Первая Капля

— Нечего, — согласился я. — Поэтому я и не хочу возвращаться.

Он резко подался вперёд, и давление в груди стало почти физическим — источник сжался так, что я на секунду перестал дышать. Глаза графа потемнели.

— Почему ты так уверен, что я позволю тебе остаться? — спросил он тихо. — Ты — чужак, без рода, без рекомендаций, с непонятным источником и сгоревшей экипировкой, которой нет ни у одной из стран. Почему ты должен быть мне полезен? Почему я не должен тебя убить или сдать Палате?

Вопрос был грубым, почти оскорбительным. Проверка на смирение и самооценку. Если я начну оправдываться или заискивать — он меня сломает. Если отвечу дерзко — могут убить. Надо говорить ровно, фактами.

Я выдержал его взгляд, хотя внутри всё сжалось от давления мага. Источник почти перестал пульсировать — как будто граф буквально взял его в кулак. Грудь сдавило, дыхание стало поверхностным, но я заставил себя не отводить глаз.

— Потому что я МОГУ быть вам полезен, верно? — сказал я, и уголки губ сами собой дрогнули в ироничной усмешке. — Я слышал, как слуги шептались, пока я шёл по галерее. Говорят, я убил тварь, которая планировала меня сожрать. В одиночку. Без оружия, без магии — во всяком случае, без осознанной магии. Это значит, что я на что-то способен. Это значит, что у меня есть потенциал.

Я сделал паузу, чувствуя, как давление в груди чуть ослабло — граф слушал, не перебивая. Я продолжил, уже спокойнее, но твёрже:

— Помимо этого, у меня есть боевая и физическая подготовка агента-исследователя. Я умею обращаться с оружием, которого, конечно, нет в вашем мире, но я быстро переучусь на ваше. Я умею читать карты, анализировать обстановку, выживать в незнакомых средах. Я делал это в мирах, где воздух был ядом, а гравитация — в два раза тяжелее земной. Ваш лес — для меня парк отдыха.

— Этот «парк отдыха» чуть тебя не прикончил, — резонно замечал он, поднимая бровь в ироничном жесте.

Я чуть наклонил голову, встречаясь с ним взглядом:

— Но всё же не убил, — уточнил я.

— И ещё одно, ваше сиятельство. Я не боюсь смерти. Но я боюсь бесполезности. Если вы дадите мне шанс, я докажу, что я не обуза, а актив. А если нет… — я развёл руками, — …то вы просто потеряете ценный ресурс, который сам пришёл к вам в руки. Это было бы глупо, не находите?

Тишина. Тягучая, вязкая. Давление в груди не отпускало, но и не усиливалось — граф словно взвешивал мои слова, проверяя их на искренность. Я чувствовал, как его внимание проходит по мне, как щупальца, ощупывая каждый нерв. Но я держал внутренний щит — тот, что выстроил за годы работы в Куполе: позволить видеть факты, но скрывать страх.

Граф чуть приподнял бровь — впервые за весь разговор. Его губы почти незаметно дрогнули. Не улыбка — скорее тень интереса.

— Смелый, — сказал он наконец. — Или глупый. Покажет время.

Давление в груди резко отпустило — источник вздохнул свободно, разливая по телу приятное тепло. Граф откинулся на спинку кресла, и я почувствовал, что первая часть проверки окончена.

— Хорошо, — сказал он, и в голосе появилась едва уловимая нотка уважения. — Ты не дрожишь и не лебезишь. Это уже отличает тебя от девяноста процентов людей, которых я допрашивал.

Он поднялся из-за стола, прошёлся к карте и, не оборачиваясь, бросил:

— Ты убил матриарха. Это факт. Твой источник пуст — тоже факт. Но то, что ты выжил, говорит о том, что внутри тебя есть сила, которую ты ещё не осознаёшь. Если мои маги подтвердят, что он восстановим… — он повернулся ко мне, и в его чёрных глазах мелькнул холодный расчёт, — …я возьму тебя под своё покровительство.

