Когда ты станешь моим голосом

Броди рассмеялся, отложил джойстик и, поднявшись с кресла, направился к барной стойке, отделявшей гостиную от кухни.

— Нет, серьезно, Коул, — он открыл дверцу холодильника, достал две запотевшие бутылки светлого лагера и, вернувшись, протянул одну мне, а сам оперся бедром о спинку кресла, внимательно разглядывая мою правую руку. — Я смотрю, ты сегодня даже тейп на костяшки намотал. Ты же никогда в жизни не заклеивал руки после драк, говорил, что так быстрее сохнет. Что случилось? Призрак с факультета искусств боится вида крови?

Я с силой провернул крышку на горлышке бутылки — металл скрипнул и поддался — и сделал большой глоток холодного, горьковатого пива, не глядя на Броди.

Проблема с лучшими друзьями заключается в том, что они знают тебя слишком хорошо. Броди не нужно было быть доктором Вэнсом с медицинского факультета, чтобы сложить два и два.

— Она не Призрак, — жестко сказал я, глядя на блики от телевизора на темном стекле бутылки. — Хватит её так называть. У неё есть имя.

В гостиной повисла короткая, выразительная пауза. Мэтт даже поставил игру на паузу и медленно повернул голову через плечо, переводя озадаченный взгляд с меня на Броди.

Капитан приподнял одну светлую бровь, сделал медленный глоток из своей бутылки и тихо свистнул.

— Ого, — протянул Броди, и его фирменная ухмылка вдруг стала гораздо серьезнее. — Значит, слухи, которые мне сегодня после обеда принесла на хвосте половина женской сборной по волейболу, не врут? Ты реально в понедельник шел с Авророй Винсли через весь кампус, тащил её рюкзак и прикрывал её спиной от парней с легкой атлетики?

— Там был сильный ветер, — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как начинают гореть скулы. — А рюкзак у неё весил как мешок с цементом. Декан сказал мне не злить куратора, я выполнял инструкцию тренера. Точка.

— Конечно-конечно, — с деланным согласием закивал Мэтт, поворачиваясь обратно к телевизору. — Чисто по инструкции Дженкинса. Помню, в прошлом году, когда меня заставили отрабатывать штрафные часы в ботаническом саду, я тоже таскал за кураторшей лейки и рычал на всех, кто проходил ближе чем на три метра. Обычное дело для «Титанов».

Я хотел запустить в затылок Мэтта диванной подушкой, но в этот момент входная дверь нашего дома открылась без стука — мы редко запирали её по вечерам, когда были внутри, — и по деревянному полу прихожей звонко, ритмично зацокали высокие шпильки.

Запах духов долетел до гостиной раньше, чем появилась их хозяйка. Тяжелый, сладкий, удушливый шлейф ванильной орхидеи и дорогого мускуса, который за последний год въелся в обивку салона моего пикапа и наволочки в моей спальне.

Бекка Митчелл.

Она вплыла в арку гостиной так, словно этот дом принадлежал ей по праву рождения. Длинные, идеально выпрямленные платиновые волосы рассыпались по плечам кремового кашемирового пальто, которое она тут же небрежно скинула на спинку свободного кресла. Под пальто на ней было короткое, обтягивающее как вторая кожа черное трикотажное платье с глубоким вырезом и высокие замшевые сапоги выше колена. В руках она держала бумажный пакет из круглосуточной пекарни и бутылку моего любимого бурбона.

— Привет, мальчики, — промурлыкала она грудным, идеально поставленным голосом королевы сестринства «Дельта», одарив Броди и Мэтта быстрой дежурной улыбкой, а затем её ярко-карие, подведенные темными стрелками глаза впились прямо в меня. — Господи, Коул, я звонила тебе три раза со вторника. Ты что, утопил телефон в ледовой заливке?

Броди и Мэтт мгновенно переглянулись с видом двух саперов, обнаруживших часовой механизм на последней секунде отсчета.

— О, смотрите-ка, половина десятого! — театрально громко объявил Броди, хлопая ладонями по коленям и поднимаясь. — Нам с Мэттом как раз пора наверх, разобрать видеозаписи большинства «Северного Мичигана». Приятного вечера, Бекс!

— Да, точно, большинство «Мичигана» само себя не разберет, — тут же подхватил Мэтт, буквально в прыжке выключая консоль и хватая со стола коробку с остатками пиццы.

