Первая Капля

Роман Золотов

Первая Капля

Глава 1

Москва, 2124 год. Купол «Армагеддон»

Шлюз УПП передо мной — серая плита. Ни шва, ни блика, ни движения. Гладкая, как надгробие. Я смотрю на неё и чувствую, как усталость скребёт под рёбрами. Черт бы побрал это место.

Меня зовут Роман Снегирев. Двадцать семь. Шестой уровень допуска. Агент-исследователь «Горизонта» — корпорации, которая давно заменила правительство. Нас осталось девять миллионов. Все — под куполами. Планета мертва. В моей жизни были металл, пластик, синтетическая пища и бесконечные коридоры «Бета-7». Воздух здесь фильтруется по расписанию, пахнет хлоркой и пластиком. На каждом шагу — плакаты: агентам запрещено покидать уровень. А впереди — щель в реальности.

УПП, Устройство Пробоя Пространства, — единственное, что не даёт нам сдохнуть от голода. Может, однажды через него мы выйдем из Куполов. Хотя в спасение давно никто не верит. Агенты знают: добыча оседает в лабораториях, из неё делают оружие. Корпорации нужно чем-то держать жителей в узде.

Принцип прост. Устройство рвёт ткань бытия в одной точке. В разрыв входит один человек. Пока он не вернётся, пробой заблокирован — второго не отправить. Подкрепления нет, связь почти отсутствует. Только ты и то, что ждёт по ту сторону.

За месяц — три провала. Серный мир, где кислород выжигал лёгкие. Голый камень, кишащий полуразложившимися тварями. Пустота — просто пустота; учёные назвали это сбоем, а агента так и не нашли.

Мир 22130 стал четвёртым.

Я шагнул в него два месяца назад по нашему времени — и впервые понял, что значит дышать. Не фильтрованной дрянью, а настоящим воздухом: озон, мокрая земля, гниющие листья. Я стоял на траве. На траве! Живой, зелёной, холодной от росы. Из носа пошла кровь, голова поплыла.

СИМА щёлкнула в затылке:

— «Зафиксирован психоэмоциональный всплеск. Рекомендую стабилизацию. Внимание: окружающая среда содержит неизвестные химические соединения и следы биополя, несовместимые с вашим метаболизмом. Экзо-костюм работает в штатном режиме. Дыхательная смесь — семьдесят восемь процентов совместимости. Рекомендуется продолжать миссию».

СИМА. Симбиотический Искусственный Мысленный Анализатор. Таракашка в черепе, вшитая в подростковом возрасте. Обязательная процедура для всех, кто выходит наружу. По возвращении она докладывает корпорации. Я привык. Мы все привыкли. Плевать, что она шпионит: базы данных, медицина, тактика, боевые модули — без неё я давно был бы трупом.

Я сделал первый шаг.

Леса. Настоящие. Не гидропонные стеллажи, не генетически выровненные плантации, а стволы в несколько обхватов, кора в мху, запах хвои. Откуда я знаю, как пахнет хвоя? Видел образец, который агент сдал в приёмник. Небо — голубое. Облака — белые. Ленивые.

И магия. Я почувствовал её сразу, даже сквозь экзо-костюм. Ток — не в проводах, а в самой материи: в земле, в воздухе, в крови. СИМА тут же отозвалась:

— «Неопознанная энергия. Частота нестабильна. Интенсивность варьируется. Природа неизвестна. Предварительный вывод: данная реальность функционирует на принципах, не совпадающих с фундаментальными законами нашей вселенной. Рекомендация: осторожность».

Спорить я не стал. Я пришёл за образцами.

Магозвери. Так их назвали первые исследователи. Твари выходили из разрывов реальности — порталов. Они не боялись человека. Убивали не из злобы, а по инстинкту. Звери — что с них взять.

За два месяца я добыл тринадцать образцов. Кости, шкуры, кристаллические отложения, куски органов. Каждый раз рисковал шкурой. Каждый раз СИМА сообщала, что шансы выжить падают. Я не слушал.

