Хулио Сиберито

О дальнейшем он рассказывал сбивчиво. Была женитьба, была Варвара, у которой были большая белая грудь и служба в земской управе. Был шкаф с Бакуниным, Кропоткиным и Мережковским в золотых переплётах. Был Владивосток и жена, ушедшая к инженеру Птибурдукову. Было ещё что-то в «Сорочьей слободке», о чём Васисуалий Андреевич говорить не стал, а только тронул рукой то место, на котором сидел, и пробормотал: «Большинством голосов». Потом Птибурдуковы из жалости приютили его у себя, в комнате за кухней. Позавчера инженер Птибурдуков, человек добрый, но практичный, принёс ему билет до Читы и деньги на первое время и сказал, что дамба, которую он строит, держит, а терпение — нет. Вот почему Васисуалий Андреевич сидел на Миллионке, пил ханшин и спрашивал у китайцев, человек он или нет.

Закончив рассказ, он закричал: «Пусть я скот, жалкий слизняк, но есть человек!»

Учитель мягко возразил:

«Друг мой, ваше интересное и поучительное повествование только убедительнее показывает, что то, о чём вы мечтаете, так же иллюзорно, как и всё на свете».

Лоханкин возмутился, и так как мы уже заметили, что сильные душевные движения у него связаны с битьём посуды, а пиалы в кабачке были казённые, мы поспешили увести его прочь.

Васисуалий Андреевич объявил, что немедленно уезжает на японском пароходе «Хокурику-мару» в Сан-Франциско искать человека. Учитель сказал ему, что если человек существует, то область его нахождения распространяется на оба полушария и ему незачем ехать в Калифорнию. Он и мистер Пибоди охотно предоставят господину Лоханкину необходимые средства. Будет основано Общество изыскания Человека. Если же эта работа ни к чему не приведёт и человек окажется несуществующим, Васисуалий Андреевич должен будет признать правду Учителя и впредь следовать за ним.

«Я буду очень рад, если возле меня окажется коренной русский интеллигент, — сказал Учитель. — Каждый раз, когда я говорю с русским, я испытываю великолепное ощущение расступающегося болота. О, конечно, у вас тоже имеются поэты, биржи, кажется даже парламент! Но всё, что так крепко и основательно на Западе, у вас ждёт не урагана, а лёгкого дуновения, случайного вздоха, чтобы бесследно исчезнуть. Я не наивен, я знаю, что вы, как женщины, предпочитаете отдаваться, а не брать, знаю, что вы слабы, нерешительны и склонны ко всему, кроме дела. Вы никого не свергнете, но, падая, многих потащите за собой.

Но вы, Васисуалий Андреевич, имеете несчастье быть русским интеллигентом в Сибири, а с сибирской точки зрения вы просто смешны. Сибиряк не страдает, он прикидывает. Он на всём хочет хоть немного заработать: на хлебе, на масле, на беженцах, на собственной независимости и, если случится, на конце света. Покажите сибиряку конец света, и он спросит, почём за вход и нельзя ли сдать угол тем, кто приедет смотреть. Заработанное он, правда, легко спускает: на граммофон, на “Форд” в рассрочку, на свадьбу на три деревни, на облигации, которые потом идут на обёртку для селёдки. А договориться сибиряки между собой не могут вовсе, потому что триста лет знали: если не нравится сосед, можно уйти в тайгу, срубить избу и жить без соседа. Беда в том, что тайга кончилась. Вокруг теперь не тайга, а японцы и Москва, и уходить больше некуда, а договариваться они так и не научились. Поэтому у них три партии, которые не отличаются друг от друга, и согласительная комиссия, которая ничего не согласовывает.

И всё же сибиряков часто спасает именно то, за что я над ними смеюсь. Практичность не даёт им уйти в Шамбалу, как ушли вы. А их упрямое единоличие означает, что их трудно построить в колонну, трудно напугать толпой и почти невозможно заставить полюбить вождя. Поставьте над сибиряками Наполеона — через неделю они подадут на него жалобу мировому судье, через месяц уйдут от него на заимку, а через год выберут против него согласительную комиссию. Поэтому, когда им выпал случай, они устроили не империю и не диктатуру, а маслобойную республику с мечтой о процветании и вечными спорами. Я не знаю, долго ли она продержится. Через год, самое позднее через два. Но вы, Васисуалий Андреевич, в этой республике чужой, как баранья бабка в шахматах. За это я вас и люблю, и я верю, что вы будете со мной».

