Хулио Сиберито

Казалось, должно было наступить совершенное счастье. Но супруги, вместо того чтобы в свободное от Агафьи Тихоновны и Дамдина время продолжать изучать клещей и читать стихи, предались раздумьям о любви духовной и недуховной. Засим Кукушкин-муж понёс Агафье Тихоновне в коробке из-под монпансье коллекцию особенно интересных клещей, найденных им в окрестностях Басандайки, и требовал, чтобы она разделила его восторги перед ротовым аппаратом таёжного клеща Ixodes persulcatus. Своей любовницей он был изгнан решительно и навсегда, а коробку Агафья Тихоновна выбросила в окно, отчего в гостинице «Сибирское подворье» на неделю закрыли второй этаж для дезинсекции. Кукушкина-жена решила читать Дамдину стихи сибирских поэтесс, и когда тот, убаюканный её голосом, уснул, громко зарыдала: «Ты не понимаешь духовной красоты!» Всё это протекало более или менее на наших глазах, так как ни господин Кукушкин, ни Дамдин скрытностью не отличались.

«Вот вам ещё один пример издыхания Эроса, — сказал нам Учитель. — Кукушкин обязательно хочет поцелуев и духовного общения и вытаскивает из кармана клещей. Он ведь взращён на понимании своей плоти как чего-то низменного: не зал, а передняя. И он предаст своё тело, свой восторг, свою любовь, вернётся к госпоже Кукушкиной, будет ласкать её без страсти, без воли, без радости, только потому, что, проспав с ней ночь, утром найдёт духовное общение, два микроскопа и книжечку стихов в коленкоровом переплёте».

Другой раз семейное счастье было нарушено нами в Томске же, где мы часто бывали у депутата Сибирской думы, социал-демократа Стрекотенко. Он был плюгав и щупл, но мнил себя безумным революционером, непонятым прокладывателем новых путей, чем-то вроде Ибсеновского Бранда, ставшего марксистом. Сдирая воротничок, потея и не успевая стирать пот, стуча кулаком по изящному столику красного дерева, он любил поносить «собственнические инстинкты» и «мещанский уклад» сибирского буржуа и маслодела. Жена его, сибирячка в теле, слушала эти речи с чуть заметной усмешкой, как будто знала к ним какие-то весёлые примечания. Слушая, она всё чаще и всё нежнее поглядывала на Васисуалия Андреевича, переживавшего тогда очередное разочарование в жизни. Один из таких многообещающих взглядов был перехвачен депутатом Стрекотенко. Оборвав обличение проклятой собственности на самом патетическом месте, он отослал супругу будто бы по делу во фракцию и стал выразительно ждать, когда мы уйдём.

Вечером Васисуалий Андреевич получил письмо:

«Гражданин! Я счёл вас за честного человека и за сибирского интеллигента и пустил вас в свой дом. Вы нарушили все святые обычаи и посмели быть назойливым по отношению к моей жене. Будучи врагом мещанских предрассудков, я не вызываю вас на дуэль, но прошу больше ко мне не показываться. С социал-демократическим приветом, депутат Сибирской думы Стрекотенко».

Из этого письма Васисуалий Андреевич узнал о чувствах супруги депутата к нему. Поэтому, когда на следующий день он увидел в «Сибирской жизни» объявление: «Мой ангел. Не обращай внимания на тирана. Я твоя. Приходи в три часа к Лагерному саду» — быстрота появления и экономия места указывали на практический опыт госпожи Стрекотенко, — он понял, к кому оно относится, бросил пессимизм и пошёл бриться, сказав ямбом: «Иду, ибо сама судьба меня зовёт».

Учителя очень развеселило это небольшое происшествие.

«Что ты наделал, Васисуалий Андреевич? Ты забыл, что у врага собственности есть не только собственная квартира с мебелью красного дерева, но и собственная жена. А ведь жена или муж — это как вещь: моё, твоё, чужое. Покушение на них — наказуемая по закону кража. Мужа можно взять, как хороший деревянный шкаф, бывший в употреблении, но, конечно, чтобы потом им никто больше не пользовался, ключик в шкатулке. Жена же вообще, как кровать, должна быть новая, неподержанная и служить только своему хозяину. Ты пренебрёг этим, разбойник, ты не гражданин, а преступник, нарушитель священных прав величайшего революционера Сибирской думы».