Я видел, как жидкий металл в пробирках светится в темноте. Как кости сплетаются в узоры, которые не повторит ни один станок. Как кровь вспыхивает от электричества. Если мы научимся это воспроизводить — если принесём домой не только образцы, но и понимание, — может, начнём строить новую Землю. Ха. Святая наивность. Я знал: образцы пустят в оборот, и «непогрешимые» главы будут сидеть у власти ещё крепче.

Я давно бредил побегом из опостылевшего Купола. Этот мир казался ничего. Я поглядывал на УПП. Думал: а если сломать его? Случайно. Скинуть скафандр и уйти на все четыре стороны. Останавливало одно: мир обитаем. Здесь феодализм. Параллельная Россия. Такое государство было в нашем мире ещё до моего рождения.

Я сплюнул, осмотрелся. Анализатор показывал бесхозный кластер, набитый неизвестной энергией. Мы называем такие «Гнёздами».

Гнездо пряталось в пещере, которую я нашёл неделю назад. СИМА окрестила её «Лесной пастью» — вход напоминал раскрытую глотку хищника, поросшую лишайником. Внутри пахло гнилью и чем-то сладким. Слишком сладким.

Я шёл по чреву пещеры два часа. Световой излучатель на плече резал темноту жёстким лучом. Стены не были каменными. Я понял это поздно. Сначала принял их за сталактиты, покрытые мхом. Провёл рукой в перчатке — поверхность пульсировала. Тёплая. Влажная. Мерзкая.

— «СИМА, — позвал я мысленно, — объяснишь?»

— «Структура не соответствует известным геологическим формациям. Обнаружены следы органики. Восемьдесят семь процентов совпадения с клеточной тканью класса Хордовые. Вероятность: пещера является частью живого организма. Повторяю: вы находитесь внутри живого организма. Рекомендую немедленно покинуть зону».

Надо было послушать. Но если я два часа иду по этому «организму» и он меня не заметил, какая разница — ещё десять метров вперёд или бег назад?

В глубине коридора мерцало синее. Такие кристаллы я уже добывал — из тел молодых магозверей, с резонансом. На чёрном рынке они стоили в тысячу раз дороже золота. Принести бы целый кластер — «Горизонт» продлил бы финансирование на годы. И мне было бы чем заняться вместо синтетической дряни под куполом.

Я пошёл вперёд.

Через десять минут СИМА заговорила снова:

— «Аномалия: перистальтические волны в стенках. Организм реагирует на ваше присутствие. Изменение температуры: плюс два градуса за последние триста секунд. Уровень углекислого газа вырос на семнадцать процентов».

— Он дышит? — спросил я вслух. Голос в тишине прозвучал глухо.

— «Да. Организм дышит. И вы находитесь в его пищеварительном тракте».

Я остановился. Луч дрогнул.

— Пищеварительном? Но здесь нет кислоты. Нет ферментов.

— «Ошибка в анализе. Желудочный сок не выделяется. Это не пищеварение в биологическом понимании. Это… — пауза — симбиоз. Организм не переваривает жертв. Он их впитывает. Они становятся его частью. Стенки выделяют не ферменты, а нервную ткань. Объект, вероятно, является коллективным разумом. Или носителем коллективной памяти. Каждое существо, попавшее сюда, стало его продолжением. Рекомендация: немедленное отступление».

Поздно.

Я шагнул — и нога провалилась. Пол, казавшийся твёрдым, оказался ложной плёнкой. Под ней зияла пустота. Я рухнул вниз, не успев ни сгруппироваться, ни закричать.

Излучатель ударился о стену и погас.

Темнота. Не абсолютная — стены сочились слабым мёртво-зелёным светом. Гладкие, влажные, покрытые слизью. Я попытался встать и едва не заорал. Лодыжка. Вывих, а может, перелом.

— «СИМА! — рявкнул я мысленно. — Ситуация!»