Я почувствовал, как внутри что-то ёкнуло от предвкушения.

— А если нет? — решил всё же уточнить.

Граф усмехнулся — коротко, без тепла:

— Если нет — ты останешься гостем, правда не моим, а дознавателей Палаты. Но я сомневаюсь, что это понадобится. Фёдор сказал, что твой источник — чистый, как родник. И глубокий. Я таких не видел. Он тоже.

Граф подошёл к столу и положил ладони на столешницу:

— Завтра утром ты начнёшь. Экзаменаторы придут через пару часов. А сейчас — иди. Ешь, отдыхай. Тебе понадобятся силы. Женя проводит тебя в твои новые покои. Больше нет смысла занимать лазарет.

Я поднялся, чувствуя, как мышцы всё ещё напряжены, но внутри — странное спокойствие. Я сделал шаг к двери, но остановился и обернулся:

— Ваше сиятельство, — сказал я, — спасибо за шанс.

Граф кивнул, и на этот раз в его взгляде не было угрозы — только холодное любопытство.

— Посмотрим, — сказал он. — Ты мне интересен, Роман. Не разочаруй.

Я вышел. И только в коридоре позволил себе выдохнуть — шумно, на всю грудь. Моя ладонь, сжимавшая ручку двери, мелко дрожала. Источник пульсировал ровно и тепло, освободившись от давления.

Я усмехнулся своим мыслям. В Куполе нас учили: любой допрос — это игра. И сейчас я выиграл первый раунд. Не потому что был сильнее, а потому что не дрогнул. Граф это оценил.

Но расслабляться рано. Он дал мне шанс — и теперь я должен его отработать. Иначе он просто отыграет назад. С его властью это плевое дело.

Я шёл за слугой, чувствуя, как внутри, под слоем усталости, закипает странное, почти забытое чувство. Азарт. Впервые за долгие годы мне действительно интересно, что будет завтра.

Лакей вёл меня по галерее. Я запоминал повороты, двери, окна — привычка. Но мыслями был далеко отсюда.

— Он сказал «экзаменаторы». Кто они? Что будут проверять? И как, чёрт возьми, работает этот источник?

— Но ты уже многое сделал, Рома. Ты сбежал из Купола. Ты в мире, где есть магия. Где есть небо. Где ты можешь быть собой. Теперь нужно не облажаться.

В затылке кольнуло. СИМА.

Мысленно спросил:

— «Ты здесь? Ты слышишь меня?»

Тёплое покалывание разлилось по позвоночнику. Ответа не было… Опять.

Я усмехнулся про себя и шагнул за лакеем в восточное крыло. Значит, надо больше времени.

Я вошёл в комнату и первым делом остановился у порога, давая себе время осмотреться. Привычка. За годы работы в Куполе я выработал рефлекс: никогда не входи в незнакомое помещение, не оценив его.

Комната была просторной, светлой, с высоким арочным окном, выходящим в сад. Широкая кровать под балдахином, массивный письменный стол у окна, шкаф из тёмного дерева, пара кресел. На стенах — обои с приглушённым узором, несколько картин в тяжёлых рамах. Потухший камин.

Красиво. Дорого. Но красиво не значит безопасно.

Я сделал шаг вперёд, и только когда дверь за лакеем закрылась, позволил себе расслабить плечи. Сделал ещё шаг, останавливаясь у стола.

Первое — окна. Выходят в сад. Стекло толстое, но не бронированное. На первом этаже — можно выбить или разбить, если под рукой будет что-то тяжёлое. Замок на двери — простая щеколда. Спинка кровати деревянная, тяжёлая — может быть использована как укрытие.

Я прошёлся по комнате, касаясь пальцами стен, прислушиваясь. В Куполе нас учили находить жучки — микрофоны, камеры, датчики. Всё же агенты не только в другие миры суются, но ещё и в другие Купола, с разведкой или ликвидацией. Здесь я не знал, как работает магия, но люди оставались людьми. Если они хотели слушать, они находили способ. Пора начинать осмотр апартаментов.