В воскресенье Учитель повёл нас в Лагерный сад, над Томью.

«Глядите на тех, которым можно, но не разрешено».

В траве, на откосе, сидели парочки. Это были женихи и невесты, принуждённые долгие годы ждать свадьбы, пока молодому человеку не начнут платить жалованье живыми, а не облигациями, или пока облигация не выиграет в тираже, то есть пока он не станет более или менее старым. Видеться они могут в комнатах только при родне, при маменьке, при тётках, а по праздникам — в Лагерном саду, где и стараются, при всей невозможности этого, насытить накопленную страсть. У них под глазами круги, глаза мутны от желания. Как преступники, они ёрзают по траве, проводя мучительные часы в полуобъятиях и касаниях, распаляемые беглыми поцелуями. Пройдёт лет пять, а может, и десять, и им, усталым, измученным, больным от вынужденных пороков, родители, которые сами свою юность и радость растеряли в той же притоптанной траве Лагерного сада, милостиво разрешат: «Теперь сколько угодно».

Эти парочки Учитель припомнил в другой раз, входя с нами в один дом свиданий на Ямской улице.

«Здесь вы увидите тех, которым разрешено, но которые не могут».

В зале за кружками пива мирно, чинно и сонно сидели добрые томские буржуа. У входа висел автомат мистера Пибоди с надписью «Милый друг, не забывай о своей чистой и невинной невесте», замазанной дёгтем так тщательно, что читалось только «Милый друг». Я запомнил лицо одного господина с бело-зелёной розеткой в петлице, члена согласительной комиссии. Потом за ширмой начиналось представление, которое не стоит здесь описывать, потому что всё в нём было механично, скучно и оплачено по таксе. Мало-помалу добрые буржуа зашевелились, иные хихикали, другие слюняво возмущались. Из соседней комнаты выбежали девицы и быстро расхватали гостей. Господин с розеткой дольше всех проявлял безразличие и под конец, к нашему изумлению, начал торговаться о цене, как в согласительной комиссии, — по собственным мотивам.

В Томске, как и везде, существовала некогда изданная, но почти никем не виданная книга «Энциклопедия механической любви». Её составили одиннадцать старейших и наиболее уважаемых дам с Ямской улицы. Как известно, в этом ремесле молодость ценится мало, а к сорока годам, потеряв красоту, но приобретя искусство, женщины становятся модными, ценными и могущественными. По недосмотру типографии «Сибирского печатника» тираж попал на склад Американского общества христианского просвещения туземцев Сибири, которое, воспользовавшись суматохой во время выборов в думу, сожгло всё издание в котельной гостиницы «Россия», к большому неудовольствию Дамдина, у которого в тот вечер было очень жарко. Уцелело только шесть экземпляров. Один из них, насколько мне известно, хранится в запертом шкафу научной библиотеки Томского университета, в отделе, который студенты называют «адом». Учитель охотно согласился написать к книге предисловие. Вот как оно заканчивалось:

«Вы сделали жизнь искусством, трудной наукой, сложной машиной, великолепной организацией. Не удивляйтесь же встретить и в любви тот же феномен: искусство сменяет наивную непосредственность, разнообразные механизированные ласки — жалкие кустарные поцелуи. Вы приехали на семнадцать минут к вашей возлюбленной, вы смотрите на секундную стрелку, чтобы не опоздать. У подъезда вас ждёт “Форд”, взятый в рассрочку. Вы приехали с биржи, где продали американцу акции Кузнецкого комбината, и едете сейчас на аэродром, смотреть, как Севрюгов будет делать мёртвую петлю. Не ждите, что вас встретит Суламифь. Нет, перед вами окажется прекрасная, усовершенствованная по последнему слову техники машина, которая даст вам за семнадцать минут, по вашему выбору, любое из 13 806 доселе открытых развлечений, не уступая вашему радиоприёмнику, вашему “Форду” и вашей электрической ванне».

