Когда ты станешь моим голосом

Аврора первой пришла в себя.

Её пальцы на моих плечах дрогнули и разжались. Она уперлась ладонями в мою грудь — легко, без паники, но настойчиво требуя пространства.

Я медленно, с внутренней неохотой разжал руки и аккуратно опустил её ботинками на пол, но ладони от её талии убрал не сразу — выждал секунду, убеждаясь, что она твердо стоит на ногах, и только потом сделал полшага назад, упираясь затылком в корешки книг на стеллаже позади себя.

На бледных щеках Авроры проступил тонкий, едва заметный румянец, от которого она мгновенно стала выглядеть на свои двадцать лет, а не на вечность, прожитую в темноте. Не поднимая на меня глаз, она резким движением одернула задравшийся свитер, быстро наклонилась, подняла с пола упавший фолиант и задвинула его на нижнюю полку.

Затем подошла к столу у входа, где лежали наши вещи и папка с моим волонтерским табелем.

Я молча подошел следом, натягивая через голову свой серый бомбер и чувствуя, как на коже груди всё еще горят пять ледяных отпечатков её пальцев.

На часах над дверью было 19:30.

Аврора раскрыла папку, вписала в первую строчку сегодняшнюю дату, поставила в графе «Количество часов» аккуратную двойку и расписалась в колонке куратора своим острым, летящим почерком.

После этого она вырвала из своего блокнота последний на сегодня желтый стикер, быстро набросала на нем несколько строчек и приклеила его прямо на экран моего выключенного телефона, лежавшего на краю стола. Закинула свой тяжелый рюкзак на плечо — на этот раз быстрее, чем я успел перехватить лямку, — и, даже не обернувшись на прощание, выскользнула за дверь кабинета, растворяясь в тихом полумраке коридора.

Я остался в комнате один.

Постоял несколько секунд, слушая, как затихают вдали её легкие шаги по линолеуму, а затем взял со стола телефон и поднес его к глазам, читая размашистые черные строчки на желтой бумажке:

«Два часа засчитаны, осталось сорок восемь. В среду в 16:00 на том же месте в библиотеке. Не смей приходить с новыми синяками на лице, Мерсер — ты отвлекаешь меня от формул. И купи себе пластырь для рук».

Я смотрел на этот клочок бумаги, и по моему лицу, несмотря на ноющую скулу и разбитую губу, медленно расползалась самая настоящая, дурацкая улыбка, которой я не помнил у себя уже несколько лет.

Аккуратно отклеив стикер от экрана, я открыл свой кожаный бумажник, убрал его в прозрачное отделение рядом с водительскими правами и вышел из корпуса в холодную октябрьскую ночь.

Впереди у меня было сорок восемь часов отработки, десятки страниц ненавистной акустики и полтора месяца рядом с девушкой, которая одним своим молчанием выбивала из меня дух сильнее, чем любой силовой прием на льду. И впервые в жизни я не мог дождаться среды.

Глава 6. Аврора

До среды оставалось тридцать восемь часов, и каждый из них я потратила на то, чтобы убедить себя: в понедельник вечером в архиве Центра адаптации ничего не произошло.

Абсолютно ничего.

Я просто оступилась на лакированной перекладине старой стремянки — обычная потеря координации из-за усталости и низкого давления, — а Коул Мерсер просто оказался рядом и сработал как нормальный человек с развитыми спортивными рефлексами, не дав своему репетитору свернуть шею до сдачи ноябрьского зачета. Чистая механика. Закон сохранения импульса в замкнутой системе двух тел.

Тогда почему, черт возьми, даже во вторник ночью, лежа под двумя тяжелыми одеялами в своей узкой кровати в общежитии, я всё еще чувствовала на своих ребрах и талии фантомный, обжигающий отпечаток его широких ладоней?

Почему каждый раз, когда я закрывала глаза, вместо привычной спасительной пустоты передо мной всплывали его серые, подернутые грозовой сталью глаза на расстоянии вытянутых ресниц, темная щетина на тяжелой челюсти и тот глухой, яростный стук его сердца под черной тканью лонгслива прямо под моими пальцами?

Тук. Тук. Тук.

Он бился о мои ладони, как живойзверь, запертый в клетке. Сильный, горячий, оглушающий. Я отвыкла от того, что люди могут быть такими теплыми. За последний год я вообще отвыкла от чужих прикосновений: после больницы я выстроила вокруг своего тела демилитаризованную зону радиусом в полтора метра, и каждый, кто пытался её нарушить из жалости или участия, натыкался на колючую проволоку.