Камин. Слева — слышен лёгкий гул. Возможно, дымоход соединяется с соседней комнатой. Идеальное место для акустического канала.

Я наклонился и заглянул в каминную решётку. Пахло сухой известью. На внутренней стенке, с правой стороны — небольшое сквозное отверстие, замаскированное сажей.

Закладка. Микрофон? Или магический аналог. Не трогаю — пусть думают, что я не заметил.

Я выпрямился и прошёл к окну. На подоконнике стояла ваза с сухими цветами. Легко сдвигается, но на нижней стороне подставки — крошечный след от чьего-то пальца. Свежий.

Второй. Кто-то проверял её сегодня. Камера или артефакт. Или просто любопытный слуга. Но я не буду её трогать.

Я отошёл от окна и сел в кресло у камина. Спинка жёсткая, но удобная. Я сложил руки на коленях и закрыл глаза на мгновение, проверяя комнату на слух.

Тишина. Никакого жужжания, никаких механических звуков. Но это ничего не значит. Магия может быть бесшумной. Раздражает, когда чего-то не понимаешь, а это «чего-то» должно стать частью твоей повседневной жизни.

Я сделал глубокий вдох и позволил себе выдохнуть.

Хорошо. Жучки есть — два точно, возможно, другие замаскированы лучше. Но мне не нужно знать их количество, достаточно понимания, что они есть. Я их не трогаю. Буду говорить и двигаться так, будто я их не вижу. Это даст мне преимущество — если они думают, что я не знаю, они скажут больше, чем должны.

Пару часов я сидел у окна, глядя, как солнце садится за сад, и размышляя о будущем. Пока все перспективы туманны. Сменить одного работодателя на другого то, конечно, можно, но хотелось бы, конечно, быть свободным, хотя бы и с обязательствами. Внезапно в дверь постучали — настойчиво. Слуги так не стучат.

— Войдите, — сказал я, не оборачиваясь.

Дверь открылась, и в комнату шагнул молодой человек. Лет восемнадцати-девятнадцати, светлые волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Светло-серые глаза — умные, цепкие, с лёгким любопытством. На нём был строгий тёмно-синий мундир с серебряными пуговицами, но без знаков отличия, хотя ткань выглядела дорогой. Он задержался на пороге на мгновение, оглядел комнату, меня, и только потом шагнул внутрь, прикрыв за собой дверь.

— Здравствуйте, — сказал он, протягивая руку. Рукопожатие — твёрдое, уверенное, но без излишнего напора. — Меня зовут Никита. Можно просто по имени.

Я пожал его руку. Взгляд прямой, спина прямая — он явно не слуга и не крестьянин. Но спрашивать напрямую я не стал.

— Роман, — ответил я. — Приятно познакомиться.

Он улыбнулся открыто, без тени напряжения, и опустился в кресло напротив, чуть откинувшись на спинку — жест человека, который чувствует себя здесь как дома.

— Я слышал, вы сегодня пережили много впечатлений, — сказал он с живым интересом. — Не каждый день у нас в поместье появляются гости, которые могут похвастаться знакомством с каврагоном. Да ещё в таком близком формате.

Я чуть улыбнулся:

— Знакомство было коротким, но запоминающимся. — «Для него», — проносится в моей голове. — Честно говоря, я не помню почти ничего.

— Фёдор Ильич говорил, что это нормально после пробуждения дара, — кивнул Никита. — Организм блокирует воспоминания, чтобы не повредить психику. Но вы живы, и это главное.

Он помолчал, рассматривая меня с любопытством, но без навязчивости.

— Мои люди нашли вас в лесу, — сказал он, и в его голосе мелькнула лёгкая гордость. — Я был с отрядом. Мы охотились на каврагона — обычного, конечно, не матриарха. Но нашли вместо этого… вас в останках этого самого матриарха.

