Когда ты станешь моим голосом

— Как скажешь, Птичка, — тихо ответил он, забирая у меня ручку, и его теплые пальцы на мгновение обожгли мою ледяную кожу. — Как скажешь.

Глава 5. Коул

Если бы кто-нибудь двадцать четыре часа назад сказал мне, что я буду сидеть в пропахшем нафталином читальном зале библиотеки, считать чертовы десятичные логарифмы коэффициента звукопоглощения и при этом бояться лишний раз пошевелить пальцем правой руки, чтобы не напугать девчонку весом в сорок пять килограммов, — я бы лично отправил этого человека на МРТ головного мозга.

Но реальность обладала извращенным чувством юмора.

Смятый лист черновика с моей собственной кровью всё еще лежал в правом кармане моего бомбера, и я буквально кожей бедра сквозь подкладку чувствовал это влажное пятно.

Я не поднимал глаз от тетради, делая вид, что смертельно поглощен переводом квадратных футов в метры, но на самом деле всё мое периферийное зрение, весь мой слух и каждый чертов нервный узел в теле были настроены исключительно на девушку по ту сторону дубового стола.

Аврора Винсли.

Когда Броди и Мэтт в душевой назвали её «Призраком», я представил себе бледную, забитую мышь, которая вздрагивает от собственной тени и смотрит в пол, вымаливая у окружающих прощение за то, что занимает место в пространстве.

Клянусь Богом, мои друзья были слепыми идиотами.

В этой девушке не было ничего от призрака. Она была похожа на оголенный высоковольтный кабель, брошенный в лужу во время шторма: снаружи неподвижная, тихая, затянутая в эту свою бесформенную серую броню из шерсти, а внутри — под завязку набитая таким электричеством, что если подойдешь без изоляции, тебя просто убьет на месте.

Я видел, как минуту назад, когда капля крови сорвалась с моей костяшки на белую бумагу, её зрачки расширились, затопив штормовую серо-зеленую радужку почти целиком. Я видел, как побелели её пальцы, вцепившиеся в собственное горло, и как беззвучно, судорожно открылся её рот в попытке поймать воздух, которого внезапно не стало.

В тот миг в её глазах был такой чистый, первобытный ад, что у меня самого внутри всё похолодело. Это был взгляд человека, которого прямо сейчас, наяву, заживо зажимает искореженным металлом.

Но еще больше меня поразило то, что было дальше. Любая другая девчонка на её месте расплакалась бы, выбежала в туалет умываться или устроила сцену. Винсли — нет. Она проглотила этот ледяной ком, сделала один глоток воды и через тридцать секунд снова ткнула меня носом в мою ошибку в расчетах с грацией королевы, казнящей нерадивого подданного.

У неё был характер тафгая из старой школы НХЛ. И это вызывало во мне такое дикое, неправильное уважение, что я совершенно не понимал, что с ним делать.

— Сто двадцать четыре целых и шесть десятых метра, — негромко произнес я, дописав последнюю цифру левой рукой (получилось криво, как у первоклассника, но читаемо), и подвинул тетрадь на её половину стола. — Проверяй, профессор. И если там снова что-то не так с этими твоими синусоидами, я клянусь, что выброшу этот учебник в окно прямо сейчас.

Аврора опустила взгляд на мои каракули.

Теперь, когда свет настольной лампы под зеленым стеклянным абажуром падал прямо на её лицо, я мог рассмотреть то, чего не заметил в первые минуты. Под её длинными, пушистыми ресницами залегли тонкие, едва заметные синеватые тени хронического недосыпа. Кожа была почти прозрачной, а на левом виске, уходя прямо в гущу каштановых волос, белел тонкий, рваный шрам длиной в пару сантиметров — след от автомобильного стекла.

И губы.

Черт возьми, мне стоило огромных усилий не пялиться на её рот. Мягкие, четко очерченные, с глубокой ложбинкой над верхней губой, сейчас они были плотно, почти упрямо сжаты. Никакого блеска или помады — только естественный, чуть прикушенный изнутри розовый оттенок. Всякий раз, когда она думала над формулой или злилась на мой комментарий, она едва заметно прикусывала внутреннюю сторону нижней губы справа. Это было крошечное, бессознательное движение, но почему-то оно притягивало мой взгляд сильнее, чем табло в овертайме.