Васисуалий Андреевич согласился и торжественно подал Учителю руку, сказав ямбом: «Иду за вами, ибо так, наверно, надо». Это было на рассвете, на пустынном причале у Семёновского ковша, среди дремавших на узлах корейских переселенцев и каких-то бродяг в кепках, ругавшихся из-за большого кашне. Картина была немного оперная, и Учитель, усмехнувшись, засвистал арию Мефистофеля, на что Васисуалий Андреевич почему-то обиделся.

Я не стану подробно описывать деятельность Общества изыскания Человека ввиду её чрезмерно сложного и разнообразного характера. К тому же труды академической секции общества собраны одним приват-доцентом Томского университета и должны вскоре появиться в «Известиях Общества изучения Сибири». Как и следовало предполагать, они дали крайне неблагоприятные для Васисуалия Андреевича результаты: доказали отсутствие предначертанных им схем и обнаружили полное тождество обследованных экземпляров с особями, уже ранее известными сибирским этнографам. Что касается практической деятельности общества, то есть непосредственных розысков Человека, то она привела лишь к ряду более или менее живописных анекдотов. Вначале агенты общества, соблазнённые огромными премиями, рыскали по всей республике с анкетами, составленными Васисуалием Андреевичем и состоящими из тридцати восьми вопросов, и искали тех, кто удовлетворил бы предъявленным требованиям. Они привозили в правление общества на Почтамтской самых неожиданных кандидатов на звание Человека: престарелых богомолок, кержаков-староверов, отказывавшихся отвечать на вопросы, потому что анкета есть печать антихриста, докторов философии из Томского университета, молодых бундовцев из Иркутска и одного тувинского ламу, который ответил на все тридцать восемь вопросов одним словом. Но вскоре, разочарованные строгостью Васисуалия Андреевича, агенты перешли на службу к мистеру Пибоди и занялись продажей его неподражаемых керосиновых ламп.

Во всяком случае, искать Человека стало модным, и, возможно, некоторые читатели этой книги помнят конкурс, объявленный «Сибирской жизнью» сразу вслед за конкурсом на лучший фокстрот и на самое остроумное определение обманутой любви. Газета поместила фотографию молодой женщины-беженки в лохмотьях, с грудным младенцем на руках. Подпись: «Эта женщина утверждает, что три дня ничего не ела и что ей негде спать. Что должен сделать настоящий Человек, увидев её?» Ответы были весьма разнообразны и всесторонни: «Проверить паспорт», «Озаботиться нравственным воспитанием молоденьких девушек», «Очистить наши улицы от бродяг», «Подвергнуть её медицинскому освидетельствованию», «Передать вопрос в согласительную комиссию», «Выслать в Алаш, откуда она, вероятно, пришла», «Свергнуть кабинет министров», «Передать миру в стихах или, в случае неумения, на сибирском наречии её муки», «Проверить, нельзя ли нанять её прислугой за харчи». Премию получил наиболее распространённый ответ — 13 426 голосов: «Сказать ей: стыдитесь! Вы молодая женщина и должны работать». Как курьёз газета отметила пожелание, получившее всего один голос: «Отвести в столовую и один раз накормить за государственный счёт». Ответ был подписан: «Е. Лизин, Набережная Ушайки».

Отчаявшись в работе общества, Лоханкин пробовал сам предпринимать розыски, но был трижды обокраден, раздет и избит каким-то дворником и, наконец, попал в участок земской милиции, откуда Учитель должен был его выручать.

Учитель наконец решился спросить упрямца, признаёт ли он себя побеждённым.

«О нет! — закричал Васисуалий Андреевич. — Пойми меня!» (Надо сказать, что он был очень фамильярен и на следующий день после знакомства с Учителем потребовал выпить с ним на брудершафт, а выпив, облизал ему щёки, после чего Учитель, брезгливо морщась, направился к умывальнику.) «Пусть я не нашёл истинного человека, но он существует! Не веришь? Вот тебе доказательство — я Человек! Ты усмехаешься? Да, я животное, низкое, подлое, грязное! Но я люблю Наташу, и я Человек, я бог! Слышишь?»

Далее многоречиво и патетично, переходя то и дело на ямб, он рассказал о своей любви к курсистке Наташе Орловой, изучавшей в Томске французский язык. По вечерам она играла ему на взятом напрокат пианино «Песню без слов» Чайковского, и Васисуалий Андреевич чувствовал, что он Человек.