— Тогда я должен вас поблагодарить, — сказал я ровно. — Если бы не ваши люди, меня бы здесь не было.

Он отмахнулся:

— Я только смотрел. Всё сделал Григорий Алексеевич — он у нас мастер по аномалиям. И Кузьма, десятник. А я, если честно, в тот момент просто стоял за их спинами и размышлял, что вы можете оказаться — какой-то новой тварью, которая сейчас выскочит и сожрёт нас всех.

Он усмехнулся — без стеснения, с лёгкой иронией над собой. Это располагало.

— Страх — это нормально, — сказал я. — Тот, кто не боится, просто не понимает опасности.

Никита наклонил голову, с интересом глядя на меня:

— Вы так говорите, как будто сами проверили это не раз.

— Приходилось, — коротко ответил я.

Он не стал давить, просто кивнул, принимая мою сдержанность. Вместо этого он перевёл взгляд на сад за окном, где уже зажигались первые вечерние огни.

— Вы, наверное, заметили, что у нас здесь не всё так просто, — сказал он, не глядя на меня. — Магия, аномалии, твари из порталов… Отец говорит, что мы живём в опасное время, и каждый день — как проверка на прочность.

— Ваш отец мудрый человек, — заметил я.

Никита повернул голову, и на его губах появилась лёгкая, почти незаметная улыбка:

— Да, это так. Он многому меня учит. Иногда — слишком многому, но я понимаю, что это необходимо.

Он не назвал титул отца, не сказал «граф», но по тому, как он произнёс «он», по уважению в голосе, я понял: этот человек здесь главный. И Никита — его сын. Прямое подтверждение не требовалось.

— Вы долго здесь живёте? — спросил я, делая вид, что не догадался.

— Всю жизнь, — ответил он просто. — Я здесь родился и вырос. Знаю каждый уголок поместья, каждый лес и каждую тропу. Если вам понадобится помощь с ориентированием или кто-то из слуг начнёт докучать лишними вопросами — обращайтесь ко мне. Я могу быть полезен.

— Спасибо, — сказал я искренне.

Он поднялся и подошёл к окну, глядя в темнеющий сад. Его поза оставалась расслабленной, но я чувствовал: он думает о чём-то серьёзном.

— Скажите, Роман, — произнёс он, не оборачиваясь, — вы действительно не помните, как убили матриарха? Или просто не хотите рассказывать?

Прямой вопрос, но без нажима. Просто любопытство.

— Я не помню, — честно ответил я. — Всё, что было до того, как я очнулся в этой комнате, — как будто чужой сон. Я знаю только то, что мне рассказали.

— Странно, — задумчиво сказал он. — Обычно после пробуждения дара остаются хотя бы вспышки. Эмоции, ощущения. А у вас — полная пустота. — Он повернулся ко мне, и в его взгляде мелькнула тень беспокойства. — Вы уверены, что вы вообще человек?

Я невольно улыбнулся — впервые за день.

— Насколько я себя помню — да. Хотя в последнее время я и сам начинаю сомневаться.

Никита рассмеялся — искренне, по-мальчишески:

— Вы мне нравитесь, Роман. У вас есть чувство юмора. Это редкость в нашем поместье.

Он подошёл к двери, но у порога обернулся:

— Если завтра решите прогуляться — я покажу вам места, куда не стоит совать нос. И заодно расскажу, кто из слуг просто болтлив, а кто — специально слушает за дверями. Это полезно знать, когда живёшь в большом доме.

— Договорились, — сказал я.

Он улыбнулся, кивнул и вышел, прикрыв дверь.

Я остался один, глядя на закрытую дверь. Молодой, умный, уверенный — и при этом не лезет в душу. Он явно знает больше, чем говорит, но оставляет пространство для манёвра. Чувствуется — будущий глава рода.