Через пять секунд оба предателя уже грохотали кроссовками вверх по деревянной лестнице на второй этаж, оставляя меня одного в гостиной.

Я не шевелился, продолжая сидеть на диване и глядя на Бекку снизу вверх.

Мы с Беккой спали друг с другом с прошлой весны. Не встречались — я обозначил границы в первую же ночь после закрытия прошлого сезона, когда мы оказались в одной постели на вечеринке у «Дельты». Никаких свиданий, никаких знакомств с родителями, никаких совместных завтраков и клятв в верности. Только секс, когда обоим этого хочется, и статус самой горячей неофициальной пары кампуса, который Бекку устраивал на все сто процентов, потому что капитанша черлидерш и самый опасный защитник хоккейной сборной смотрелись вместе как обложка глянцевого журнала.

Раньше, когда она приходила вот так среди недели в этих своих сапогах и с бутылкой бурбона, мое тело реагировало на автомате: я просто брал её за бедра, вел наверх в свою комнату, и мы тратили два часа на то, чтобы выбить друг из друга напряжение.

Сейчас я смотрел на её идеальные ноги, на глубокое декольте, на пухлые губы, покрытые глянцевым вишневым блеском, — и внутри меня не шевелилось ровным счетом ничего. Пустота. Глухой лед.

Более того, вид этого липкого блеска на её губах вызвал во мне глухое раздражение, потому что перед глазами тут же всплыли совсем другие губы — чистые, без единой капли косметики, плотно сжатые и прикушенные изнутри справа, когда их хозяйка решает задачу по физике.

— Они у тебя как дрессированные, — Бекка рассмеялась, подошла к дивану, поставила пакет и бурбон на столик рядом с моими ботинками и без приглашения опустилась мне прямо на колени, закидывая ухоженные руки с длинным красным маникюром мне на шею.

От её духов у меня мгновенно заныло в висках. Раньше я этого не замечал, но теперь этот запах казался мне химическим оружием по сравнению с тихим, едва уловимым ароматом ромашки, старой бумаги и осеннего дождя, которым пахли волосы Авроры.

— Бедный мой мальчик, — Бекка провела ладонью по моей щеке, осторожно касаясь кончиками пальцев желто-лилового синяка под левым глазом, и надула губы. — Я слышала, что случилось в воскресенье в том ужасном баре. И Дженкинс сегодня гонял вас на льду как проклятых… Тебе нужно расслабиться, Коул. Я всю неделю скучала.

Она наклонилась и прижалась губами к моей шее чуть ниже челюсти, одновременно начиная медленно расстегивать молнию на груди своего трикотажного платья и ерзать бедрами по моим джинсам.

Еще в субботу я бы уже сжал её талию и опрокинул на спину прямо на этот диван.

Но сегодня, когда её острые красные ногти скользнули по моему затылку, а влажные губы коснулись кожи, меня передернуло от острого, почти физического отторжения. Мне не хотелось её трогать. Мне вообще не хотелось, чтобы на мне сейчас сидел кто-то, кто без умолку трещит, пахнет парфюмерной фабрикой и ждет от меня привычного животного шоу.

Я поднял обе руки, твердо перехватил Бекку за талию и, приподняв, пересадил со своих колен на соседнюю подушку дивана.

А сам встал на ноги, отходя к каминной полке и создавая между нами три метра спасительного пространства.

Бекка замерла на диване с полурасстегнутой молнией на груди. На её красивом, кукольном лице сначала отразилось искреннее недоумение, а затем — холодная, колючая злость женщины, которой никогда в жизни не отказывали.

— Это что сейчас было, Мерсер? — её мурлыкающий тон мгновенно испарился, став резким и визгливым. — У тебя что, не только скула отбита после бара?

— Я устал, Бекка, — ровно сказал я, поворачиваясь к ней лицом и опираясь плечом о кирпичную кладку камина. — У меня завтра в семь утра лед и зал, а вечером куча дерьма по учебе. Я сегодня не в настроении. Тебе лучше поехать к себе в сестринство.

Глаза Бекки сузились. Она медленно застегнула молнию на платье до самого верха, скрестила руки на груди и откинулась на спинку дивана, окидывая меня цепким, рентгеновским взглядом с головы до ног.

— Не в настроении? — процедила она с ядовитой усмешкой. — Коул Мерсер не в настроении трахаться после двух дней воздержания? Кому ты врешь? Или ты думаешь, до меня не доходят сплетни с южного кампуса?