А Мерсер просто снес мои заграждения одним движением, поймал меня в воздухе, прижал к себе так, будто я весила не больше бумажного самолетика, и пах при этом морозной мятой, чистым мужским потом и дождем.

— Ты сегодня прожжешь дыру в своем тосте, Рори, — бодрый голос моей соседки Зои выдернул меня из оцепенения в среду утром.

Я моргнула, фокусируя взгляд на тарелке перед собой. Мы сидели за маленьким круглым столиком у окна на нашей крошечной кухне в блоке для старшекурсниц. За окном светило редкое, холодное октябрьское солнце, превращая опавшую кленовую листву на газонах в россыпь начищенной меди.

Зои — невысокая, фигуристая блондинка с факультета журналистики, чья половина комнаты напоминала взорвавшийся магазин косметики и глянцевых постеров, — стояла у кофеварки в розовой шелковой пижаме и с подозрением разглядывала меня поверх кружки с надписью «Сначала кофе, потом сплетни».

Я опустила глаза на свой остывший тост с арахисовым маслом, который уже минут десять машинально кромсала на микроскопические квадратики кончиком ножа, и отложила прибор в сторону.

— Серьезно, что с тобой со вчерашнего дня? — Зои плюхнулась на стул напротив, поджав под себя ноги, и сделала глоток кофе. — Вчера вечером ты два часа сидела над учебником по физике звука, открытым вверх ногами. Я специально проверила! А сегодня утром у тебя такое лицо, будто ты собираешься на войну. Этот хоккеист оказался полным психом? Хочешь, я напишу про него разгромную колонку в студенческом вестнике? У меня как раз недобор по скандальным темам на этой неделе.

Зои была единственным человеком в этом университете, которому я позволяла находиться рядом без защитного скафандра. Когда нас поселили вместе в сентябре прошлого года — за месяц до аварии, — мы не были близкими подругами, потому что всё мое время принадлежало Хлое и репетициям. Но когда в ноябре я вернулась из клиники немой тенью самой себя, а половина этажа боялась заходить со мной в один лифт, Зои просто молча выбросила из нашей комнаты все зеркала, которые меня пугали, купила магнитную доску на холодильник и заявила: «Отлично, я всё равно люблю монолог больше, чем диалог. Будешь слушать мое нытье про бывших и кивать в нужных местах».

Она не жалела меня. Она просто жила рядом со мной, заполняя мертвую тишину нашей комнаты своей кипучей, неуемной энергией.

Я потянулась к магнитной доске, лежавшей на краю подоконника, взяла черный сухостираемый маркер и быстро написала:

«Он не псих. И не вздумай ничего про него писать, иначе декан Хоторн сотрет мою рекомендацию в порошок. Просто сегодня мы будем проходить волновой резонанс в большой аудитории, а мне нужно подготовить аппаратуру».

Зои прищурила свои ярко-голубые глаза, наклоняясь над доской, а затем медленно расплылась в хитрой, лисьей улыбке.

— «Он не псих»? — процитировала она с драматическим придыханием, прижимая ладонь к сердцу. — Девочки, запишите дату в календаре! Аврора Винсли защищает парня из спортивного братства! И не просто парня, а Коула «Жнеца» Мерсера, которым пугают первокурсников на неделе ориентации!

Я закатила глаза, стерла написанное ребром губки и вывела новое слово, ткнув маркером в её сторону:

«Заткнись».

— Нет уж, теперь мне безумно интересно, — Зои рассмеялась, откидывая светлые кудри за спину. — Между прочим, вчера в столовой девчонки из «Дельты» чуть не подрались из-за слухов о том, что Мерсера видели в понедельник вечером идущим с тобой от библиотеки. И что он нес твой рюкзак! Бекка Митчелл клялась, что это оптический обман, потому что Коул Мерсер никогда ни за кем не носит вещи и вообще не разговаривает с девушками дольше пяти минут, если они не находятся в горизонтальном положении.

Внутри у меня всё неприятно сжалось.

Вот именно поэтому я и ненавидела популярность. Всего один проход по аллее кампуса длиною в триста метров — и мое имя снова полощут в столовой среди пластиковых подносов с салатом, привязывая его к местной знаменитости.