Она быстро пробежала глазами по решению, поставила внизу страницы резкую, размашистую галочку черной ручкой и постучала ногтем по часам на экране своего смартфона: 17:25.

А затем придвинула к себе пачку желтых стикеров, черкнула пару строк, оторвала листок и приклеила его прямо поверх моего правильного ответа.

«Жить будешь, Мерсер. Для человека, которому вчера отбили последние клетки мозга в баре, ты неплохо считаешь. На среду — параграфы 4 и 5 конспективно. А теперь вставай. Твои коробки с оборудованием ждут».

Она начала быстро и слаженно собирать свои вещи со стола: учебник в рюкзак, пенал следом, блокнот в глубокий карман свитера. Движения отточенные, резкие, ни одного лишнего жеста.

— Подожди секунду, — я перехватил её взгляд, когда она уже потянулась к деревянному карандашу, державшему её волосы на затылке.

Она замерла с поднятыми руками — в этой позе безразмерный свитер снова предательски сполз, открыв нежную ложбинку между ключицами, — и вопросительно приподняла бровь. «Что еще?»— буквально кричало всё её лицо без единого звука.

— Условия сделки работают в обе стороны, Птичка, — я поднялся во весь рост, закидывая лямку спортивной сумки на здоровое левое плечо, а затем протянул руку и без спроса подхватил со стула её тяжелый, набитый толстыми фолиантами холщовый рюкзак. — Если я следующие полтора месяца таскаю коробки в твоем центре, то эту кирпичную кладку по кампусу тоже ношу я.

Её глаза возмущенно вспыхнули. Она тут же шагнула ко мне, протягивая узкую ладонь с испачканным чернилами средним пальцем, и вцепилась в брезентовую лямку своего рюкзака, пытаясь выдернуть его из моей руки.

Её пальцы коснулись моей кисти. Она была холодной — ледяной, как сосулька, даже после полутора часов в теплой библиотеке.

Я даже не напряг мышцы, просто чуть поднял руку с рюкзаком выше уровня её плеч. С моим ростом метр девяносто три и её метр шестьдесят пять с кепкой это было почти нечестно. Чтобы достать до лямки, ей пришлось оказаться совсем близко ко мне — буквально в десяти сантиметрах от моей груди.

Я посмотрел на неё сверху вниз. От её волос пахло чем-то невероятно чистым и тихим: детским ромашковым шампунем, сухими осенними листьями и легкой, еле уловимой ноткой ванили. Никаких тяжелых, удушливых духов, которыми поливались девчонки на вечеринках в хоккейном доме.

Она сердито дернула лямку еще раз, поняла, что сдвинуть мою руку у неё примерно столько же шансов, сколько сдвинуть бетонную опору моста, и смерила меня таким уничтожающим взглядом, что любой первокурсник уже превратился бы в горстку пепла.

Затем отпустила рюкзак, развернулась на каблуках своих тяжелых армейских ботинок так резко, что распустившиеся наконец каштановые волосы хлестнули по воздуху, и быстрым шагом направилась к выходу из читального зала.

Я усмехнулся здоровым уголком рта, повесил её рюкзак на второе плечо — он и правда весил килограммов семь, чем она его вообще набивает, свинцовыми пластинами? — и двинулся следом за ней.

На улице окончательно стемнело. Дождь перестал лить стеной, превратившись в мелкую, противную ледяную взвесь, которая висела в воздухе вокруг кованых уличных фонарей светящимися золотистыми ореолами. Под ногами хлюпали глубокие лужи, отражающие огни учебных корпусов, а порывистый северный ветер продувал насквозь, забираясь под воротник бомбера.

Аврора шла на полшага впереди меня, засунув руки глубоко в карманы своего свитера и натянув капюшон до самых глаз.

Здесь, на открытой освещенной аллее, где навстречу нам то и дело попадались стайки студентов, идущих с вечерних семинаров в сторону общежитий и кафетериев, я впервые в полной мере увидел то, о чем говорил Броди.

И это зрелище мгновенно стерло с моего лица всякую улыбку.

Пока мы шли эти триста метров от научной библиотеки до старого кирпичного здания Центра студенческой адаптации, я насчитал как минимум четырнадцать человек, которые отреагировали на наше появление по одному и тому же ублюдочному сценарию.