«Всё это прелестно, в том числе и Чайковский, — возразил Учитель. — Но чем, собственно, твоё чувство, вполне законное, скажу кстати, отличается от некоторых эмоций кота, который живёт у меня под окном на Монастырской? Тем, что кот не берёт напрокат пианино, а удовлетворяется природными музыкальными данными?»

Васисуалий Андреевич впал в ярость и кричал, что его любовь — любовь Человека, потому что ей «ничего не нужно» и «она навек».

«Что ж, посмотрим, — сказал Учитель. — Отложим разрешение нашего спора на несколько месяцев».

Предсказанию Учителя суждено было скоро осуществиться, увы, при довольно трагических обстоятельствах. В мае, пять недель спустя после описанного разговора, Наташа Орлова умерла. Будучи нрава необузданного и хаотического, Васисуалий Андреевич, как-то выпив, посмел обвинить Учителя в смерти своей возлюбленной. Это было явной нелепостью: Наташа скончалась после неудачной операции аппендицита, произведённой одним из лучших хирургов университетской клиники. Учитель в крайне мягкой форме ответил, что, ведя большую игру, он не нуждается в мелких взятках и, чтобы доказать свою правоту, скорее заставил бы мадемуазель Орлову дожить до ста лет, ибо смерть способна лишь замедлить неминуемое.

Действительно, вначале Васисуалий Андреевич был безутешен. В дождливую ночь, обманув бдительность сторожа Вознесенского кладбища, он приполз на могилу Наташи и, уткнувшись лицом в землю, лежал, пока его не заметили и не увезли. Мало-помалу он начал возвращаться к жизни, продолжая постоянно говорить о своей любимой: как она любила подснежники и музыку, какие у неё были маленькие ручки (перчатки шестого размера) и как он её любил. Как-то раз он сказал: «Я думаю, ей лучше, что она умерла, она не узнала всего горя жизни и всей грубости сибирской действительности». Учитель шепнул мне: «Начинается. Он уже ищет утешения».

Потом Васисуалий Андреевич стал интересоваться обычными житейскими делами, читать газеты, играть в шашки и ходить по субботам в «Европу». Вспоминая о Наташе, он внезапно замолкал и как бы отходил в сторону. Но это бывало всё реже и реже. Однажды, когда Дамдин подарил ему букетик подснежников и сказал: «Это любила твоя госпожа», — Васисуалий Андреевич рассердился, и Учитель заметил: «Дальнейшая фаза — он ищет забвения».

Потом довольно долгое время Васисуалий Андреевич о Наташе не упоминал вовсе, был весел, спокоен и ровен. После этого перерыва, в одной из бесед со мной, он заговорил о ней безо всякого волнения, я бы сказал — «эпически», как говорят о воспоминаниях детских лет, о бабушке или о семейном комоде. Это было в октябре, а в ноябре он познакомился с актрисой театра Дежнёва Агафьей Тихоновной, той самой, что ходила по проволоке в валенках, — особой взбалмошной и весьма очаровательной. Началось всё по порядку: вздохи, одиночество, ямбы, — но на сей раз без неудобного папаши и без аппендицита. Он пришёл к нам и заявил, что «в судьбе — высшая мудрость. Наташа была слишком тихой и задумчивой, она бы со мной мучилась, ей теперь лучше, и Агафье Тихоновне тоже. Ну да и мне…» Встретив насмешливый взгляд Учителя, он смутился, как бы сразу вспомнив всё, закричал, что Учитель прав, что он, Васисуалий Андреевич, не человек, а скот, но что «жизнь, несмотря на это, прекрасна».

Через месяц Агафья Тихоновна, которой, видимо, наскучили лирические вздохи и ямбы Лоханкина, заменила его бурятским жокеем с Томского ипподрома, выигравшим осенние бега на кобыле по кличке Согласительная Комиссия. А Васисуалий Андреевич приплёлся к Учителю с причитаниями о «жизни-фикции» и с тех пор следовал за ним повсюду. Будучи человеком неорганизованным и беспорядочным, цели Учителя он не усвоил и часто сбивался с пути, увлечённый различными, как он сам говорил, «фикциями». Но Учителя он любил, елико мог, и, когда тот бывал с ним особенно резок, говорил: «А может быть, так надо». Таков был четвёртый ученик Учителя.