— «Вы находитесь в центральной полости организма. Структура стенок — мышечная. Обнаружены нервные узлы. Организм осознаёт ваше присутствие. Вызываю экстренную эвакуацию».

— Не поможет. Я не могу подняться.

«Активирую режим Тревожный маяк. УПП уловит сигнал и откроет пробой в обратную сторону. Но вам нужно добраться до точки входа».

Я оглянулся. Точка входа — там, где я провалился. Пять метров над головой. Стены гладкие, без единой зацепки.

— Чёрт. Чёрт, СИМА, у нас проблема.

Я попытался сосредоточиться. Дышать. Вспомнить инструкции. И тут понял: стены двигаются. Медленно. Почти незаметно. Пульсируют с интервалом в две секунды. У организма было сердце. Или несколько. Чёрт его разберёт.

В пульсе я уловил ещё что-то. Вибрацию. Звук. Голос? Нет. Не слово. Мысль — чужая, бесконечно далёкая от человеческого. Она прошла сквозь меня холодной волной.

— Пошёл нахер из моей головы, — прорычал я сквозь боль.

Чужая мысль исчезла. СИМА зафиксировала скачок мозговой активности.

— «Обнаружено вмешательство в кору. Внешний сигнал. Источник — стены. Организм пытается установить контакт. Рекомендация: заблокировать восприятие».

— Бессмысленно, — выдохнул я. — Слишком поздно.

Стены начали сжиматься.

Не быстро. Но достаточно, чтобы понять: скоро меня раздавит. Они обхватили тело, скафандр, руки. Я попытался выставить вперёд репульсор. Забавно: что сделает тридцатисантиметровый луч плазмы с тварью размером с высотку? СИМА заорала:

— «Критическое давление! Целостность экзо-костюма под угрозой! Фильтры загрязнены! Я теряю контроль над вашими жизненными показателями, Роман!»

Боль пришла не сразу. Сначала — давление. Всеобъемлющее, тупое, будто на грудь положили гору. Скафандр трещал. Лопались сварные швы на бронежилете, пластины экзоскелета вминались в рёбра. СИМА захлёбывалась предупреждениями, но я уже не разбирал слов — только красный пунктир перед глазами: критическая нагрузка, критическая нагрузка, смерть через…

А потом что-то лопнуло.

Не в скафандре. Во мне.

В грудной клетке, там, где я никогда не чувствовал ничего, кроме ровного стука сердца, образовалась пустота. В неё хлынул свет. Жар. Огненная река, которая не жгла, а переписывала каждую клетку, каждый нерв, каждый участок мозга. Боль была такой, что я не мог закричать. Мышцы свело. Руки в перчатках светились изнутри — вены проступили ярко-синим, будто по ним бежало жидкое электричество.

СИМА издала последний, отчаянный писк:

— «Неопознанная… аномалия… нестабилен… перегрузка… я теряю…»

Вспышка.

Белая. Абсолютная. Она выжгла всё — зрение, слух, сознание. Я перестал чувствовать тело. Перестал чувствовать себя. Осталась волна, которая разошлась от груди во все стороны, ударила в стены пещеры, в тварь, что держала меня, и погасла.

Последнее, что я запомнил, — собственные слова, сказанные сквозь завесу сознания:

— Дерьмо…

***

Отряд двигался по лесу вязкой цепочкой — десять всадников, растянувшихся на полсотни метров. Впереди — Григорий Алексеевич, бывший полковник, а ныне учитель и телохранитель наследника. За ним, чуть правее, чтобы быть под рукой, — Никита Воронцов. Девятнадцать лет. Серебро и чёрная форма. Глаза горят, ладонь то и дело ложится на рукоять меча. Личный родовой клинок ему передал отец перед охотой. Остальные восемь — обветренные, молчаливые мужики в поношенной форме, повидавшей не один десяток зачисток. За спинами — автоматы, новейшая модель, резко чужая на фоне их вида.