И, что важнее, он не смотрит на меня как на чужого. Не презирает. Не боится. Просто… общается. Как с равным.

Странно.

Я усмехнулся.

— «Расслабляешься, Рома. Не забывай — ты всё ещё в клетке. Пусть и золотой».

Но где-то глубоко внутри теплилось другое чувство. Что-то, чего я давно не испытывал. Он мне понравился. Может, мы сможем подружиться. Если я выживу, конечно.

***

В маленькой комнате без окон Анатолий Книжников, или, как его называют в гвардии Воронцова, — Чтец, снял очки и положил их на стол. Пальцы чуть дрожали. Не от страха. От нетерпения.

Перед ним лежал аппарат — чёрный, матовый, размером с ладонь, с единственной кнопкой вызова и тонким металлическим штырём антенны. Защищённая линия. Артефактная начинка, корпус из сплава, который не проводит магию. Такие телефоны делали по спецзаказу для Тайной Палаты — ну и, конечно, ещё для тех, кто умел платить.

Он провёл пальцем по штырю антенны, не нажимая кнопку. Пусть подождёт. Он ждал двадцать лет. Подождут и они.

Двадцать лет он носил форму с чужого плеча и читал чужие мысли по приказу человека, который ни разу — ни разу, — не спросил, что он, Анатолий, думает сам. Граф Воронцов. Человек, который привык, что мир — это карта, а люди на ней — фигуры. Чтец у него всегда ходил пешкой. Пешкой, которую выдвигают вперёд, когда нужно принять удар, и убирают в ящик, когда партия сыграна.

Он вспомнил, как три года назад просил о должности начальника разведки. Пришёл с выверенным докладом, с картами, схемами, списком агентов. Граф выслушал. Кивнул. И сказал: «Ты хороший Чтец, Анатолий. Не распыляйся».

Не распыляйся. Как будто его дар — это не он сам, а функция. Строчка в реестре: «Чтец. Псионик. Годен к применению».

А потом граф на последнем приёме — при всех, при гостях, при этих напыщенных князьках с их холёными жёнами — бросил ему через плечо: «Анатолий, будь добр, принеси мне бумаги из кабинета. И заодно проверь, не замышляет ли кто из прислуги лишнего». Как будто он — лакей с даром. Как будто его умение вскрывать чужие души — это что-то вроде умения хорошо сервировать стол.

Он тогда поклонился. Улыбнулся. Пошёл. И всю дорогу до кабинета думал только об одном: однажды, Воронцов, ты пожалеешь. Однажды ты поймёшь, что пешка, которую ты задвинул в угол доски, — это не пешка. Это нож. И он уже у твоего горла.

Чтец нажал кнопку. Набрал код. В трубке раздался короткий гудок, затем — соединение.

— Слушаю, — голос на том конце был глухим, словно его пропускали через искажение. Ни имени, ни интонаций. Только деловая, холодная готовность.

— У меня есть кое-что, — сказал Чтец тихо, почти шёпотом. — Это не для общего доступа. Не для пересылки. Только для личной встречи и… за очень хорошую плату.

Пауза.

— Мы не покупаем непроверенную информацию, — отсекал собеседник.

Чтец усмехнулся. Беззвучно. Криво.

— Это проверенная информация, это воспоминания, их нельзя подделать, — сказал он. — Это товар, который стоит больше, чем все ваши текущие контракты вместе взятые. Думаю, вы бы хотели иметь компромат на Воронцова. Но я буду готов расстаться с информацией только после того, как увижу полную предоплату.

— Ты слишком самоуверен.

— Я расчётлив, — поправил Чтец. И это было правдой. Но не всей. Он был не просто расчётлив. Он был зол. Тихой, многолетней злостью человека, которого годами держали в тени и говорили, что солнце — не для него.

— Знаю, что у вас есть возможности, — продолжил он в трубку, и голос его стал ровнее, жёстче. — Знаю, что вы хотите ослабить Воронцова. У меня есть то, что сделает это за один вечер. Но если вы решите, что от меня можно избавиться… То сильно сомневаюсь. Вы не сможете получить подобную информацию от кого-то ещё.