Сначала они видели меня: «О, смотрите, это же Мерсер из первого звена, нихрена себе у него фингал под глазом, говорят, он вчера разнес бар в щепки». В их взглядах были страх, уважение, любопытство или зависть — привычный для меня коктейль, на который я давно перестал обращать внимание.

А потом они переводили взгляд чуть правее и ниже. Видели маленькую фигурку в сером капюшоне рядом со мной и её рюкзак на моем плече.

И лица людей менялись.

Девушки тут же прикрывали рты ладонями, толкая подруг локтями в бок, и начинали шептаться за нашими спинами. Парни отводили глаза с тем самым брезгливо-виноватым выражением, с каким люди смотрят на бездомную собаку со сломанной лапой у входа в супермаркет — когда и помочь не хочется, и смотреть неприятно.

«Что Коул Мерсер забыл рядом с этой немой психопаткой Винсли?»— этот вопрос буквально висел в сыром вечернем воздухе, написанный неоновыми буквами на лбу у каждого встречного.

Я скосил глаза на Аврору.

Её спина была прямой, как натянутая тетива лука. Подбородок чуть вздернут, взгляд прикован к мокрой брусчатке в трех метрах впереди. Она делала вид, что не замечает ни шепотков, ни тычков пальцами, ни того, как люди шарахаются с её траектории. Но я шел вплотную к ней. Я видел, как побелела кожа на её скулах от того, насколько сильно она сжала зубы, и как часто, рвано поднимается ткань свитера на её груди.

Она не привыкла к этому. К такому вообще невозможно привыкнуть. Каждый выход из комнаты для неё был выходом на чужой лед под свист враждебных трибун, только без шлема и без защиты.

Когда очередной парень в куртке легкоатлетической сборной, шедший нам навстречу с двумя девчонками, откровенно уставился на шрам у виска Авроры и с кривой ухмылкой начал что-то шептать своим спутницам на ухо, внутри меня снова щелкнул предохранитель.

Я не ускорил шаг и не поднял кулаки — предупреждение Дженкинса еще звенело в ушах. Вместо этого я просто сместился на полшага влево, аккуратно, но непреклонно оттесняя Аврору своим корпусом ближе к живой изгороди и полностью закрывая её от встречного потока своей широкой спиной. А затем повернул голову и посмотрел прямо в глаза легкоатлету.

Тяжелым, немигающим взглядом из-под рассеченной брови.

Ухмылка с лица бегуна испарилась быстрее, чем вода на раскаленной сковородке. Он мгновенно захлопнул рот, опустил голову в плечи и практически бегом свернул с дорожки на мокрый газон, утягивая своих девчонок подальше от меня.

Сбоку от моего локтя раздался тихий шорох. Аврора подняла голову из-под капюшона и посмотрела на меня снизу вверх. В её глазах в свете уличного фонаря мелькнуло непонимание — она не видела манёвра легкоатлета за моей спиной, но прекрасно поняла, что я только что намеренно закрыл её от ветра и чужих взглядов.

— Здесь ветер с севера дует, Птичка, — соврал я, глядя прямо перед собой с абсолютно каменным выражением лица. — А ты в своем свитере выглядишь так, будто тебя первым же порывом унесет в соседний штат. Не хватало еще, чтобы мне пришлось искать нового репетитора.

Она смотрела на мой профиль секунды три, явно не веря ни единому моему слову, но потом молча отвернулась вперед. Однако я заметил — не мог не заметить, — что остаток пути до крыльца Центра адаптации она шла на несколько сантиметров ближе к моему боку, чем раньше, почти касаясь рукавом своего свитера моего бомбера.

Центр студенческой адаптации располагался на первом этаже старого корпуса имени Линкольна. Внутри было тепло, ярко и пахло лимонным средством для мытья полов, свежей типографской краской для принтеров Брайля и горячим чаем из автомата в углу.

Это место было полной противоположностью шумному хоккейному дому или мрачной библиотеке. Широкие коридоры с пандусами и металлическими поручнями вдоль стен, тактильная плитка на полу, двери с автоматическими доводчиками.

В холле за стойкой администратора сидела женщина средних лет с теплой улыбкой, которая при виде Авроры радостно закивала и показала несколько быстрых жестов руками.

Аврора мгновенно преобразилась. Ледяная маска, которую она держала на лице в кабинете декана, в библиотеке и на аллее, вдруг растаяла. Она скинула капюшон, мягко, одними уголками губ и глазами улыбнулась женщине и ответила ей серией плавных, невероятно быстрых и выразительных движений пальцев.

