Когда ты станешь моим голосом

В зале повисла оглушительная тишина. Никто не смел пошевелиться. Все смотрели на огромную фигуру защитника под номером тринадцать.

Коул медленно обвел взглядом ближайшие ряды столов.

— Представление окончено, — холодно бросил он в зал. — Уткнулись в свои конспекты, если не хотите сдать сессию экстерном в травматологии.

Шестьдесят голов синхронно, со скоростью света опустились вниз к книгам и экранам ноутбуков. Застучали клавиши, зашелестели страницы — все отчаянно делали вид, что ничего не видели и не слышали.

И только тогда Коул повернулся ко мне.

Я стояла у своего стула, вжавшись бедром в край стола и судорожно прижимая к груди стопку учебников, поверх которых лежала пачка желтых стикеров. Меня трясло — мелко, противно, изнутри, от избытка чужого внимания, от яда слов Бекки и от того первобытного страха, который всегда накрывал меня при упоминании девятого шоссе.

Вся страшная, ледяная ярость, которая еще секунду назад клокотала в глазах Коула, при взгляде на меня мгновенно погасла. Его лицо смягчилось, а между бровей пролегла глубокая, болезненная складка.

Он не стал ничего спрашивать здесь, под прицелом сотни ушей.

Он просто протянул руку, молча, не спрашивая разрешения, забрал из моих онемевших пальцев тяжелую стопку учебников, одним движением сгреб со стола наши тетради и пенал, закинул всё это в мой рюкзак и повесил его себе на плечо вместе со своей спортивной сумкой.

А затем его правая ладонь — та самая, с черными полосками тейпа на разбитых костяшках — опустилась и крепко, уверенно сжала мою холодную кисть, переплетая свои длинные, горячие пальцы с моими.

— Пошли отсюда, Птичка, — тихо сказал он.

Я даже не попыталась выдернуть руку. В тот момент его ладонь была единственным якорем, который удерживал меня от того, чтобы не рассыпаться на тысячи осколков прямо посреди этого проклятого зала.

Я опустила голову, пряча лицо за распущенными каштановыми волосами, и позволила Коулу Мерсеру вывести меня за руку через весь читальный зал, сквозь строй опущенных глаз, прочь из библиотеки в сырые осенние сумерки.

Он остановился только тогда, когда мы спустились по боковой пожарной лестнице на безлюдный задний двор между зданием библиотеки и старой оранжереей, куда никогда не забредали студенты.

Здесь пахло мокрой корой старых вязов, прелой листвой и холодным туманом, поднимающимся от земли. Высокая кирпичная стена, увитая почерневшим диким виноградом, надежно скрывала нас от главной аллеи и окон учебных корпусов.

Коул сбросил обе сумки на деревянную скамью под навесом и развернулся ко мне, всё еще не выпуская моей руки.

Только сейчас я поняла, насколько сильно сжимала его пальцы в ответ — мои ногти буквально впились в кожу его ладони. Я резко разжала кисть, делая шаг назад и упираясь лопатками в холодную кирпичную кладку стены, и обхватила себя руками за плечи, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

Коул шагнул следом, останавливаясь в полуметре передо мной и заслоняя меня от сырого ветра своим широким корпусом.

— Посмотри на меня, Аврора, — тихо попросил он.

Впервые за три дня он назвал меня по имени. Не «Винсли», не «Птичка», не «профессор». Аврора. Из его уст это имя прозвучало так глубоко и бережно, будто он боялся уронить его на камни.

Я медленно подняла на него глаза. В горле стоял тугой, раскаленный ком. Мне было невыносимо стыдно за свою слабость, за то, что ему пришлось защищать меня от своей же бывшей любовницы, вываливая грязное белье на весь факультет.

Я полезла в карман кардигана за блокнотом и ручкой, чтобы написать ему, что всё в порядке, что мне плевать на Бекку Митчелл и что нам нужно идти в Центр адаптации отрабатывать часы.

Но едва я достала блокнот и щелкнула кнопкой ручки, как Коул протянул обе руки и аккуратно, но непреклонно накрыл мои кисти своими ладонями, опуская их вниз и не давая мне писать.