Внутри меня что-то холодно и опасно щелкнуло. Я не изменился в лице, только пальцы правой руки непроизвольно сжались в кулак, натягивая черный тейп на сбитых костяшках.

— О чем ты говоришь?

— О твоей новой игрушке для битья… то есть для учебы! — Бекка вскочила с дивана на своих шпильках, подходя ко мне на шаг и тыча наманикюренным пальцем в мою грудь. — Девчонки из моей группы видели тебя в понедельник у библиотеки и сегодня возле корпуса искусств с этой фрик-шоу Винсли! С немой сумасшедшей, которая год назад угробила свою подружку в канаве и теперь строит из себя жертву! Скажи мне, что это просто приказ тренера и ты не опустился до того, чтобы зажиматься по углам с городской калекой из жалости!

Воздух в гостиной мгновенно вымерз до абсолютного нуля.

Если бы Бекка была парнем, она бы уже лежала на полу рядом с журнальным столиком без сознания.

Я сделал один медленный, беззвучный шаг вперед, сокращая дистанцию между нами до нескольких сантиметров. Мне не нужно было повышать голос или замахиваться — я просто посмотрел на неё сверху вниз тем самым взглядом, от которого на льду пятились назад стокилограммовые защитники.

Бекка осеклась на полуслове и инстинктивно отшатнулась назад, наткнувшись икрами на край дивана. Краска схлынула с её напудренных щек. Она никогда раньше не видела меня таким вблизи — с ней я всегда был ленивым, равнодушным и снисходительным.

— Послушай меня внимательно, Бекка, — мой голос прозвучал пугающе тихо, ровно и сухо, как хруст ломающегося под коньком тонкого льда. — Во-первых, мы с тобой никогда ничего друг другу не обещали. То, что было между нами, закончилось ровно пять минут назад. Навсегда. Не приходи больше в этот дом без приглашения и не звони мне по ночам.

— Коул, ты что, с ума сошел из-за одной фразы… — попыталась вставить она, но её голос дрогнул.

— Во-вторых, — я не дал ей договорить, наклоняясь чуть ниже к её побледневшему лицу, — и это самое главное: если я еще хотя бы один раз услышу от тебя или от твоих куриц из «Дельты» слово «немая», «сумасшедшая» или «калека» в адрес Авроры Винсли… клянусь Богом, ты пожалеешь, что вообще поступила в этот университет. Ты меня услышала?

Бекка смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых шок стремительно смешивался с бешеной, униженной ненавистью. Её нижняя губа в вишневом блеске мелко задрожала от ярости. Никто не смел отшивать Бекку Митчелл, а уж тем более — заступаться перед ней за какую-то серую тень в растянутом свитере.

Она не сказала ни слова. Резко развернулась, схватила с кресла свое кашемировое пальто, едва не уронив при этом пакет со стола, и, яростно стуча каблуками по паркету, вылетела в прихожую.

Входная дверь захлопнулась с таким чудовищным грохотом, что с потолка в коридоре посыпалась побелка, а стекла в серванте жалобно зазвенели.

Я остался стоять посреди гостиной, тяжело дыша через нос и глядя на закрытую дверь.

Через полминуты наверху лестницы осторожно скрипнула половица, и над перилами показалась взъерошенная светлая макушка Броди.

— Торнадо ушло в сторону залива? — негромко поинтересовался капитан, спускаясь на пару ступенек вниз.

Я молча подошел к столику, взял принесенную Беккой нераспечатанную бутылку дорогого бурбона и закинул её вверх Броди, который ловко поймал её одной рукой.

— Можешь забрать себе и Доновану за моральный ущерб, — бросил я, направляясь к лестнице. — Я спать.

— Эй, Мерсер, — Броди остановил меня на середине лестничного пролета, когда мы поравнялись друг с другом. В его зеленых глазах больше не было ни грамма привычного стеба — только серьезная, понимающая тревога лучшего друга. — Ты только что нажил себе очень мстительного врага в лице королевы улья. И всё это из-за девчонки, с которой ты знаком три дня и которая даже не может сказать тебе «спасибо»? Ты уверен, что знаешь, во что ввязываешься?

Я остановился на ступеньке, глядя поверх плеча Броди в темное окно коридора второго этажа, за которым в свете фонаря качались голые ветви кленов.

Знал ли я, во что ввязываюсь? Ни черта я не знал. Я знал только то, что сегодня в четыре часа дня в пустой аудитории под гул низких частот я держал в руке тонкое запястье Авроры Винсли и впервые за долгие годы после смерти матери не чувствовал себя одиноким куском льда.