Я замер у входа, сжимая лямки двух сумок, и завороженно смотрел на её руки.

Когда она разговаривала на языке жестов, её пальцы буквально танцевали в воздухе. Это было похоже на дирижирование невидимым оркестром — столько в этом было грации, точности и жизни. Значит, она не была немой для всех. Просто мир вокруг неё был слишком ленив и глух, чтобы выучить её способ говорить.

Закончив диалог с администратором, Аврора повернулась ко мне. Теплота с её лица тут же схлынула, уступив место деловой строгости куратора. Она махнула мне рукой, призывая идти следом по коридору в сторону складских помещений.

Я думал, что она даст мне какую-нибудь бумажную волокиту — клеить ярлыки на папки или протирать мониторы в компьютерном классе. Но, видимо, моя шутка про семикилограммовый рюкзак задела её за живое.

Она остановилась перед распахнутой дверью подсобного помещения у грузового входа, куда сегодня днем служба доставки сгрузила целую гору огромных картонных коробок, перетянутых упаковочной лентой. На коробках стояла маркировка: «Акустические индукционные петли, тактильные дисплеи и блоки питания. Осторожно, тяжелое».

Аврора достала из кармана свой блокнот, черкнула пару слов и с абсолютно невозмутимым видом показала мне страницу:

«Грузовой лифт на ремонте до пятницы. Половину этих коробок нужно поднять в лабораторию на третий этаж, вторую половину — в архив на четвертый. Когда закончишь — рассортируешь старые учебники по полкам в кабинете 102. Время пошло, Мерсер».

В её серо-зеленых глазах плясали такие откровенные, злорадные чертики, что я едва сдержал смех. Она проверяла меня на вшивость. Ждала, что звездный мальчик из первого звена сейчас начнет качать права, звонить тренеру или жаловаться на ушибленные вчера ребра.

— Ты жестокая женщина, Винсли, — низко протянул я, сбрасывая сумки на стул в углу и стягивая через голову бомбер.

Я остался в одном черном лонгсливе, закатал рукава до локтей, открывая забитые черными татуировками предплечья, подошел к паллете и без видимых усилий подхватил сразу две массивные двадцатикилограммовые коробки одну на другую. Мышцы на плечах и спине привычно напряглись, ребра слева отозвались тупым уколом боли после вчерашнего удара в баре, но я даже не моргнул. Для человека, который жмет от груди сто тридцать килограммов на разминке, это была легкая прогулка.

Я посмотрел поверх верхней коробки на слегка вытянувшееся лицо Авроры и подмигнул ей здоровым глазом:

— Показывай дорогу на четвертый этаж, босс. Не хочу испортить твою статистику.

Следующий час с лишним я работал грузчиком. Вверх по лестнице, вниз по лестнице, длинные коридоры, снова вверх. Монотонный физический труд всегда действовал на меня как медитация — он выжигал лишний адреналин и прочищал мозги не хуже ледовой раскатки. К концу сороковой минуты ткань лонгслива на спине и груди взмокла, прилипнув к коже, а дыхание стало глубоким и тяжелым.

Аврора не сидела на месте. Пока я таскал тяжести, она на третьем этаже вскрывала коробки канцелярским ножом, проверяла серийные номера оборудования по накладным и раскладывала кабели по стеллажам.

В какой-то момент, когда я поднимался на третий этаж с последней партией блоков питания в руках, я услышал в коридоре у лестничной клетки глухой металлический стук, а затем — тихую, отчаянную ругань.

Вывернув из-за угла, я увидел паренька-первокурсника. Худой, совсем еще пацан в очках с толстыми линзами, он сидел в тяжелой механической инвалидной коляске перед двустворчатой дверью компьютерного зала. Одно из передних маленьких колес его коляски попало в глубокую выбоину в старом пороге и заклинило намертво, а с колен парня на пол рассыпалась целая кипа распечатанных листов и специализированная клавиатура с крупными клавишами.

Он пытался дотянуться до пола, чтобы поднять бумаги, но коляска опасно накренилась вперед, грозя вот-вот опрокинуть его лицом в кафель, а мимо по коридору торопливо прошли двое студентов со старшего курса, даже не притормозив, чтобы придержать дверь.

Я поставил свои коробки прямо на пол у стены и в три широких шага оказался рядом с ним.