Учитель рассказывал нам, что сам организовал в Томске «Общество жриц Ямской улицы для оказания помощи дамам общества». Жрицы, видя, с какой завистью разглядывают их в «Европе» «порядочные» женщины, и желая отплатить добром за филантропические начинания томских дам, обратились к ним, при содействии Учителя, со следующим воззванием:

«Дорогие коллеги! Наша сходная работа одинаково тяжела и требует солидарности. Если мы страдаем от разнообразия, то вы, отданные в вечное пользование зачастую противным вам мужьям, выполняете не менее тяжкую работу. Поэтому мы решили прийти вам на помощь. Тем из вас, кому нравятся ласки мужа, мы предлагаем подать заявления в нашу секцию охраны брака. Мы ограничим право посещения наших заведений такими мужчинами одним разом в месяц, обязав их, кроме того, распиской отдавать жёнам не менее тридцати шести вечеров в год. Но есть среди вас и другие, тщетно тоскующие о радостях плоти. Мы среди тысяч находим одного, двух, трёх: тапёра, приказчика, случайного гостя. Вы же обречены на муки тюрьмы. Для вас мы устраиваем особые тайные “вторники”, обещая соблюдение секрета и проверенное на опыте общество наиболее одарённых из наших гостей».

Учитель говорил, что общество пользовалось неслыханным успехом. И тут сказалась сибирская основательность. Общество было зарегистрировано в губернской управе честь по чести, с уставом, правлением и ревизионной комиссией. В нём состояло ровно двадцать членов, и по закону 1924 года о поддержке общественных организаций оно три года подряд получало государственную субсидию — на «просветительную работу среди женщин». Раскрыли его не милиция и не нравственная лига, а ревизор Министерства финансов, который никак не мог понять, почему в годовом отчёте общества о просветительной работе на статью «Наглядные пособия» израсходовано больше, чем на все томские школы. Председательницу арестовали. Через месяц её оправдали присяжные — шесть маслоделов и шесть мещан, — потому что устав был безупречен, а отчёты сданы вовремя. Говорят, при оглашении приговора заплакала половина зала, причём женская.

Впрочем, Ямская улица была для Учителя не только анекдотом. Однажды, на старом томском кладбище, он остановил нас у одной могилы, над которой стоял каменный памятник с чайкой, распахнувшей крылья.

«Здесь лежит Нина, — сказал Учитель. — Вы, конечно, слышали эту историю, в Томске её знает каждый извозчик. В девяностые годы прошлого века здесь жили три девицы: Катя, Нина и Настя. Днём они принимали гостей, как все, а ночью были эсерками. Они выбирали себе жертв из богатых купцов и царских сановников, грабили их, а иных и убивали, а деньги отдавали на революцию. Губернатор поставил на ноги всю полицию и полгода не мог понять, отчего у него в губернии мрут действительные статские советники. Республика, которой они не дождались, прославила их как героинь борьбы с царизмом. На могиле Нины каждый год, в годовщину, возлагают венки от трёх правящих партий, и все три спорят, к какой из них она принадлежала бы. А по всему Томску до сих пор, вполголоса, рассказывают совсем другие легенды — о сексуальных приключениях Кати, Нины и Насти, о том, как, с кем и в каком номере, и легенды эти, по-моему, гораздо живее надгробных речей. Чего стоит только рассказ о том, как Нина однажды под Новый год бесплатно отдавалась всему борделю. Вот вам вся сибирская история любви и революции. Днём венки, а вечером анекдоты. Республика чтит героинь и не знает, куда девать шлюх».

Приведу также речь Учителя на Всесибирском съезде по борьбе с проституцией, происходившем в 1936 году в Омске, в здании городского театра, под председательством пастора из Сиэтла и при участии представителей всех трёх правящих партий.

«Милостивые государи и государыни, — сказал Учитель, — я знаю, что мои слова вызовут протесты, быть может, негодование, но я считаю необходимым исполнить свой гражданский долг и выступить здесь решительно в защиту проституции. Наша республика покоится на великом принципе свободы торговли, и я не могу допустить, чтобы вы покушались на эту священную основу маслобойной цивилизации. Я, конечно, всячески уважаю ваше стремление оградить человеческое тело, но никто здесь не станет отрицать наличия у человека разума и духа. Почему же, запрещая проституцию, вы не совершаете дальнейших безумий? Почему не восстаёте против права журналиста продавать себя ежедневно за построчный гонорар? Почему не жаждете сразить депутатов, раздающих избирателям перед выборами различные земные блага, и консультантов, продающих американцам свои знания о Сибири по десять долларов за час? Священно право обладания своим телом и право продавать его за доллары или за облигации. Проституция является одним из наиболее ярких выражений нашей культуры, и я предлагаю не только не бороться с ней, но поставить её под охрану закона, отнести её к числу самых чтимых учреждений наравне с думой, биржей и согласительной комиссией. Прошу немедленно поставить на голосование моё предложение переименовать съезд во “Всесибирское общество насаждения проституции”».