Охота шла четвёртый час. Лес темнел, густел, и даже лошади начали дёргать ушами.

Никита не выдержал первым:

— Григорий Алексеевич, вы меня за нос водите? Где каврагон? Отец сказал, здесь есть гнездо, а я вижу грибы и старые пни. — Он дёрнул поводья. — Может, вы просто не хотите, чтобы я его добыл? Думаете, не справлюсь?

Григорий осадил лошадь, повернулся в седле. Посмотрел на воспитанника с той смесью усталости и терпения, какая бывает у наставников, переживших своих учеников.

— Никита Сергеевич, каврагон — не заяц. Он выходит ночью, когда мана в воздухе густеет. Мы идём к логову, чтобы застать его спящим. Это тактика, а не прихоть. Вы хотите трофей или самоубийство?

— Я хочу дело, — упрямо сказал Никита. — Четвёртый год режу учебные манекены и сражаюсь с вашими иллюзиями. Мне нужно настоящее сражение. Тем более я поднялся до верхнего уровня послушника.

— Настоящее, — хмыкнул Григорий, — вываливается в спину из аномалий, и оно не ждёт, пока вы поправите форму. — Он открыл рот, чтобы продолжить, но вдруг лицо перекосило.

Он замер. Рука с серебряным протезом взметнулась вверх — приказ остановиться. На кончиках пальцев-наконечников вспыхнули синие искры. Лошадь захрапела и попятилась.

— Григорий Алексеевич? — Никита нахмурился. — Что такое? Вы побледнели…

Учитель не ответил. Он смотрел туда, где лес сгущался в тёмную стену, за которой начиналась аномальная зона. Глаза расширились. Ноздри раздулись, как у зверя, чующего кровь.

— Там, — выдохнул он. — Всплеск. Невероятной силы. Я никогда не чувствовал ничего подобного. Это не человек. Это… — Он запнулся. — Это невероятно.

Сзади подъехал командир отряда — здоровенный детина с нашивкой старшего офицера дворянской гвардии Воронцовых, щетина, кривой шрам через пол-лица. Кузьма. Он сплюнул, оглядел учителя с подозрением.

— Полковник, вы уверены? — В голосе уважение мешалось с недоверием. — Мы по вашему слову четвёртый час плутаем. Неужто и впрямь что-то есть, или показалось? Говаривают, мана в лесу густая, могут и нервы сдать.

Григорий резко обернулся. Его взгляд не предвещал Кузьме ничего хорошего.

— Кузьма, я сорок лет валялся в грязи перед аномалиями. Если я говорю «всплеск», значит, там такой выброс, что у твоего коня яйца втянутся. Не спорь. Строй отряд, мы идём туда.

— Во-первых, — Кузьма не двинулся, — наследник идёт с нами. Его батюшка меня со свету сживёт, если я привезу его в логово невесть чего. Во-вторых, мы не знаем, что это. Может, блуждающий портал открылся. Может, магистр какой с катушек слетел. Может, сам Магистр там свои яйца оставил, — распылялся вояка. — А мы тут без связи, без подкрепления. Не по уставу.

— Ты мне уставом в аномалии тыкать вздумал? — повысил голос Григорий. — Там что-то такое, что мы не можем проигнорировать. Это не просто зверь. Это событие. Если я ошибаюсь — отвечу перед графом. Если прав — мы можем потерять информацию, которая стоит больше любого каврагона. Стройся, я сказал!

Кузьма переглянулся с гвардейцами. Те молчали, но в сёдлах сидели напряжённо. Старший вздохнул, сплюнул ещё раз и махнул рукой:

— Делайте, как полковник велит. Но Никита Сергеевич поедет за мной и за ним. Если что — я вас в седле свяжу и вывезу. Это не обсуждается.