— Не надо бумажек, — глухо произнес он, глядя прямо в мои глаза с такой пронзительной прямотой, от которой у меня перехватило дыхание. Его большие пальцы медленно, успокаивающе гладили тыльную сторону моих ледяных ладоней, согревая их своим жаром. — Послушай меня сейчас. Во-первых, между мной и Беккой всё кончено. Между нами вообще никогда ничего не было, кроме пустого трепа и койки по выходным, и в среду вечером я выставил её из своего дома навсегда. Я не оправдываюсь перед тобой, Винсли, но я хочу, чтобы ты это знала.

Мое сердце глухо ударилось о ребра. В среду вечером он выставил её из своего дома.Сразу после нашего занятия в аудитории А-02. Значит, именно поэтому она сегодня примчалась сюда с пеной у рта.

— А во-вторых, — голос Коула стал еще ниже, почти шепотом, и он шагнул еще ближе, так, что полы его расстегнутой куртки коснулись моих боков, заключая меня в теплый кокон, пропахший мятой и грозой, — мне плевать, что говорит эта дура и что шепчет за спиной весь этот чертов кампус. Ты слышала меня? Ты — самый сильный и самый смелый человек, которого я встречал в этом прогнившем месте. И если еще хоть одна тварь попробует открыть на тебя рот, я не посмотрю ни на Дженкинса, ни на драфт.

Я смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как в глазах предательски защипало от непрошеных слез, которых я не позволяла себе уже много месяцев.

Почему он это делает? Почему парень, от которого ждут только жестокости и разбитых лиц, стоит сейчас передо мной в сыром переулке, греет мои руки в своих заклеенных тейпом ладонях и говорит мне слова, которых я не слышала с тех пор, как закрылась крышка гроба Хлои?

Не в силах выдержать этот взгляд, я высвободила одну руку из его захвата, но не для того, чтобы оттолкнуть его.

Мои дрожащие пальцы сами собой поднялись вверх и осторожно, едва ощутимо коснулись полосок черного кинезио-тейпа на его правой руке, а затем я перевернула блокнот в левой ладони, прижала его к груди Коула, как к подставке, и быстро написала всего одну строчку, не поднимая головы:

«Зачем ты всё это устроил при всех, Мерсер? Она же не отстанет от тебя теперь».

Коул посмотрел вниз на мою запись на своей груди. Затем его свободная рука поднялась, и он осторожно, кончиками двух пальцев подцепил меня за подбородок, заставляя снова поднять лицо.

— Пусть попробует, — тихо сказал он, и его большой палец на долю секунды, почти невесомо мазнул по моей нижней губе, стирая невидимую дрожь. — Идем в твой Центр, Птичка. У нас с тобой еще сорок шесть часов в табеле, и я не собираюсь тратить ни минуты из них на мысли о ком-то, кроме тебя.

Глава 9. Коул

Кабинет доктора Элиаса Вэнса на третьем этаже университетского медицинского центра выглядел так, будто его проектировали специально для того, чтобы усыплять буйных носорогов.

Никаких белых халатов, больничных кушеток или пугающих плакатов со строением коры головного мозга. Стены были выкрашены в мягкий, болотно-шалфейный оттенок, на полу лежал пушистый бежевый ковер, скрадывающий шаги, а в углу на низком столике из светлого ясеня тихо, монотонно журчал декоративный каменный фонтанчик. Пахло здесь сандаловым деревом, зеленым чаем с жасмином и беспросветной скукой.

Было ровно семь часов вечера пятницы.

Полчаса назад я проводил Аврору от Центра адаптации до самого крыльца её общежития на южной стороне кампуса, убедился, что за ней закрылась массивная входная дверь с магнитным замком, и только после этого отправился отбывать вторую часть своего дисциплинарного приговора.

Сейчас я сидел в глубоком велюровом кресле, которое казалось слишком тесным и мягким для моих габаритов, скрестив длинные ноги в лодыжках и упершись локтями в подлокотники.

Напротив меня, закинув ногу на ногу, располагался сам доктор Вэнс — сухощавый мужчина лет сорока пяти с аккуратной проседью на висках, в темно-синей водолазке и очках без оправы. На его коленях лежал кожаный планшет с листами бумаги, но за последние двадцать минут он не написал там ни единой строчки.