Голосования не было. При содействии земской милиции в бело-зелёных кокардах Учитель был удалён из зала заседаний.

Но заметим для справедливости, что съезд, вопреки всем усилиям американских миссионеров, так ничего и не запретил. Резолюцию о запрещении три месяца согласовывали и, наконец, передали в подкомиссию, где она лежит рядом с законом о сибирском наречии. Проституция в Сибири так и не запрещена. Практичные сибирячки, как объяснила мне однажды одна из жриц Ямской улицы, считают, что всё равно, на чём зарабатывать: кто на масле, кто на облигациях, кто на американцах, а кто на себе. И, по-видимому, это в Сибири неистребимо, как клещ и как согласительная комиссия.

Учитель часто говорил нам о земной любви грядущего человека. Он как бы рассекал тяжёлые туманы веков, и мы, изумлённые, трепетали перед неописуемым величием человеческих тел, радостно соединённых, — не тех тел, дряблых и бесформенных, что мы привыкли видеть в Знаменской бане по субботам, а новых, суровых, как сталь, и всё же вольных. Он говорил нам, что путь к этим празднествам длинен и труден. Он идёт через отрицание любви, через поношение тела, через скрытые тканями тела и совокупления по разверстке. Будет час, когда мужчина вместо поцелуя даст женщине аптекарскую пробирку. Но затем он или его правнук соединит смутные атавистические воспоминания и жажду созидания лучшего из миров в одно блаженное, никогда доселе не бывшее объятие.

Глава седьмая. Шура Балаганов

Из Владивостока мы вернулись в Томск, и там, кроме описанных мною назидательных прогулок по молельням, дацанам и подземельям, занимались также обследованием различных сибирских настоек — облепиховой, кедровой, черёмуховой, рябиновой на коньяке — в трактирах на Базарной площади, сбором пожертвований на памятник Ядринцеву из каслинского чугуна и золота пятьдесят шестой пробы (для этого Дамдин обходил с кружкой шляпные и кондитерские магазины, ударяя в кастрюлю и выкрикивая «Ура областникам!»), наконец, совместными выступлениями с Давидом Бурлюком, теперь уже художником «Стандард Ойл». Выступления эти, впрочем, были однообразны и состояли в выражении бурных восторгов перед сломанным «Фордом» мистера Пибоди, который Бурлюк объявил «последним произведением американского кубизма» и выставил в витрине Общества любителей художеств рядом со своими керосиновыми бабами.

Так шли дни, лёгкие и беспечальные. Приближалось лето. Все молельни были осмотрены и все настойки испробованы. В кружке Дамдина бренчали уже четыре рубля, одиннадцать копеек и обручальное кольцо из американского золота, великодушно снятое с пальца вдовой Курочкиной после её неудачного брака. А Бурлюк и сломанный «Форд» нам окончательно надоели.

В жаркое майское утро мы решили поехать на трамвае в Заисточье, не зная толком зачем: не то поглядеть на Татарскую слободу и Красную мечеть, не то выпить у татарина кумыса, не то просто проститься с весенним Томском, потому что Учитель уже поговаривал о большой поездке. Сели мы на Почтамтской, в моторный вагон, выкрашенный в бело-зелёный цвет, с медной табличкой «Построен на средства городской управы. Спасибо, Треухов!». Вскоре, однако, вагон остановился, не доехав до Каменного моста. Мы недоумённо стали поглядывать то на провода, которые все были на месте, то на конец улицы, откуда мог идти навстречу очередной крестный ход или очередная демонстрация и откуда никто не шёл. А вагоновожатый, высунувшись по пояс, пылко и красноречиво ругался с каким-то человеком, лежавшим поперёк рельсов и явно не желавшим освободить путь.