Я резко поднялась из-за стола, сунула ноги в тяжелые армейские ботинки в прихожей и накинула поверх темно-зеленой фланелевой рубашки в клетку свое длинное черное пальто.

— Эй, я же просто дразню тебя! — крикнула мне вслед Зои, высовываясь из кухни. — Не забудь, что в пятницу вечером я тащу тебя на вечеринку к ребятам из футбольной команды на Бейкер-стрит! Ты обещала посидеть со мной в углу хотя бы час, пока я буду брать компромат на их квотербека!

Я махнула ей рукой на прощание, не оборачиваясь, и захлопнула за собой дверь блока.

В среду к четырем часам дня я решила сменить дислокацию.

Сидеть снова в тесном алькове библиотеки за четырнадцатым столом, где каждое движение Коула Мерсера лишало меня половины кислорода, было выше моих сил. Кроме того, по программе у нас шли практические замеры звукового давления и стоячих волн, а объяснять это на пальцах в читальном зале, где нельзя даже громко вздохнуть, было бессмысленно.

Поэтому в 15:50 я прикрепила к дубовой столешнице четырнадцатого стола в библиотеке желтый стикер с короткой инструкцией: «Спускайся в корпус искусств, цокольный этаж, лекционная аудитория А-02. Не опаздывай», — а сама отправилась вниз, чтобы успеть настроить генератор частот и осциллограф.

Аудитория А-02 была старым амфитеатром с высокими деревянными рядами скамей, уходящими круто вверх под самый потолок, и небольшой сценой-подиумом внизу, где стояли меловая доска на колесиках, кафедра лектора и стол с лабораторным оборудованием. В это время дня здесь не было пар: сквозь узкие фрамуги под потолком падали косые, пыльные лучи уходящего солнца, окрашивая пустые ряды в цвет старого янтаря. В воздухе витал знакомый запах мела, нагретой электроники и остывших радиаторов отопления.

Я стояла у лабораторного стола, спиной к входным дверям, и подсоединяла кабели от динамика к усилителю, когда тяжелая дверь на верхнем ярусе амфитеатра тихо скрипнула и закрылась с мягким щелчком замка.

Я не посмотрела на часы. Мне не нужно было.

Ровно в 16:00 по деревянным ступеням прохода сверху вниз зазвучали его шаги — размеренные, тяжелые, уверенные. С каждым его шагом вниз воздух в огромной пустой аудитории словно сгущался, вытесняемый его присутствием.

Я выпрямилась, убирая прядь волос за ухо, и повернулась к нему лицом.

Коул спускался по последним ступенькам к подиуму. Сегодня на нем были темно-синие джинсы, тяжелые рабочие ботинки со стертыми носами и свободная черная худи с капюшоном и едва заметным серебристым логотипом хоккейного клуба на груди. Рукава худи были закатаны до середины предплечий, а из кармана кенгуру торчал свернутый в трубку конспект, который я задала ему на дом, и… желтый уголок моего первого стикера на обложке.

Но мой взгляд мгновенно приковался к другому.

Лиловый отек под его левым глазом за два дня немного спал, сменившись резкой желто-бурой тенью на скуле, а рассеченная губа стянулась тонкой темной полоской. А когда он подошел к столу и сбросил сумку на первый ряд скамей, я увидела его правую руку.

Все четыре сбитых костяшки пальцев были аккуратно, хотя и немного неуклюже, заклеены широкими полосками черного кинезио-тейпа, которым спортсмены обычно фиксируют мышцы.

«И купи себе пластырь для рук», — вспомнила я последнюю строчку своей записки с понедельника.

Он действительно это сделал. Не проигнорировал, не посмеялся, а заклеил свои разодранные кулаки черным тейпом перед тем, как прийти ко мне, чтобы я больше не видела его крови на белой бумаге.

Внутри моей грудной клетки что-то дрогнуло — так тихо и глубоко, будто кто-то тронул пальцем басовую струну рояля в пустом зале.

— Привет, Птичка, — Коул остановился по ту сторону лабораторного стола, опершись ладонями о край и глядя на меня сверху вниз своими невозможными грозовыми глазами. — Четыре ноль-ноль. На этот раз у тебя нет ни единого шанса придраться к моему таймингу.

Я быстро опустила взгляд к столу, чтобы он не заметил, как потеплели мои щеки, схватила с подставки белый мелок и, развернувшись к черной матовой доске позади себя, с легким стуком вывела крупными печатными буквами:

«Ты выучил параграфы 4 и 5?»