В кабинете висела тишина, нарушаемая только бульканьем чертова фонтанчика, от которого мне почему-то хотелось вырвать провод из розетки, и мерным тиканьем настенных часов.

— Итак, Коул, — голос Вэнса был спокойным, бархатистым, без единой резкой ноты. — Прошло двадцать две минуты нашего первого сеанса. За это время ты успел посчитать количество трещин на потолочном плинтусе, трижды проверить время на телефоне и оторвать край тейпа на среднем пальце правой руки. Но не произнес ни слова с тех пор, как поздоровался. Тренер Дженкинс предупреждал меня, что ты не фанат разговоров по душам.

Я перевел тяжелый взгляд с окна, за которым в вечерней темноте зажигались огни студенческого городка, на лицо мозгоправа.

— Тренер Дженкинс сказал мне прийти сюда, сесть в это кресло и не хамить вам в течение сорока пяти минут, чтобы получить подпись в бегунке, — ровно ответил я. — Про то, что я обязан исповедоваться вам в детских грехах, в уставе лиги ни слова не написано, док.

Вэнс не разозлился и даже не нахмурился. Напротив, уголки его губ чуть заметно приподнялись. Он снял очки, положил их поверх планшета и сцепил пальцы в замок.

— Fair enough. Справедливо, — кивнул он. — Я работал со спортивным департаментом восемь лет, Коул. Через это кресло прошла половина вашей хоккейной и футбольной сборных. И поверь мне, все вы начинаете примерно с одной и той же речи. Вы привыкли, что любая проблема решается через преодоление физической боли или силовое давление на противника. Если болит мышца — нужно закачать её в зале. Если кто-то мешает на пятачке — нужно впечатать его в борт. Проблема в том, что психика так не работает.

Я криво усмехнулся, глядя на свои руки. Черный кинезио-тейп на правой кисти действительно немного отклеился с краю — там, где полтора часа назад на заднем дворе библиотеки его коснулись ледяные, тонкие пальцы Авроры.

От одного этого воспоминания внутри грудной клетки мгновенно разлилось густое, тяжелое тепло, вытесняющее больничный холод кабинета.

Я всё еще чувствовал, как её маленькая ладонь сжимала мою руку, когда мы шли сквозь тот строй притихших сплетников в читальном зале. Она держалась за меня так, будто вокруг нас бушевал открытый океан, а я был единственным куском скалы на сотни миль вокруг. И в то же время, когда мы вышли во двор, в её штормовых глазах не было ни грамма жалости к себе — только беспокойство за меня. За то, что Бекка Митчелл не простит мне публичного унижения.

Девчонка, которую только что при сотне человек назвали немой калекой, переживала о том, как это скажется на моей хоккейной статистике.

От мысли о Бекке и её визгливом голосе в библиотеке челюсти снова свело судорогой, а мышцы на предплечьях напряглись так, что под кожей вздулись вены.

— О чем ты сейчас подумал, Коул? — негромко спросил Вэнс, внимательно наблюдая за мной.

Я моргнул, понимая, что вцепился пальцами в велюровую обивку подлокотников с такой силой, что побелели суставы. Я медленно разжал ладони.

— Ни о чем. О завтрашней игре.

— Твой пульс участился, дыхание стало поверхностным, а правое плечо ушло вперед и вверх — классическая микрореакция тела перед нанесением удара, — спокойно констатировал психолог. — В рапорте тренера Дженкинса написано, что в воскресенье ночью в баре ты подрался с пятью игроками университета Сент-Джуд. При этом первые десять минут ты сидел за стойкой спокойно, игнорировал их шутки про судейство и даже собрался уходить, оставив деньги на столе. Это есть на камерах наблюдения. Я смотрел запись.

Я прищурился, глядя на него. Дженкинс слил ему даже видео из участка. Отлично.

— Ты контролировал себя, Коул, — Вэнс подался вперед, опираясь локтями о колени. — Ты прекрасно умеешь держать удар, когда задевают тебя лично. Твою игру, твой характер, даже твоего отца, о котором они говорили достаточно громко. Ты развернулся и ударил их капитана только в одну конкретную секунду. Что именно он сказал тебе перед тем, как ты потерял контроль?