— Осторожнее, братишка, сейчас сделаешь овертайм носом в пол, — спокойно сказал я, опускаясь на одно колено перед его коляской и одной рукой надежно фиксируя металлическую раму, чтобы она не качалась.

Парень испуганно вскинул голову, узнал меня — его глаза за линзами очков стали размером с две хоккейные шайбы — и густо покраснел до самых ушей.

— Я… извините, я сам, у меня просто колесо попало в щель, — забормотал он, пытаясь дрожащими руками дотянуться до разлетевшихся листов.

— Забей, тут пороги проектировал человек, который ненавидел людей, — я усмехнулся, быстро и аккуратно собрал все его листы в ровную стопку, проверил, не треснул ли пластик на упавшей клавиатуре, и положил всё ему на колени. — Держи груз. Сейчас вытащим твой болид из кювета.

Взявшись обеими руками за стальную вилку переднего моста коляски, я легко приподнял её на пару сантиметров вверх, освобождая застрявшее колесо из выбоины, и плавно прокатил коляску через порог внутрь компьютерного зала, на ровный линолеум.

— С-спасибо огромное, мистер Мерсер… то есть Коул, — выдохнул парень, глядя на меня так, будто к нему с небес спустился как минимум капитан «Питтсбург Пингвинз». — Я видел вчерашнюю игру. Ваш силовой в конце третьего периода был просто космос!

— Рад стараться. Только в следующий раз, когда будешь штурмовать этот порог, бери угол атаки в сорок пять градусов, как при входе в зону, тогда колесо не застрянет, — я хлопнул его по плечу, подмигнул и вышел обратно в коридор, чтобы забрать оставленные коробки.

И только когда я наклонился за картонной тарой, я заметил Аврору.

Она стояла в пяти метрах дальше по коридору, у открытой двери лаборатории, прижимая к груди папку с накладными. Она видела всю сцену от начала до конца.

Когда наши взгляды встретились, она не отвела глаза. Она смотрела на меня долго, невероятно пристально, словно прямо сейчас в её голове со скрипом ломалась какая-то фундаментальная формула, по которой она меня вычислила еще в библиотеке. В её штормовых глазах больше не было ни льда, ни колючего сарказма, ни защиты. Там было тихое, глубокое замешательство.

Как будто она вдруг поняла, что чудовище с разбитыми в кровь кулаками и дурной репутацией на самом деле устроено гораздо сложнее, чем пишут в полицейских рапортах.

Я выпрямился с коробками в руках и подошел к ней вплотную, останавливаясь у самого порога лаборатории.

В узком дверном проеме между нами снова оставалось всего несколько дюймов воздуха. Я слышал, как пахнет её кожа на шее — той самой теплой ванилью и осенним дождем. Видел, как под тонкой кожей у самой ключицы, там, где сбился воротник серого свитера, быстро-быстро трепещет жилка пульса.

— Не смотри на меня так, Птичка, — тихо произнес я, наклоняясь к ней чуть ближе, так, чтобы мой голос был слышен только ей одной в этом пустом, гулком коридоре. — Иначе мне придется кого-нибудь укусить, чтобы поддержать свою репутацию отморозка.

Аврора не отступила ни на миллиметр.

Её пальцы чуть сильнее сжали пластиковую папку на груди, а взгляд медленно опустился с моих глаз на мои забитые черными татуировками предплечья, напрягшиеся под весом коробок, а затем — на разбитые костяшки правой руки.

Впервые за последние два часа она не потянулась за блокнотом и не стала искать ручку, чтобы отгородиться от меня очередным колючим забором из букв. Она просто посмотрела мне прямо в глаза, чуть заметно качнула головой — в этом движении читалось что-то среднее между немым укором и легкой, почти неуловимой усмешкой — и отступила в сторону, пропуская меня внутрь лаборатории.

Я занес последние коробки, с глухим стуком опустил их на широкий металлический стол в углу и выпрямился, разминая затекшую поясницу и вращая гудящим правым плечом.

Следующие сорок минут прошли в странном, почти гипнотическом безмолвии на первом этаже в кабинете номер сто два.

Это была небольшая комната, от пола до потолка заставленная деревянными стеллажами со специальной литературой — огромными многотомниками, отпечатанными рельефно-точечным шрифтом Брайля, и аудиоархивами на дисках. За окном уже вовсю хозяйничала октябрьская ночь: чернильную темноту разрезали только редкие желтые пятна фонарей да свет фар проезжающих по дальней дороге машин, оставляющих на мокром стекле длинные дрожащие блики.