Глава шестая. Различные суждения Учителя о любви

В настоящей главе я приведу некоторые суждения Учителя о любви.

Злая молва утверждала, будто Учитель развратник и возит с собой в специальном сундуке, обитом войлоком, снежного человека — полузверя, полуженщину, пойманную им на Белухе, — для удовлетворения своей нечеловеческой похоти. Молву эту пустили томские рериховцы, которые, как известно, верят, что сам Рерих видел снежного человека на Алтае, но не могли простить Учителю, что он его, по их мнению, поймал первым. Всё это низкая ложь. О жизни Учителя я рассказываю глава за главой, ничего не утаивая. В сундуке у Учителя лежали бумаги, два костюма, японский словарь и бутылка облепиховой. О плотской любви и о страсти Учитель говорил всегда спокойно, чисто и легко, без смущения, хихиканья, пауз и слюнявых словечек, как говорят о погоде, о хлебе или о навигации на Оби.

Однажды, проходя с нами по племенному двору маслодельной артели под Колыванью, где породистый бык-симментал в ярости и муке покрывал рыжую тёлку, Учитель снял фуражку. На недоумённый вопрос мистера Пибоди он ответил:

«Я повторяю ваш скучный и условный жест. Снимите и вы шляпу, мистер Пибоди. Если уж обнажать голову — а это, кроме всего, гигиенично, — то не перед выцветшими красавицами с золотыми венчиками и не перед покойником, который начинает попахивать, а здесь, перед этим жестом пахаря, вспахивающего жёсткую землю, перед этим в муке извергаемым семенем, перед потом, кровью, жизнью. Из этого жеста сделано всё сибирское масло. А заодно и вся Сибирская республика».

Мистер Пибоди, безусловно, считал Учителя человеком глубоко безнравственным и развратным, что, впрочем, по его мнению, не мешало Учителю быть хорошим консультантом. Пастор баптистской молельни на Монастырской, человек тихий и румяный, разделял это мнение и пытался Учителя исправить. Помню, как утром, встретив пастора в коридоре «России», Учитель сказал:

«Пастор, вчера вечером на моём ночном столике я нашёл грязную и низкую брошюру. Я соблюдаю в своей комнате чистоту, сплю с открытой форточкой, потому что люблю свежий воздух, и не могу допустить подобных явлений. Будьте добры перенести вашу деятельность за пределы моей спальни».

«Вы шутите? Я принёс вам высоконравственный труд нашего молодого проповедника из Сиэтла “О супружеской жизни согласно наставлениям апостола Павла”, в переводе на русский язык!»

«Вот именно об этой скабрёзной литературе я и говорю. Были тычинка и пестик, козёл и коза, парень и девка на покосе. Пришли ваши апостолы и пророки, отцы церкви и евнухи, объявили великое — стыдным, достойное — едва терпимым, расплодили кары и гнусный шепоток в углу, сюсюканье перед чистотой, то есть перед малокровным и худосочным бессилием. Вместо первого человека, весной буйно кидавшего женщину в траву, поставили где-то рядом с уборной кровать, на которой человеку разрешается, по его человеческой, то есть низменной и жалкой, слабости спать с законной супругой. “Лучше не жениться”, — советовал ваш любимый апостол. Подумали вы над этим “лучше не рожайте”? Установили культ матери, окружили её грудь ангельским светом, повели её в храм, а путь к этому храму завалили грязью и заплевали брезгливыми плевочками монахов. Оскопить человечество, конечно, не смогли — пороху не хватило, — а посему стали “терпимыми”. Что ж, не удивляйтесь, если мир превратился в огромный дом терпимости. Вы сказали: “плотское — плохо”, и миллионы уверовали. Одни надели вериги и днём и ночью думают, как бы удержать пробку в бутылке с квасом. Где, в каком блудилище столько думают о похоти, как в келье скопца или в комнатке старой девы? Другие — их большинство — решили: скверно так скверно. То, что могло стать священным, стало свалкой. Вместо дивного мифа — портсигар с двойной крышкой: на первой крышке кедр и соболь, а на второй, тайной, для приятелей, — нечто нехорошее. Этот портсигар, то есть, простите, вашу духовную книжицу, я, заботясь о чистоте и гигиене, был вынужден выбросить из моей комнаты в форточку. Она лежит теперь на Почтамтской, у тумбы с плакатом “Враг слушает!”, и, по-моему, это самое подходящее для неё место».

