, не здороваясь, не тратя времени на формальности. — Ты готов?

— Насколько это вообще возможно, ваше сиятельство, — ответил я.

Он скользнул по мне взглядом, задержался на лице на секунду, затем перевёл его на Никиту:

— Ты тоже идёшь. Это будет полезно.

Никита вздрогнул от неожиданности, но тут же выпрямился, стараясь скрыть улыбку:

— Слушаюсь, отец.

Граф жестом указал на дверь, ведущую в глубину кабинета — неприметную, почти сливающуюся со стеной, которую я в прошлый раз не заметил.

— Борис Степанович уже в лаборатории. Мы спускаемся к нему.

— А будет инструктаж по техники безопасности, перед тестом? — спросил я, хотя уже догадывался, какой будет ответ.

— Есть, — отрезал граф, открывая дверь. За ней начиналась винтовая лестница, уходящая вниз, в полумрак. — либо справишься, либо умрешь. – посмотрел он мне в глаза.

— Обнадёживает…

Граф прошел первый. Надо же, не боится открывать мне спину. Или уверен, что я ничего не смогу ему сделать.

Я шагнул следом, чувствуя, как каменные ступени вибрируют под ногами. Никита замыкал шествие — я слышал его ровное дыхание, почти не нарушаемое быстрым шагом. Воздух стал прохладнее, влажнее, с оттенком земли и старого камня. На стенах через каждые несколько шагов горели магические светильники — тусклые, желтоватые, отбрасывающие длинные, колеблющиеся тени.

Длинная лестница закончилась массивной дубовой дверью, окованной железом. Граф толкнул её, и она открылась без звука — видно, часто смазывали.

Лаборатория Бориса Степановича оказалась огромной, сводчатой комнатой, вырубленной прямо в скальном основании поместья. Потолок терялся в темноте, поддерживаемый массивными каменными колоннами, между которыми были натянуты провода и датчики.

В центре, на каменном постаменте, возвышался прибор — в два раза больше вчерашнего, с матовым шаром, внутри которого мерцала густая тьма, пронизанная золотыми искрами.

Борис Степанович суетился вокруг, проверяя контакты. Павел уже сидел за пультом, водил пальцами по светящимся пластинам. Анна Ивановна стояла в стороне, прислонившись к колонне, и следила за нашим приходом с тем же отстранённым вниманием, что и вчера. В руках у неё был небольшой металлический жезл с вращающимся кольцом на конце.

— Ваше сиятельство, — Борис выпрямился, вытирая лоб. — Всё готово. Накопитель заряжен на тысячу двести единиц, стабилизаторы проверены. Если что-то пойдёт не так, я прерву подачу вручную.