Вагоновожатый приводил свои доводы: трамвай — не извозчик, объехать он не может, у него расписание, утверждённое управой, в вагоне пассажиры, среди них американец, на рельсах лежать не полагается, а ездить по ним можно. Человек лежащий — тоже свой, томский — возражал: сегодня жарко, его уже два раза поднимали — сначала милиционер, потом дворник, — и встать в третий раз ему гораздо труднее, чем трамваю постоять. К тому же рельсы тёплые, а земля ещё холодная, и он, как гражданин республики, имеет право выбирать, на чём лежать. Спор продолжался долго, потерял свой первоначальный практический смысл и превратился в поединок красноречия, достойный Сибирской думы в её лучшие годы. Кондукторша поддерживала вагоновожатого, ссылаясь на правила пользования городским трамваем, параграф одиннадцатый. Пассажиры разделились. Один старичок в пенсне требовал соблюдения закона, бабы с корзинами — милосердия, а студенты восточного отделения — вынесения вопроса на согласительную комиссию. Мы вылезли из вагона и тоже, правда робко, как дилетанты, подавали свои реплики.

Мистер Пибоди пробовал соблазнить лентяя долларом. Лежащий ловко, большим пальцем босой ноги подобрав брошенную в сторону монету, переложил её в рот, но не двинулся с места. Тогда вагоновожатый, впав в предельный пафос, начал грозить ему всем, что знал: Троицким собором, который нашлёт на него недород и клеща; земской милицией, которая составит протокол на три листа; мировым судьёй, который присудит штраф; Министерством путей сообщения в лице господина Устругова; президентом Новосёловым; трамвайными колёсами, наконец. Так как всё это выходило из рамок отвлечённой дискуссии, лежащий не счёл возможным возражать. Он сладко потянулся, зевнул, почесал пуп сквозь дыру в рубахе и плюнул высоко и метко в вывеску над вторым этажом соседнего дома: «Акушерка Ф. Гольдинер. Принимает круглосуточно».

Этот жест окончательно покорил Учителя. Он и без того выказывал во время спора признаки умиления. Но тут он подошёл к лежащему ближе, наклонился, посмотрел ему в лицо — и вдруг лицо Учителя странно дрогнуло, как дрогнуло оно в Урге у памятника.

Лежащий открыл глаза, посмотрел на Учителя снизу вверх, на фуражку с белым верхом, на японский шарф, и сел на рельсах.

«Командор!» — сказал он хрипло.

«Шура, — сказал Учитель очень спокойно, — вы обознались. Командоров в Сибири нет. Есть консультанты».

«Командор, — повторил лежащий, не слушая, и на глазах у него показались слёзы. — Я же вас в Маньчжурии… Я же думал… А миллион? А Корейко?»

«Никакого миллиона, — сказал Учитель. — Никакого Корейко. Солнечный удар, Шура. Вставайте, вы задерживаете движение городского транспорта, а это статья сто четырнадцатая Устава о благоустройстве».

И, дружески ткнув его носком испанского сапога в живот, прибавил:

«Хочешь поехать на трамвае и вообще жить со мной?»

Лежащий задумался. Потом, видно, думать устал, снова плюнул в ту же злополучную вывеску, не говоря ни слова, поднялся, вошёл в вагон и сел на самое удобное место — на то, где только что сидел мистер Пибоди. Потом он дружески сказал Учителю:

«Мне очень жарко, командор, но вы мне нравитесь. Садитесь-ка рядом».

Трамвай тронулся. Вагоновожатый перекрестился. Кондукторша спросила с лежавшего три копейки за проезд, и Учитель заплатил. Так, сам о том не думая, вообще вследствие высокой температуры и благородной лени ни о чём не думая, Александр Балаганов с этой минуты стал пятым учеником Учителя.

Признаюсь, сцена узнавания меня смутила, но ненадолго. Я быстро всё понял. Передо мной был человек, который наслушался тех самых томских басен о стульях, брильянтах и миллионе, которые я пересказал во второй главе, и, по бедности воображения и по богатству досуга, поверил, что сам в них участвовал. Так Дамдин верит, что Шуудан умеет носить письма в Америку. Командор, Маньчжурия, миллион, какой-то Корейко — это была мифология, творимая на наших глазах на трамвайных рельсах Почтамтской, и я посмотрел на рыжего бродягу с тем снисходительным уважением, с каким этнограф смотрит на сказителя. Учитель, заметив мой взгляд, ничего не сказал. Только поправил шарф.