Он почти слышал, как на том конце взвешивают. Как считают. Как решают, стоит ли связываться с псиоником, который знает слишком много. Что ж. Пусть считают. Он тоже считал. Двадцать лет. Каждый день. Каждую улыбку, каждый поклон, каждое «не распыляйся».

— Назови цену.

Чтец закрыл глаза. На мгновение перед ним встало лицо графа — то, которое он видел в мыслях, когда читал его поверхностно, украдкой, запрещая себе заглядывать глубже. Презрение. Спокойное, привычное, как дыхание. Воронцов не считал его врагом. Воронцов вообще не считал его кем-то, с кем стоит считаться. И это было хуже ненависти.

— Личное дворянство, — сказал Чтец. — Поместье в Пермском Княжестве. Пять миллионов рублей. Половина — сейчас. На мой счёт, который вы знаете. Вторая половина — когда я передам вам пакет с расшифровкой и образцами. И предупреждение: если вы попытаетесь меня подставить, я уничтожу вас. Я сообщу Воронцову, кому я продавал информацию пять лет. Вы не можете прямо противостоять ему. И потонем мы вместе.

Он ухмыльнулся в трубку. Но ухмылка была невесёлая. Это была улыбка человека, который наконец сбрасывает чужую руку и берёт свою судьбу. Пусть даже через предательство.

Тишина длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы Чтец почувствовал — его слушают всерьёз.

— Счёт будет пополнен через час. Жди сигнала.

— Жду, — ответил Чтец и отключился.

Он убрал телефон в потайной ящик, запер на ключ и перевёл дыхание. Пальцы всё ещё дрожали. Он посмотрел на них — эти руки двадцать лет сжимали чужие секреты и отдавали их Воронцову. И ни разу — ни разу, — Воронцов не сказал: «Спасибо, Анатолий. Я ценю то, что ты делаешь».

Он поднялся и посмотрел в маленькое зеркало на стене — единственное украшение этой каморки. Из зеркала на него смотрел человек с усталыми глазами и плотно сжатыми губами. Не красавец. Не дворянин. Просто Чтец. Просто псионик. Просто пешка.

— Ну что ж, — сказал он своему отражению. — Посмотрим, кто из нас пешка, ваше сиятельство.

***

Через час. Кабинет графа.

Граф Воронцов сидел в кресле у камина, глядя на огонь. Перед ним стоял Григорий Алексеевич — неподвижно, сложив руки за спиной. В камине потрескивали дрова.

— Чтец вас предаст, — сказал Григорий. — Он слишком долго играет на две стороны, ранее мы скармливали ему дезинформацию, но сейчас вы позволили ему узнать то, что знать никому не положено.

Граф не повернул головы.

— Потому что он стал мне не нужен, — отмахнулся граф.

— В расход? — спросил Григорий безэмоционально.

Тишина.

— Под стражу… пока что, — наконец сказал граф, и его голос был ровным, как лезвие. — Он ещё сыграет свою роль.

Он чуть повернулся, и в отсвете камина блеснули его чёрные глаза.

— Пусть торгуется. Пусть думает, что он умнее. Но ты, Григорий, держи ухо востро. И за гостем присматривай. А что касается Чтеца… — граф чуть повернул голову, и в отсвете камина блеснули его глаза. — Песковы давно точат на меня зуб. Пора напомнить им, что у меня тоже есть ножи. И один из них они только что купили сами.

— Будет сделано, ваше сиятельство, — ответил Григорий, и в его голосе не было ни тени сомнения.

Граф снова повернулся к огню, и в его позе чувствовалось ледяное спокойствие человека, который уже знает, что все фигуры расставлены на доске, а до мата остался один ход.