— Обижаешь, — за моей спиной раздался шорох: он обошел стол, приближаясь к доске. — Я вчера перед сном читал твоего Сабина вместо сказки на ночь. Даже Мэтту за завтраком объяснил, почему его храп в нашей спальне создает эффект стоячей волны в коридоре. Парень был в восторге, обещал засунуть мне учебник в щитки на тренировке.

Я фыркнула — совсем беззвучно, только плечи под фланелевой рубашкой дрогнули от сдерживаемого смеха, — и повернулась к нему, протягивая кусок мела: «Тогда к доске. Нарисуй мне график интерференции двух волн с одинаковой частотой в противофазе».

Коул посмотрел на маленький белый брусочек мела в моей ладони, затем на мои пальцы.

На этот раз, забирая мел, он не просто взял его за край — его широкие, горячие пальцы намеренно, медленно скользнули по моей ладони от запястья до самых подушечек, задерживаясь на секунду дольше необходимого.

Мою руку будто лизнуло открытым пламенем. Я резко отдернула кисть, пряча её в карман джинсов, и отступила на шаг к тумблеру генератора звуковых частот.

Коул едва заметно усмехнулся уголком губ, повернулся к доске и с неожиданным размахом, уверенной твердой линией начертил оси координат и две зеркальные синусоиды, гасящие друг друга в прямую линию посередине.

— Когда две волны одинаковой амплитуды сталкиваются в противофазе, они уничтожают друг друга, — произнес он своим низким, вибрирующим в тишине амфитеатра баритоном, поворачивая голову через плечо и глядя прямо мне в глаза. — Плюс на минус дает абсолютный ноль. Идеальная тишина в эпицентре шторма. Так ведь, Винсли?

Я смотрела на его профиль на фоне черной доски, исписанной белым мелом, и понимала, что он сейчас говорит совсем не об акустике. Он говорил о нас. О том, как его вечная, клокочущая ярость и моя мертвая, ледяная немота почему-то при столкновении давали эту странную, звенящую передышку для нас обоих.

Чтобы разрушить это опасное наваждение, я резко повернулась к приборам на столе и щелкнула тумблером низкочастотного генератора.

Из лабораторного динамика полился густой, низкий, почти утробный гул — шестьдесят герц чистой синусоиды. Звук заполнил аудиторию А-02, отражаясь от деревянных панелей стен и потолка.

Я взяла свой блокнот, написала пару строк и показала Коулу:

«Сейчас в аудитории возникла стоячая волна. В одних точках зала звук усиливается вдвое (пучности), а в других — полностью пропадает (узлы). Найди узел на слух без приборов».

Коул с интересом прищурился, прислушиваясь к монотонному гулу, и начал медленно двигаться вдоль подиума, чуть наклонив голову набок. Я следила за ним, как завороженная. В этой черной худи, с закатанными рукавами, открывающими темную вязь татуировок на мускулистых предплечья, он двигался с кошачьей, хищной плавностью защитника, читающего лед.

Он сделал три шага влево, покачал головой — там гул только усиливался, вибрируя в грудной клетке. Затем развернулся и пошел прямо ко мне, в угол между лабораторным столом и передвижной меловой доской.

Я стояла в этом углу, прижавшись поясницей к краю стола.

— Здесь, — тихо сказал Коул, останавливаясь прямо передо мной, буквально в полушаге.

И он был абсолютно прав.

Именно в этой точке, зажатой между отражающими поверхностями доски и стены, волны гасили друг друга. Стоило ему встать передо мной, как гул генератора вокруг наших голов странным образом притих, словно мы с ним оказались внутри невидимого звуконепроницаемого купола, отрезанного от остальной аудитории.

Но проблема была в том, что внутри этого купола было слишком мало места для двоих.

Коул не отступил назад, когда выполнил задание. Он остался стоять прямо передо мной, глядя сверху вниз. В пыльном золотистом луче заходящего солнца, падающем из верхнего окна, я видела мельчайшие золотые искры в серой глубине его радужки.

— Знаешь, что самое странное в твоем предмете, Птичка? — его голос здесь, в акустическом узле, звучал совсем глухо, интимно, будто он шептал мне прямо на ухо, хотя не касался меня ни одним сантиметром тела. — Все эти твои формулы говорят, что тишина — это отсутствие колебаний воздуха. Но когда ты молчишь рядом со мной, воздух вокруг тебя гудит сильнее, чем этот чертов динамик.