— Спокойной ночи, Каллахан, — тихо сказал я, похлопав друга по плечу, и ушел в свою комнату, запирая за собой дверь.

Глава 8. Аврора

В пятницу днем я сделала то, чего не делала со дня аварии: я струсила и спряталась в толпе.

После того как в среду Коул Мерсер прижал меня к лабораторному столу в пустой аудитории А-02 и посчитал мой пульс подушечкой своего большого пальца, оставаться с ним один на один в закрытых цокольных помещениях было равносильно добровольному прыжку с крыши. Мое правое запястье под манжетом темного кардигана всё еще помнило хватку его горячих, шершавых пальцев. Мне казалось, что если я закатаю рукав, то увижу на бледной коже пять выжженных темных полос, как нотный стан, на котором этот невыносимый хоккеист написал свою собственную партию.

Поэтому для нашего третьего занятия я выбрала самое людное, самое освещенное и самое безопасное место на третьем этаже научной библиотеки — общий читальный зал имени профессора Гранта.

Здесь не было укромных альковов и спасительных книжных стеллажей, за которыми можно было бы зажать репетитора в акустический узел. Огромное, залитое белым светом осеннего неба пространство напоминало неф собора: двадцать длинных дубовых столов в два ряда, за которыми перед пятничными семинарами сидело не меньше сотни студентов с разных факультетов. Слышался непрерывный, убаюкивающий шелест переворачиваемых страниц, тихий стук клавиш десятков ноутбуков и редкое покашливание библиотекаря за кафедрой выдачи у входа.

Мы сидели за крайним столом у центральной колонны уже сорок минут.

Коул сегодня был странно молчалив и сосредоточен. На нем была простая белая футболка, поверх которой была наброшена расстегнутая черная спортивная куртка «Титанов» с серебряным номером «13» на правом рукаве. Синяк под его левым глазом почти сошел, оставив лишь легкую желтоватую тень на острой скуле, а костяшки правой руки всё так же были затянуты в свежие полоски черного кинезио-тейпа.

Он не пытался нарушить мои границы. Не шутил про пение, не наклонялся ко мне через стол и не касался моих рук, когда передавал исписанные листы с расчетами. Он просто решал задачи по дифракции звука одну за другой, подперев тяжелый подбородок кулаком левой руки и глядя в мою тетрадь из-под густых темных ресниц.

И почему-то эта его сдержанность действовала на мои нервы в десять раз разрушительнее, чем его напор в среду.

Потому что каждый раз, когда я поднимала глаза от своего конспекта, чтобы проверить его формулу, я натыкалась на его взгляд. Он не смотрел в учебник. Он смотрел на меня. Спокойно, тяжело, не отрываясь, словно изучал каждую черточку моего лица — от шрама у виска до того, как я нервно кручу черную гелевую ручку между пальцами. В его серых глазах плескалось такое густое, темное понимание того, почемуя сегодня вытащила нас в общий зал на глазах у сотни свидетелей, что у меня под ребрами становилось тесно от нехватки воздуха.

Он знал, что я сбежала от него в среду. И он терпеливо ждал, пока я сама сделаю следующий шаг.

Я резко опустила голову, придвинула к себе пачку желтых стикеров, быстро написала замечание по его графику и приклеила листок поверх его чертежа:

«Угол рассеивания на высоких частотах меньше, чем на низких. Перечерти правый сектор и не смотри на меня так, будто собираешься проверить мой пульс снова».

Я прикусила внутреннюю сторону губы, тут же пожалев о второй половине фразы, но отрывать стикер обратно было уже поздно.

Коул опустил взгляд на желтый квадратик. По его губам скользнула медленная, ленивая полуулыбка, от которой затянувшаяся ранка в уголке рта чуть натянулась. Он взял свою ручку и прямо на моем стикере, чуть ниже моих острых букв, размашисто приписал:

«Мне не нужно трогать твое запястье, чтобы знать твой пульс, Птичка. У тебя жилка на шее бьется так, что видно с синей линии».

Я мгновенно, совершенно рефлекторно втянула голову в плечи и натянула воротник своего объемного кардигана до самого подбородка, закрывая шею, чем вызвала у Мерсера тихий, глухой смешок в груди.

Именно в эту секунду тяжелые двустворчатые двери читального зала в двадцати метрах от нас распахнулись.