Учитель ненавидел институт нашего брака, ставя значительно выше его даже современную проституцию. На этой почве ему не раз приходилось сталкиваться с косностью и враждой общества. Так, однажды к нам явился знакомый Учителя, Аркадий Аркадьевич Голохвостов, бывший омский камер-юнкер, сильно возбуждённый и размахивающий тростью. История этого господина из весьма знатного рода была такова. Проиграв в Общественном собрании последние крохи наследства и наделав мыслимые и немыслимые долги, он познакомился со вдовой маслозаводчика Степанидой Карповной Курочкиной, которая жаждала любви, нежных признаний и дворянской фамилии на визитной карточке. Дальнейшее понятно. Надо только добавить, что вдова была на редкость некрасива и не менее страстна. Она требовала без всякого стеснения, на пароходе, на глазах у всей палубы, чтобы жених то обнял её за талию, то прочёл ей что-нибудь из Надсона.

Получив извещение о свадьбе, Учитель был озабочен тяжёлым будущим этой четы. На свадьбу он не пошёл, но послал в подарок большой оренбургский платок и выписку из «Календаря сибирского конозаводчика» на 1937 год о получении лошаков. Жеребцу в таких случаях показывают сначала кобылу, а потом завязывают глаза. Учитель, прилагая платок, предлагал воспользоваться этим методом для взаимного супружеского счастья.

Как я уже сказал, Голохвостов явился на следующий день после свадьбы с весьма недвусмысленной тростью. Но Учитель сам признал свою ошибку:

«Это было непростительно с моей стороны. Я послал вам всё, кроме… кобылы. Но я думал, что у вас в Томске обширные знакомства. Я понимаю ваше негодование, простите меня великодушно. Знаете ли вы на Ямской Тонечку Парамонову?»

Голохвостов опустил трость, рассмеялся и ушёл, захватив несколько адресов.

В другой раз в «Европу», где мы сидели, явился Персицкий, репортёр «Сибирской жизни», человек бойкий и пронырливый, которого я знал ещё по университету. Персицкий целый день жадно выискивал сенсацию строк на тридцать и вынужден был довольствоваться трёхстрочными заметками о кражах, которые ему давал за папиросы дежурный земской милиции. Он стал приставать к Учителю: нет ли какой-нибудь, хоть небольшой, сенсации? Ну, что-нибудь об испанских делах или о новых проектах мистера Пибоди? Учитель вначале отнекивался, но потом, будучи очень отзывчивым, продиктовал Персицкому совершенно необычайную по предстоящему успеху заметку:

«Исключительное злодеяние. Вчера вечером, в доме на Магистратской улице, известный томский присяжный поверенный господин Трикин, вице-председатель Томской лиги борьбы с уличной безнравственностью, совершил гнусное насилие над восемнадцатилетней девушкой Люсей З., только что окончившей Мариинскую гимназию. Самое ужасное в преступлении то, что оно было совершено с ведома родителей девушки, владельцев большого мыловаренного завода, которые находились в это время в той же квартире».

Персицкий убежал в состоянии беспредельного энтузиазма. Заметка была напечатана на первой полосе, а через несколько дней репортёр явился к Учителю с забинтованной головой.

«Вы меня подвели. Всё оказалось выдумкой. Этот негодяй Трикин просто женился на Люсе З., и они поселились у её родителей на Магистратской. Меня уже три раза били и собираются бить ещё. Я не ночую дома и не бываю в редакции. Кроме всего, я получил повестку от мирового судьи за диффамацию. Вы сделали меня самым несчастным человеком в республике».

Учитель возразил:

«Друг мой, я глубоко скорблю о ваших несчастьях, но я не погрешил против истины. Люся З. не могла дать никакого согласия на всё над ней совершённое: её воспитывали в чистоте и неведении. Она не знала даже, почему люди целуются. Жениха своего она видела два раза, за чаем, при маменьке, и сильно его боялась, потому что у него были рыжие бакенбарды и голос, как у прокурора. Сговорились о ней папенька с господином Трикиным, а её известили. Родители её, разумеется, знали о преступлении…»

Персицкий застонал: «Но ведь, поймите же, они повенчались!»

«Только чтобы избавить вас от ещё больших неприятностей, я не упомянул в заметке о том, что в преступлении участвовал и представитель государства, а именно заведующий городским отделом записей актов гражданского состояния, скрепивший брачный договор печатью с соболями. Говорят, лет десять назад в Сибири был другой такой заведующий, в уездном городке, и он тоже кончил плохо — бросился искать какие-то стулья».