Глава 4

Ужин принесли, когда за окном уже начало смеркаться. Сначала я услышал шаги — не тяжёлые, как у гвардейцев, а мягкие, почти неслышные. Дверь открылась без стука, и вошёл лакей в белом фартуке, неся перед собой большой деревянный поднос, от которого поднимался пар. Он поставил его на столик, коротко поклонился и вышел так же бесшумно, как и появился.

Я остался сидеть у окна, глядя на поднос. Пять секунд, просто принюхивался к еде. Никогда не чувствовал ничего подобного в Куполе. Там пахло стерилизатором и синтетическим жиром. А здесь...

Я подошёл ближе.

На подносе стояла глубокая миска, доверху заполненная чем-то тёмным, густым, с плавающими кусками мяса и овощей. Пар поднимался над ней, смешиваясь с ароматами — мясо, лук, коренья, зелень. Я невольно сглотнул. Рядом — ломоть чёрного хлеба, ещё тёплый, с хрустящей коркой, и небольшой кувшин с прозрачной жидкостью, в которой плавали кусочки яблок и палочка корицы.

Сел за стол, взял ложку — тяжёлую, с резной ручкой. Зачерпнул. Поднёс ко рту. И замер на секунду. Сначала я попытался вспомнить, когда в последний раз я испытывал желание поесть. Когда каждый день ешь безвкусную «питательную смесь 3», то не будешь испытывать особую тягу к еде. Но тут голод проснулся — по-настоящему, живая потребность, от которой урчит в животе и пересыхает во рту. В Куполе еда была топливом. Здесь она была чем-то вроде искусства.

Сделал глоток. Горячий бульон обжёг язык, но я не остановился — слишком вкусно. Мясо разваливалось на волокна, пропитанное соком и специями, которые я не мог назвать, но чувствовал каждую ноту. Яблочный морс оказался прохладным, с кислинкой. Я жевал хлеб, и внутри разливалось тепло. Не какая-то пресловутая магия, а просто настоящая еда, которой я не знал никогда.

Я съел всё. До дна. Вытер рот рукавом — привычка из Купола, где салфетки были роскошью, — и откинулся на спинку кресла.

На мгновение я даже расслабился. Впервые с момента попадания в этот особняк. Мне начинает тут нравиться — невероятное место.

Оглядел поднос. Глиняная посуда, грубая, но без сколов. Деревянные приборы — для супа вилка не прилагалась.

— Видно, побоялись дать мне колющие предметы. — Всё просто, но дорого. Для «гостя», которого проверяют, — самое то. Подали, чтобы я почувствовал себя человеком. Или чтобы увидеть, как я реагирую на роскошь.

Встал и прошёлся по комнате. На подносе осталась ещё одна вещь — маленький глиняный горшочек с мёдом и сухарями. Десерт. Я взял сухарь, макнул в мёд, откусил. Сладкий, тягучий, с горчинкой. В Куполе такого не было. Никогда.

Когда доел, запил водой из кувшина. Поставив кувшин на место, заметил, что мои руки перестали трястись. Мышцы слушались. Я сделал глубокий вдох — и понял, что впервые за день мне не хочется никуда бежать.

Только тогда позволил себе улыбнуться. Одними уголками губ. Потом подошёл к окну, посмотрел на сад, где уже зажглись первые фонари. Тишина, только ветер в ветвях и далёкий лай. Судя по всему, не собак. Поместье находится в глуши.

— «СИМА, ты чувствуешь это? — мысленно спросил я.— Этого у нас никогда не было».

Ответа не последовало, но я почувствовал, что СИМЕ как будто не хватает чего-то… Чего-то, что я пока не понимаю. Ну ничего, я разберусь, тем более вдвоём нам будет легче. Тем более пустота в груди не наполнялась, хотя я чувствовал, что что-то из воздуха туда приходит.

Внезапно дверь распахнулась — без стука, как и в прошлый раз. Только теперь в комнату ввалились четверо, и я понял, что вечер только начинается.