Они не просто открылись — их толкнули с такой бесцеремонной уверенностью, что тихий библиотечный гул мгновенно дал трещину. По натертому паркету центрального прохода, нарушая священное безмолвие храма науки, застучали каблуки. Три пары дорогих сапог, отбивающих четкий, синхронный ритм, который я узнала бы даже с закрытыми глазами.

Так по кампусу ходили только девушки из элитного сестринства «Дельта».

Я подняла взгляд от тетради и увидела их.

Впереди, как флагманский крейсер, шла Бекка Митчелл — живая легенда университетских соцсетей и бессменный капитан группы поддержки. Идеально уложенные платиновые локоны блестели под светом люстр, короткая плиссированная юбка в клетку открывала бесконечные загорелые ноги, а поверх белого кашемирового свитера была накинута куртка с золотыми буквами её сестринства. По бокам от неё, как две телохранительницы с одинаковыми стаканчиками айс-латте в руках, вышагивали её верные тени — Хлоя и Эшли.

Десятки голов за соседними столами тут же повернулись в их сторону. Бекка Митчелл в научной библиотеке в пятницу в пять часов вечера выглядела так же противоестественно, как розовый фламинго во льдах Арктики.

Но она пришла сюда не за книгами. В её руках не было даже сумочки, а ярко-карие, густо подведенные глаза с первой же секунды были нацелены ровно в наш угол. На стол у центральной колонны.

Я почувствовала, как сидящий напротив меня Коул мгновенно изменился.

Вся его расслабленная, ленивая грация исчезла за долю секунды. Его широкие плечи под черной курткой каменели, спина выпрямилась, а лицо превратилось в ту самую холодную, непроницаемую гранитную маску, которую я видела в первые минуты нашего знакомства. Он медленно положил ручку на стол и откинулся на спинку стула, встречая приближение блондинки тяжелым, немигающим взглядом.

Бекка остановилась прямо у торца нашего стола, опершись ухоженной ладонью с кроваво-красным маникюром о дубовую столешницу. В наш угол тут же хлынул удушливый, приторно-сладкий запах её ванильно-мускусных духов, который полностью перебил запах старой бумаги и осеннего дождя.

— Надо же, — голос Бекки прозвучал звонко, на две октавы выше и в три раза громче, чем допускали правила любого читального зала. Она специально не понижала тон, работая на публику за соседними столами, где студенты уже начали снимать наушники и с жадным любопытством поворачивать головы в нашу сторону. — Значит, это правда. Коул Мерсер в пятницу вечером пропускает командный сбор в баре, чтобы учить уроки. Я думала, Броди просто неудачно пошутил.

Коул даже не шелохнулся. Он смотрел на неё снизу вверх с таким ледяным безразличием, от которого мне самой стало не по себе.

— Тебе что-то нужно в библиотеке, Бекка? — тихо и ровно спросил он. — Раздел с журналами мод на первом этаже у входа.

Пальцы Бекки на краю стола побелели от того, как сильно она вдавила красные ногти в лакированное дерево. Улыбка на её глянцевых губах стала натянутой и хищной. Она медленно перевела свой взгляд с Коула на меня.

Меня словно облили кипятком с головы до ног. В её карих глазах не было привычной для кампуса брезгливой жалости, которую я ненавидела. Там была чистая, незамутненная, ядовитая ненависть женщины, у которой кто-то посмел отнять её любимую статусную вещь. Она окинула меня взглядом от старых армейских ботинок под столом до растянутого темного кардигана и растрепанного пучка волос, в котором торчал простой карандаш, и презрительно фыркнула.

— Так вот на что ты променял вечер среды, Коул? — она кивнула в мою сторону, даже не пытаясь скрыть отвращение в голосе, а её подружки за спиной синхронно захихикали, прикрывая рты стаканчиками с кофе. — Серьезно? Я понимаю, тренер заставил тебя отрабатывать часы с убогими, но таскаться за ней всю неделю как привязанный… У тебя что, проснулся синдром матери Терезы к местным калекам? Или тебе просто наконец-то попалась девчонка, которая физически не может сказать тебе «нет» и пожаловаться, даже если ты её вышвырнешь?

В читальном зале имени профессора Гранта наступила мертвая, звенящая тишина.

Прекратился стук клавиш ноутбуков. Замерли в воздухе переворачиваемые страницы. Сотня пар глаз за двадцатью столами впилась в наш угол, жадно ловя каждое слово публичной казни.