У меня перехватило дыхание. Пальцы позади спины до боли вцепились в металлический край лабораторного стола.

Я подняла руку с зажатым в ней черным маркером для белой доски, собираясь написать что-то резкое, саркастичное, что-то, что немедленно отбросит его обратно на безопасную дистанцию за синюю линию, прямо на ламинированной поверхности стола между нами.

Но Коул прочитал мой маневр раньше, чем колпачок слетел с маркера.

Его левая рука поднялась и мягко, но неотвратимо перехватила мое правое запястье в воздухе.

Пальцы сомкнулись вокруг моей тонкой кости в плотное, обжигающе горячее кольцо. Большой палец его руки лег прямо на внутреннюю сторону моего запястья — туда, где под бледной, почти прозрачной кожей и синими ниточками вен бешено, в сто сорок ударов в минуту, колотился мой предательский пульс.

Я замерла, не в силах ни вдохнуть, ни выдернуть руку. Разряд статического электричества, прошивший меня от точки соприкосновения нашей кожи до самых кончиков пальцев на ногах, был таким мощным, что у меня перед глазами на секунду поплыли цветные круги.

Коул опустил взгляд на свои пальцы, обхватывающие мое запястье. На контрасте с его широкой, смуглой, испещренной мелкими шрамами и черными линиями татуировки кистью моя рука казалась почти кукольной. Он медленно, еле заметно провел подушечкой большого пальца вдоль моей вены — ровно по линии бьющегося пульса. Туда и обратно. Всего один раз.

Это было не просто прикосновение. Это был вопрос без единого слова. И я знала, что мой пульс под его пальцем прямо сейчас сдает меня с потрохами, крича то, чего никогда не произнесут мои губы.

— Семьдесят герц на генераторе, Винсли, — хрипло, почти на грани слышимости произнес Коул, поднимая тяжелый, потемневший взгляд от моего запястья к моим глазам. — А у тебя под кожей сейчас все двести. Ты всё еще будешь писать мне на бумажках, что я тебя отвлекаю только своими синяками?

Мои губы сами собой чуть приоткрылись, выпуская рваный, беззвучный выдох. Я смотрела на него — на эту жесткую складку у разбитого рта, на темные ресницы, на то, как бережно, несмотря на всю свою пугающую силищу, он держит мою руку, не сжимая, оставляя мне полную свободу вырваться в любой миг.

И самое страшное заключалось в том, что я не хотела вырываться.

За триста семьдесят два дня ледяного ада мне впервые в жизни было тепло. Так жарко и страшно, будто я стояла на самом краю обрыва над бушующим океаном, и ветер бил мне прямо в лицо.

Где-то далеко в коридоре за тяжелыми дверями аудитории вдруг раздался громкий смех студентов и звон упавшего термоса — кто-то проходил мимо цокольного этажа.

Этот внешний звук сработал как ведро ледяной воды.

Я резко вздрогнула, возвращаясь в реальность, и потянула запястье на себя. Коул разжал пальцы в ту же долю секунды, не удерживая меня ни на мгновение. Моя освобожденная рука упала вниз, но кожа на запястье продолжала гореть так, словно на ней выжгли тавро раскаленным железом.

Отвернувшись к столу так быстро, что волосы закрыли мое пылающее лицо, я щелкнула тумблером, выключая гудящий генератор частот. В аудитории повисла абсолютная, оглушительная тишина.

Мои пальцы так мелко дрожали, что мне потребовалось две попытки, чтобы попасть в строчку своего блокнота. Я не стала поднимать на него глаза — я знала, что если посмотрю в его лицо прямо сейчас, то просто сбегу из этой аудитории, наплевав на Чикаго, Хоторна и всю свою гордость.

Я вырвала лист, положила его на край стола и шагнула к выходу на верхний ярус, бросив через плечо только короткий кивок в сторону бумажки.

«Занятие окончено. Иди в Центр адаптации один, скажи миссис Кларк на ресепшене, что я приду через пятнадцать минут — мне нужно сдать ключи от лаборатории на кафедру. Не вздумай трогать приборы».

Я почти взбежала по деревянным ступенькам амфитеатра вверх, толкнула тяжелую дверь и выскочила в прохладный полумрак коридора, прижимаясь спиной к холодной каменной стене и закрывая глаза.