Эти доводы не убедили Персицкого, и он ушёл расстроенный, захватив с собой всё содержимое бумажника Учителя, дружески ему предложенное. Учитель был очень обрадован, узнав неделю спустя, что присяжный поверенный Тракин, конкурент и заклятый враг господина Трикина по Томскому окружному суду, разыскал бедного репортёра, предложил ему наградные, возмещение за диффамацию и бесплатную защиту у мирового судьи.

Учитель говорил:

«Когда два человека основывают вместе кооперативную маслодельню, они интересуются капиталом и деловыми способностями друг друга, а не любовью к поэзии и не умением плясать краковяк. Когда хотят посадить в саду кедр, не занимаются рассуждениями, что такое земля — прах или святыня, не любуются ею, как пейзажем, и не оценивают её у перекупщика, а смотрят, подходит ли она для кедра. Когда приходят покупать валенки, то, как бы ни был хорош войлок и низка цена, никто не возьмёт слишком больших или слишком маленьких. Когда же людей сводят для супружества, исследуют всё, кроме того, для чего, по существу, их сводят. Узнают, есть ли у невесты корова, сепаратор “Альфа-Лаваль” и сколько у неё облигаций займа индустриализации; платят ли жениху живыми или облигациями и есть ли шансы на прибавку; знает ли он английский для работы на американских концессиях; умеет ли она лепить пельмени по-колывански или только по-томски; добрые ли у них сердца, здоровые ли лёгкие, нет ли родни в согласительной комиссии и прочее. Узнав всё это, их ведут не в контору, не в правление артели и не на экзамен по сибирскому наречию, а к широкому, уютному ложу с пятью подушками, стыдливо потупив глаза, — и потом очень удивляются статистике несчастных браков в “Известиях Общества изучения Сибири”. О лицемеры, отцы, мужья, вселенские свахи, волочащие земную радость по засаленным папкам нотариусов и земских начальников! И вы, пришёптывающие при сделках всякие возвышенные словечки, — батюшки, пасторы, ламы и муллы, — какой притон на Ямской не покраснеет от вашего присутствия?»

Учитель познакомил нас в Томске с четой Кукушкиных. Оба были энтомологами при университете и предпочитали всему на свете изучение клещей. Это было время, когда в Сибири впервые заговорили о клещевом энцефалите: летом тридцать седьмого года на Дальний Восток ушла экспедиция профессора Зильбера, и с тех пор весь Томск, выходя в лес, со страхом осматривал друг другу шеи. Помимо клещей, Кукушкины были молоды, недурны собой, милы и жили в уютной квартире на Кузнечном взвозе, где среди стеклянных банок с клещами стояли фарфоровые статуэтки и вазы с геранью, — словом, имели всю видимость людей счастливых. Мы жили тогда по соседству, часто встречались и по какой-то особенной горечи мелких словечек, по почти неуловимым движениям заметили, что не всё обстоит благополучно в этом очаровательном домике. Действительно, вскоре Кукушкин-муж сделал Учителю соответствующие признания. Оказалось, что супруги нежно любят друг друга и чувствуют истинную взаимную близость и понимание, сидя по целым дням над препарированными клещами или вечером, для отдыха, читая стихи сибирских поэтесс.

«Наши души созданы одна для другой, — сказал Кукушкин, — но…»

И дальше он смутно коснулся того, о чём современные моралисты и ханжи разрешают говорить лишь в кабинете психиатра или на суде, — о роковой дисгармонии их тел. Это убивает радость и превращает страсть в оброк, выполняемый двумя каторжниками.

Выслушав эти жалобы, Учитель познакомил бедного учёного с Агафьей Тихоновной, которая к тому времени совершенно износила своего бурятского жокея, а нам предложил чаще встречаться с госпожой Кукушкиной. Очевидно, страдания супругов были длительны и чрезмерны, потому что дело пошло быстрым темпом. Через две недели, возвращаясь домой после свиданий с Агафьей Тихоновной в гостинице «Сибирское подворье», Кукушкин не мог скрыть улыбки полного удовлетворения. Госпожа Кукушкина, как это ни покажется странным, остановила свой выбор на Дамдине и, судя по рассказам нашего простодушного брата, тоже об этом не жалела.