Внутри меня всё оборвалось и рухнуло куда-то в бездонную ледяную шахту.

Кровь отхлынула от лица так резко, что кончики пальцев онемели, превратившись в ледышки, а в ушах зашумел знакомый, глухой прибой паники. «Местная калека… не может сказать "нет"…». Слова Бекки били точно в те самые открытые, незаживающие раны, которые я год прятала под слоями грубой ткани и колючих записок.

Но больнее всего было другое. То, о чем говорили с Зои в среду утром. Значит, они с Коулом спали. Значит, в среду вечером, сразу после того, как он держал меня за запястье в аудитории А-02 и считал мой пульс, к нему приходила эта ослепительная, громкая, полноценная девушка, а я для него действительно была лишь обязательной повинностью от деканата и экзотическим аттракционом на пару недель.

Я резко опустила взгляд в стол, чтобы никто в этом проклятом зале не увидел, как задрожали мои ресницы. Мои руки сами собой, рывком начали сгребать со стола учебники и блокнот, прижимая их к груди. Мне нужно было уйти. Немедленно. Выбежать отсюда в коридор, на лестницу, под холодный дождь — куда угодно, лишь бы не сидеть под этим перекрестным огнем чужих глаз и смешков.

Я уже рванулась назад, отодвигая тяжелый стул с противным скрипом ножек по паркету, когда Коул поднялся со своего места.

Он встал не резко — медленно, плавно, разворачиваясь во весь свой почти двухметровый рост, но в этом движении было столько темной, концентрированной угрозы, что две подружки Бекки за её спиной непроизвольно сделали шаг назад, расплескав кофе на крышки стаканчиков.

Коул даже не посмотрел на них. Он шагнул к торцу стола, становясь между мной и Беккой Митчелл живой бетонной стеной, полностью отрезая меня от её взгляда и от взглядов половины читального зала.

— Я предупреждал тебя в среду, Бекка, — голос Коула прозвучал совсем тихо. Он не кричал — в этой мертвой тишине библиотеки его низкий, хриплый баритон разнесся по рядам, как раскат далекого грома перед бурей. — Я сказал тебе, что будет, если ты еще раз откроешь свой рот в её сторону.

Бекка вздернула подбородок, пытаясь сохранить лицо королевы перед затихшей аудиторией, хотя по тому, как дрогнули её плечи под кашемировым свитером, было видно, что ей страшно.

— И что ты мне сделаешь, Мерсер? — с фальшивой бравадой выплюнула она. — Ударишь меня, как тех парней в баре? Давай, тут сто свидетелей! Тебя вышвырнут из команды раньше, чем ты дойдешь до раздевалки! Я ведь просто называю вещи своими именами! Все в кампусе знают, что она ненормальная, которая после той ночи на девятом шоссе…

— Закрой пасть, — оборвал её Коул.

Всего два слова, произнесенные почти шепотом, но от интонации, с которой он их выдохнул, у меня самой по спине прошел мороз.

Коул наклонился к Бекке так близко, что ей пришлось откинуть голову назад.

— Мне не нужно тебя бить, Митчелл, — тихо, чеканя каждый слог так, чтобы это слышал весь первый ряд столов, произнес он. — Мне достаточно прямо сейчас позвонить твоему отцу в совет попечителей и переслать ему видео с регистратора моей машины с прошлой весны, где его идеальная дочка на парковке у стадиона нюхает кокаин с капота пикапа капитана футбольной сборной перед благотворительным балом. А копию отправить в деканат и совет твоего сестринства. Хочешь проверить, кого из нас двоих отчислят из университета быстрее — меня или тебя?

Лицо Бекки Митчелл за одну секунду изменилось с розового на мертвенно-бледное, а затем пошло багровыми пятнами. Её рот беззвучно открылся и закрылся, как у выброшенной на берег рыбы. За соседними столами кто-то громко ахнул, а пара парней на заднем ряду тут же потянулась за телефонами.

— Ты… ты ублюдок, Мерсер, — прошипела она сорвавшимся, дрожащим от унижения голосом, отступая от стола на заплетающихся ногах. — Ты пожалеешь об этом. Вы оба пожалеете!

Она резко развернулась и, больше не глядя по сторонам, почти бегом бросилась к выходу из читального зала, сопровождаемая перепуганными подружками. Тяжелые двери захлопнулись за ними, отрезая стук их каблуков.