Мое левое запястье было прижато к правому — я пыталась остудить горящую кожу, но под пальцами всё еще отдавался его хриплый голос: «А у тебя под кожей сейчас все двести».

Я думала, что согласилась быть его репетитором, чтобы спасти свое будущее в Чикаго. Но стоя сейчас в пустом коридоре и слушая, как гулко стучит кровь в висках, я с ужасом поняла одну простую вещь: если Коул Мерсер продолжит смотреть на меня так, как смотрел минуту назад в этом акустическом узле, к концу ноября спасать придется уже меня саму. И ни один звукоизолированный бокс в мире мне в этом не поможет.

Глава 7. Коул

Двести ударов в минуту.

Я сидел на диване в гостиной нашего хоккейного дома, закинув ноги в тяжелых ботинках на потертый журнальный столик из темного дуба, и бездумно крутил в пальцах левой руки пустую пивную бутылку.

С тех пор как Аврора Винсли выдернула свое запястье из моей ладони и сбежала из цокольной аудитории А-02, прошло уже четыре часа. За это время я успел отработать смену в Центре адаптации под присмотром миссис Кларк (сама Винсли там так и не появилась, прислав куратору сухое сообщение о мигрени), отжать от груди свой рабочий вес в вечернем зале и принять ледяной душ.

Ни хрена не помогло.

Подушечка моего большого пальца всё еще горела так, будто я прижал её к раскаленной конфорке плиты. Стоило мне на секунду прикрыть веки, как память услужливо, с какой-то садистской четкостью подбрасывала мне тактильное ощущение её кожи — тонкой, прохладной, почти невесомой, под которой от одного моего прикосновения взбесился пульс.

И её глаза. Огромные, затопленные паникой и чем-то еще — темным, тягучим, пугающим её саму до полусмерти, — когда она стояла в том акустическом узле, зажатая между мной и лабораторным столом, и дышала через раз.

— Ставлю двадцать баксов на то, что наш Жнец пытается в уме разделить ноль на ноль и у него завис процессор! — громкий голос Мэтта прорезал гул телевизора, на экране которого виртуальные хоккеисты в форме «Бостон Брюинз» в очередной раз разносили оборону «Торонто».

Я моргнул, возвращаясь в реальность, и лениво перевел взгляд на своих соседей.

Среда в нашем доме на Элм-стрит считалась «тихим вечером», хотя представление хоккеистов о тишине сильно отличалось от общепринятого. В просторной гостиной с высокими потолками, пропахшей остывшей пепперони из трех открытых картонных коробок, хмелем и средством для чистки кожаной мебели, стоял привычный кавардак.

Мэтт Донован, наш основной вратарь — двухметровый шкаф со светлым ежиком волос и вечно невозмутимым лицом человека, которому шайбы прилетают в голову со скоростью сто шестьдесят километров в час, — сидел прямо на ковре перед плазмой, яростно насилуя кнопки джойстика. Рядом с ним, развалившись в кожаном кресле-реклайнере и закинув одну длинную ногу на подлокотник, сидел Броди Каллахан.

Наш капитан был живым воплощением рекламного плаката студенческого хоккея: густые пшеничные волосы, которые всегда лежали в художественном беспорядке, фирменная белозубая ухмылка, от которой первокурсницы теряли трусы еще на подходе к ледовой арене, и зеленые глаза с вечным прищуром хитрого лиса. Но я знал Броди с первого курса. За этой солнечной, беззаботной оболочкой скрывался самый расчетливый игровой ум в нашей конференции и друг, который без лишних слов пойдет с тобой в рукопашную против пятерых.

— Оставь свои двадцать баксов при себе, Донован, — Броди даже не оторвал взгляда от экрана, уводя своего виртуального нападающего в отрыв и забивая Мэтту шайбу в девятку под возмущенный стон вратаря. — У Мерсера не процессор завис. У него симптомы сотрясения после встречи с прекрасным. Как прошла твоя музыкальная терапия, братан? Вы уже разучили «Собачий вальс» в четыре руки?

Я бросил пустую бутылку в картонную коробку у ножки стола — стекло глухо звякнуло о другие пустые емкости — и потер ладонью затылок. Черный кинезио-тейп на костяшках правой руки неприятно стягивал кожу при сгибании пальцев.

— Заткнись, Каллахан, — беззлобно буркнул я. — И передай мне нормальное пиво из холодильника, если не хочешь завтра на раскатке собирать свои зубы в краги.