Никита возмущённо дёрнулся:

— Я не ребёнок! Я сам решаю, куда мне…

— Никита Сергеевич, — перебил Григорий, не повышая голоса, но с такой сталью, что молодой аристократ прикусил язык, — вы поедете со мной. Будете смотреть и запоминать. Вперёд не полезете. Если я скажу «назад» — развернётесь без слов. Это условие, без которого я не возьму вас с собой. Договорились?

Никита сжал челюсти, желваки заходили, но он кивнул. Григорий не блефовал.

Отряд сорвался в галоп.

Через сорок минут, когда они вылетели на поляну перед пещерой, даже бывалые гвардейцы придержали коней и присвистнули. Вход, который Григорий видел полгода назад, исчез. Вместо него зияла воронка — круглая, метра три в диаметре, уходящая вертикально вниз. Края покрывала стеклянистая корка, будто землю спалили невероятным жаром. Ветки окрестных деревьев обломаны на высоте трёх человеческих ростов. Воздух пах озоном и горелым мясом.

Кузьма присвистнул:

— Чтоб меня… это не магия. Это чертовщина. Полковник, вы уверены, что мы не в зоне поражения?

— Не знаю, — честно ответил Григорий. Он спешился, подошёл к краю, взглянул вниз. — Ни черта не видно. — Рука вспыхнула пламенем, огонь отправился в темноту. — Внизу что-то есть. Вижу останки. И… тело. Человеческое.

— Какое тело? — Никита уже был рядом, пытаясь заглянуть через плечо учителя. — Откуда здесь человек? Гнездо каврагонов в пяти километрах от деревень.

— Не знаю, — повторил Григорий. — Но мы спускаемся.

— Полковник, — Кузьма спрыгнул на землю и подошёл вплотную, — я понимаю, вы здесь главный по магии. Но по безопасности — я. Не пущу я наследника в эту дыру. Вы не знаете, что там. Вдруг портал? Или ещё один каврагон? Вы сами сказали: всплеск нечеловеческой силы. Что, если он ещё жив?

— Кузьма, — Григорий повернулся к нему, — я не могу оставить тело без осмотра. Это может быть источником информации. Если там опасно — я пойду первый. Никита останется наверху с тобой. Идёт?

— Нет, — упрямо сказал Никита. — Я иду с вами. Буду стоять за вашей спиной и смотреть. Я уже дал слово, что не полезу. Если я буду прятаться от всего на свете, то останусь мальчиком на побегушках и не смогу вести за собой род.

Григорий и Кузьма переглянулись. В глазах десятника — ярость. В глазах учителя — усталое согласие.

— Ты отвечаешь, — Кузьма ткнул пальцем в грудь Григория. — Головой. Если с ним что случится я лично доложу графу, что ты его в петлю завёл.

— Хорошо, — Григорий коротко кивнул. — Снаряжайте верёвки. Я спускаюсь первым. За мной — двое. Потом Никита, соблюдая дистанцию. Остальные наверху, держите периметр. Если я крикну «вверх» — тащите нас без остановки. Ясно?

Гвардейцы заворчали, но принялись крепить верёвки к сёдлам. Спуск занял больше времени, чем ожидалось: почти двести метров по вертикальной шахте со скользкими, влажными стенами, которые казались живыми. Или когда-то были живыми.

Никита спускался за гвардейцами, сжимая верёвку так, что побелели костяшки. Воздух теплел, в нём смешались сладость и гниль. Он старался не дышать глубоко.

Наконец ноги коснулись дна.

Пещера походила на перевёрнутый желудок. Стены — бугристые, серо-розовые, кое-где лопнувшие; из щелей сочилась мутная жидкость. В центре горой лежала часть скелета монстра.

Никита ахнул и отшатнулся, ударившись спиной о стену и заляпавшись в остатках твари.

Каврагон-матриарх. Он знал его по учебникам, но никогда не видел мёртвым. Чудовище размером с дом — спираль из десятков позвонков, сотканных в единый хребет, который заканчивался черепом-чашечкой. Череп расколот вдоль. Внутри — пусто. Кристаллы, которые должны были светиться бирюзовым, лежали вокруг серыми обломками.