Мы работали бок о бок в узком проходе между стеллажами.

Аврора стояла на невысокой деревянной стремянке, сверяя каталожные номера на корешках, а я подавал ей снизу тяжелые фолианты из стопок на полу. В этом замкнутом пространстве, пропахшем бумажной пылью и её ромашковым шампунем, время словно замедлило свой ход. Здесь не было рева восьмитысячных трибун, не было требований тренера, не было ледяного голоса моего отца в телефонной трубке.

Был только тихий шелест переворачиваемых страниц, мягкий стук картонных переплетов о деревянные полки и её ровное, чуть слышное дыхание в полуметре над моей головой.

Я поймал себя на том, что мне не хочется нарушать эту тишину. Всю свою жизнь я бежал от безмолвия, потому что в тишине в моей голове начинали орать собственные демоны. Поэтому я включал музыку в пикапе на полную громкость, поэтому шел в шумные бары, поэтому искал столкновений на льду. Но тишина Авроры Винсли была совершенно другой. Она не давила на уши — она укрывала, как тяжелое теплое одеяло после трех часов на морозе.

Когда я протягивал ей последний том энциклопедии по теории музыки, она потянулась вниз со ступеньки стремянки, чтобы перехватить книгу, и её ступня в массивном ботинке случайно соскользнула с гладкого лакированного края деревянной перекладины.

Все произошло за долю секунды.

Она не вскрикнула — даже в момент потери равновесия её горло не издало ни звука, только резкий, судорожный вдох сквозь зубы, когда она качнулась назад, теряя опору, а тяжелый том выскользнул из её пальцев.

Мои рефлексы сработали раньше, чем я успел подумать. Книга с глухим грохотом рухнула на пол, а я шагнул вперед, перехватывая Аврору обеими руками прямо в воздухе.

Моя левая ладонь легла ей под лопатки, а правая — жестко и надежно обхватила за талию, прижимая её падающее тело вплотную к своей груди и принимая всю инерцию на себя. Моя спина глухо ударилась о противоположный книжный стеллаж, отчего на верхней полке качнулись папки, но я удержался на ногах, впечатав подошвы кроссовок в паркет.

Несколько долгих, бесконечных секунд мы не двигались.

Она висела в моих руках, оторванная от пола на десяток сантиметров. Её ладони в падении инстинктивно уперлись в мои плечи, а пальцы намертво вцепились в черную ткань лонгслива на моих ключицах. Под толстым слоем её безразмерного серого свитера я чувствовал, какая она на самом деле маленькая, хрупкая и тонкая — буквально одни ребра и напряженные струнами мышцы, которые моей широкой ладони на её талии было легко обхватить почти наполовину.

Её лицо оказалось прямо напротив моего. Так близко, что её рассыпавшиеся каштановые пряди щекотали мою разбитую скулу, а теплое, сбившееся дыхание с её приоткрытых губ касалось моего подбородка.

Я смотрел в её огромные, расширившиеся от испуга глаза цвета штормового моря и чувствовал, как под тонкой тканью моей футболки, ровно там, где лежали её ледяные ладони, мое собственное сердце бьется о ребра с силой отбойного молотка.

Тук. Тук. Тук.

Она тоже это слышала. Я видел это по тому, как дрогнули её густые ресницы и как её взгляд медленно, словно под гипнозом, скользнул с моих глаз на мою рассеченную нижнюю губу.

В воздухе между нами вдруг стало так мало кислорода и так много электричества, что если бы кто-то сейчас щелкнул выключателем на стене, комната бы просто взлетела на воздух. Моя правая рука на её талии непроизвольно сжалась чуть сильнее, притягивая её еще на миллиметр ближе к себе, впечатывая её мягкость в жесткий рельеф моего пресса.

Опусти её, Мерсер. Немедленно поставь её на пол, пока не натворил глупостей.

Но мое тело отказывалось подчиняться приказам мозга. Я никогда в жизни не держал в руках девушку так — не с желанием побыстрее стащить с неё одежду на заднем сиденье машины или в темной спальне после вечеринки, а с каким-то диким, первобытным инстинктом закрыть её собой от всего чертова мира и никуда не выпускать.