По дороге Учитель заметил, что новый его питомец одет чрезвычайно своеобразно, а именно обмотан различным тряпьём, которое в зависимости от местонахождения важно именовалось «рубахой» или «штанами». Он предложил ему зайти в пассаж Второва и выбрать одежду по своему вкусу. Шура оказался очень скромным. Он решительно отказался от костюма («В костюме, командор, меня сразу спросят паспорт»), но взял капитанскую фуражку с белым верхом, точь-в-точь как у Учителя, сибирскую собачью доху мехом наружу, несмотря на май, и, наконец, кальсоны «зефир» лососинного цвета в изумрудную полоску, которыми немедленно, прямо в примерочной, заменил тряпицы, исполнявшие роль штанов. Облачённый в такой своеобразный наряд, он вдвойне почувствовал симпатию к Учителю и даже какие-то угрызения совести, потому что воскликнул: «Командор, я ваш гид!» А на углу Татарской, возле двухэтажного купеческого дома, недавно обгоревшего, схватил Учителя за рукав:

«Глядите, развалины Томска!» — после чего в изнеможении откинулся на скамейку и попросил гривенник на кружку пива.

В гостинице «Россия» предупредительный портье, сдержав изумление при виде живописного постояльца в дохе и фуражке, подбежал к нам с анкетой и попросил её заполнить. Но странный постоялец презрительно заявил, что он, слава Богу, почерк имеет плохой, писать не любит и учиться этому скучному делу не станет даже за вторую пару таких прекрасных кальсон.

«Имя?»

«Балаганов. Александр».

«Откуда изволили прибыть?»

«Днём лежу на Почтамтской, на трамвайных путях, ночью — под Каменным мостом через Ушайку, с левой стороны, если от Базара».

«Род занятий?»

Он на мгновение смутился, поглядел себе на ноги, выпрямился, набрал воздуху и начал с достоинством:

«Я сын…»

Учитель, не глядя, наступил ему на ногу испанским сапогом.

Шура оглянулся, словно потерял что-то, и гордо закричал:

«Никакой!»

Мистер Пибоди, Васисуалий Андреевич и даже Дамдин очень заинтересовались выбором Учителя и начали всячески интервьюировать Шуру, который разлёгся на диване курительной комнаты, не снимая дохи. Мистер Пибоди интересовался главным образом отношением Балаганова к Библии и к доллару. Но Шура проявил и к тому и к другому величайшее равнодушие. Впрочем, узнав, что доллар — это нечто вроде рубля, только лучше и живее, заявил, что от долларов не отказывается, но полагает, что не Балаганов должен их добывать, а, приблизительно, наоборот.

«Однажды у меня были доллары, — сказал он и посмотрел на Учителя. — Пятьдесят тысяч. Их потом изъяли по протоколу. Протокол был очень красивый, на трёх листах, с печатью».

Я переглянулся с Лоханкиным. Мифология обрастала подробностями.

Он часто думал, продолжал Шура, что какой-нибудь американский осёл найдёт его на Почтамтской и даст ему тысячу долларов. За что? За то, что он настоящий сибиряк, за то, что он Шура Балаганов, и вообще… у этих ослов (жест в сторону мистера Пибоди) нет Сибири, но есть уйма денег. Кроме того, у него были и другие планы — например, жениться на богатой американке.

«Вы американец? Правда? Может быть, у вас есть дочка, которая захочет выйти за рыжего и красивого сибиряка, за Шуру Балаганова? Нет? Жаль. А скажите, ваши родители не из Канзаса? У меня, говорят, был дядя, уехал в Канзас в девятьсот пятом году, разбогател на свиньях. Может, вы мой дядя? Нет? Ну что ж, и без этого тоже хорошо. Дайте мне гривенник. На две копейки можно съесть у Гостиного двора пирожок с ливером, на две — стакан кедровых орехов, на четыре — кружку пива, на остаток — две папиросы “Сибирская Ява”. Или на все восемь пива, а у пассажа Второва подобрать дюжину великолепных окурков: американцы, — он опять кивнул на Пибоди, — не докуривают. Засим — под мост, и, уверяю вас, жизнь превосходная штука, а ваши доллары ерунда».

Произнеся такую длинную речь, Шура предался своему любимому занятию, то есть начал плеваться, решив окружить сложным узором ботинки мистера Пибоди. Американец почувствовал крайнее неудобство и хотел было уйти, но Шура его остановил:

«Не бойтесь! Я не буду Шура Балаганов, если задену кончик вашего ботинка. Я в исправдоме на спор в рублёвую монету с трёх саженей попадал».

Но отдаться вполне этому мирному занятию ему помешал Васисуалий Андреевич, проникновенным голосом начавший допытываться:

«Скажите, у вас бывают муки, терзания?»