— Кто… — прошептал Никита. — Кто смог его убить? Это же матриарх! Он больше любого каврагона, что я видел!

Григорий не ответил. Он шёл к углу пещеры, где среди обломков костей и слизи лежал человеческий силуэт. Опустился на колени, перевернул тело на спину.

В лицо ему уставился шлем — серебристый, с треснувшим забралом. Из-под щели виднелась бледная кожа, тонкие губы, закрытые глаза. Костюм разорван, экзоскелет вдавлен, но тело казалось целым. Грудь поднималась. Слабо. Почти неразличимо.

— Он жив, — тихо сказал Григорий. И тут же, себе под нос: — И… боже мой… у него только что пробудился источник. — Мана выгорела дотла. Он пустой, будто потратил всё на формирование. Но я не слышал ни об одном роде, где пробуждение давало такой выброс.

Никита подошёл ближе, нагнулся, рассматривая шлем:

— У него нет герба. Нет нашивок. Григорий Алексеевич, это простолюдин?

— Не знаю. — Учитель коснулся рукава костюма. Металл был горячим от остаточной магии. — Но одет он лучше любого простолюдина. И экипировка… такой я не видел. Ни руны, ни артефактного плетения. Металл, стекло и какие-то механизмы. — Он покачал головой. — Не похоже ни на нашу форму, ни на заграничную. У англичан есть механические отряды, но технологии другие. А это… иное.

— Может, беглый каторжник? Или учёный, который сбежал от своих? — предположил Никита.

— Каторжник в костюме, который стоит целое состояние? И с потенциалом стать магом? Нет. — Григорий поднял глаза на воспитанника. — Его одежда, снаряжение — не наше. Может, заграничный экспериментальный отряд. Может, разведчик. Но в одиночку убить матриарха? — Он покачал головой. — Для чего разведчику так шуметь?

Сзади раздался голос молодого гвардейца с нашивкой младшего сержанта:

— Господин полковник, тут кое-что ещё. — Он стоял у стены, держа плоский серебристый прямоугольник с треснувшим тёмным стеклом. — Валяется. И ещё кусок металла с непонятными значками.

Григорий резко поднялся, подошёл, взял пластину. Маленькая, прозрачная, с едва заметными прожилками, мигающая тёплым светом.

— Что это? — нахмурился Никита. — Может, этот парень — артефактор?

— Сомневаюсь. Обычно артефакторы не могут выдать выброс маны такой силы. — Григорий сжал пластину в кулаке. — Собирайте всё, что при нём: костюм, обломки, любые предметы. Всё до крошки. Осторожно: если что-то искрит — не трогайте руками, накиньте плащ.

— А оружие? — спросил сержант. — Я ничего не вижу. Ни меча, ни пистолета. Как он защищался?

— Не знаю, — честно ответил Григорий. — Может, оружие выпало. Может, он использовал что-то, что мы не ищем. — Он кивнул на тело. — Поднимаем наверх. Осторожно, голову держите — он в коме, ещё не очнулся. И запомните: пока я не доложу графу — ни слова никому. Ни Коллегии Магии, ни соседям, ни жёнам. Ясно?

Гвардейцы переглянулись, но кивнули. Если Григорий Алексеевич сказал «молчать», значит, так надо.

Через час Романа Снегирева подняли на поверхность, уложили на носилки из плащ-палаток, притороченных к двум лошадям. Кузьма стоял рядом, хмурился, поглаживал ствол автомата. Подошёл к носилкам, склонился над лицом незнакомца.

— Одёжка странная, — сказал он. — Но башка, сдаётся мне, наша. Мне вот что интересно: если он простой, откуда такой костюм? Не магазинный товар. Не армейский. Где взял?

— В том-то и вопрос, Кузьма, — ответил Григорий, садясь на коня. — В том-то и вопрос.

— А вдруг шпион? — не унимался молодой сержант. — Из иностранных держав? Я слышал, китайцы вовсю делают маго-големов, а англичане… у них там всякое.

— Шпион, — хмыкнул Григорий, — который убивает матриарха в одиночку и ломает всю экипировку? Слишком дорого. Слишком шумно. — Он повернулся к отряду. — Двигаемся к поместью. Граф должен это видеть.

Никита ехал рядом с носилками, не сводя глаз с лица незнакомца. Он пытался представить, что почувствует этот человек, когда очнётся. Незнакомые лица, незнакомая одежда. Или он знает, где оказался? А может он ждал этого?

— Как думаете, он проснётся? — тихо спросил Никита у учителя.

— Да, — ответил тот. — Он выжил. Источник пуст, но не повреждён. День-два — и он откроет глаза. — Григорий помолчал. — Вот только кто откроет глаза — этого я не знаю. Может, обычный парень, испуганный и растерянный. Может, убийца, который уничтожил каврагона.

— Что будем с ним делать?

— Чёрт его знает, — честно признался полковник. — Его сиятельство решит. — и почти неслышно добавил — Может меня даже не убьют за самоуправство.

Отряд двинулся через лес, к поместью. Лошади шли шагом, чтобы не трясти носилки. Сзади осталось гнездо каврагона, мёртвый матриарх и воронка, оставшаяся после всплеска магической силы.

Глава 2

Сознание возвращалось медленно. Сначала — пустота. Потом звук. Где-то далеко, словно сквозь вату, я слышал чьё-то дыхание.

Я попытался открыть глаза. Давалось мне это нелегко. Проваливался обратно дважды, прежде чем смог приподнять ресницы.

Первое, что увидел, — свет. Тусклый, жёлтый. Затем потолок из незнакомого зернистого материала. Без щелей и проводов. Как здесь вообще строят?

Я повернул голову. Шея затекла, позвонки хрустнули. Лежу на спине, на чём-то мягком. Обычная кровать, простыни, подушка. Принюхиваюсь — ткань пахнет травами и мылом. Чистое — и на том спасибо.

Комната маленькая — три шага в длину. Стены из того же материала, что и потолок. Ни окон, ни экранов, ни кнопок. В углу — деревянный столик, на нём таз с водой и кусок ткани. Над столиком — полка с пузырьками. Очень непривычно находиться в подобном месте.

Где СИМА?

Мысленно позвал её. Но в ответ — только абсолютная тишина. Ни отклика, ни импульса, ни знакомого ощущения в затылке. Только пустота и тупая, вязкая боль.

— СИМА? — прошептал я вслух. Голос хриплый, чужой.

И тут я понял, что на мне нет скафандра.

Рывком сел — точнее, попытался. Руки подкосились, я рухнул обратно, застонав от резкой боли в груди. Посмотрел вниз: длинная белая ночнушка, грубоватая, льняная. Ни датчиков, ни нашивок. Только я, тонкая ткань и голое тело под ней.

Где мой костюм? Где мои вещи?

Упёрся ладонями в матрас, поднялся. Комната перестала плыть. И тогда я заметил, что не один.

В углу, у столика, стояла девушка. Маленькая, почти подросток, в тёмном платье и белом переднике. Рыжие волосы собраны в тугой пучок. Глаза раскрыты широко. Она смотрела на меня так, будто я должен был лежать неподвижно, и моё движение нарушило её концентрацию. В руках — керамический кувшин с синими цветами.

— Эй, — сказал хрипло. — Где я?

Девушка вздрогнула. Кувшин звякнул о столик, вода разлилась. Она попятилась, врезалась спиной в стену, издала сдавленный писк.

— «Мило», — подумал я.

— Тише, — выдавил из себя, поднимая руку и показывая, что не причиню вреда. — Я просто хочу спросить…

Она не дала договорить. Развернулась и выбежала вон — дверь, сливавшаяся со стеной, распахнулась и захлопнулась. Шаги зазвенели по камню и затихли.

Я остался один.