В кабинете снова стало тихо. Журчание воды в углу вдруг показалось оглушительным, как водопад.

Перед глазами всплыла перекошенная, пьяная ухмылка рыжего защитника «Сент-Джуда» под тусклой лампой бильярдного стола. «Даже твоя покойная мамаша, наверное, в гробу переворачивается, глядя, в какого выродка ты…»

— Он перешел черту, — глухо произнес я, глядя сквозь Вэнса в стену цвета шалфея. Голос стал низким и хриплым. — Есть вещи, которые нельзя трогать грязными руками. Если кто-то пытается пнуть тех, кто не может ответить сам… я не собираюсь стоять и обтекаться, док. Даже если за это дают пять минут штрафа или выгоняют из лиги.

Вэнс смотрел на меня долго, изучающе. В его взгляде не было осуждения, которого я ждал, — только глубокое профессиональное понимание.

— Твоя мама умерла тринадцать месяцев назад, верно? — мягко спросил он. — Онкология. Ты тогда был на втором курсе. А сегодня днем, за два часа до нашего сеанса, по кампусу разлетелась новость о том, что ты устроил довольно жесткий разнос Бекке Митчелл в читальном зале библиотеки, защищая студентку с факультета искусств. Девушку, которая не может говорить.

Я резко вскинул голову. Слухи в этом чертовом университете распространялись быстрее лесного пожара.

— Я никого не тронул пальцем в библиотеке, — отрезал я, чувствуя, как внутри закипает холодная злость. — Если вы хотите пришить мне нарушение режима за разговор на повышенных тонах…

— Я не полицейский и не член дисциплинарного комитета, Коул, — Вэнс поднял ладонь, останавливая меня. — Все, что говорится в этой комнате, остается между этими стенами. В отчете для тренера будет стоять только одна фраза: «Посетил занятие, работает по программе». Меня не интересуют сплетни. Меня интересует закономерность.

Он взял со столика ручку и покрутил её в пальцах.

— Ты всю жизнь живешь под колоссальным давлением своего отца — человека, для которого слабость приравнивается к преступлению. Когда болела и умирала твоя мама, ты не мог её спасти, как бы сильно ни старался и сколько бы шайб ни забивал на льду. Это породило внутри тебя чудовищное, невыплаканное чувство вины и бессилия. И теперь каждый раз, когда ты видишь, что кто-то оскорбляет память твоей матери или обижает кого-то хрупкого, лишенного голоса и защиты здесь и сейчас… у тебя падает забрало. Ты защищаешь их так отчаянно, потому что подсознательно всё еще пытаешься защитить её.

Слова психолога попали под ребра с точностью снайперского выстрела.

Мне вдруг стало тесно в этой мягкой комнате с запахом сандала. Воротник лонгслива начал душить. В памяти непрошено мелькнула палата бостонской клиники год назад — писк кардиомонитора, запах лекарств и тонкая, прозрачная рука матери в моей ладони. «Не злись на отца, Коул… он просто не умеет иначе… береги свое сердце, сынок».

И тут же, поверх этой картинки, наложилась другая: бледное лицо Авроры в алькове библиотеки, её огромные серо-зеленые глаза, расширившиеся от ужаса при виде капли крови на белом листе, и тонкий шрам, уходящий в каштановые волосы на виске.

Я сжал челюсти так, что во рту почти появился привкус железа, и посмотрел на часы над головой Вэнса. 19:45.

— Мое время вышло, док, — я поднялся с кресла, закидывая спортивную сумку на плечо. — Увидимся во вторник.

Вэнс не стал меня задерживать. Он лишь спокойно кивнул, делая первую за весь вечер пометку в своем планшете:

— До вторника, Коул. И подумай над одной вещью на выходных: быть чьим-то щитом — это благородно. Но если щит сделан из перекаленной стали, от одного слишком сильного удара он может расколоться сам и поранить того, кого прикрывал.

Когда я вышел из медицинского корпуса, над кампусом висела густая, пропитанная влагой октябрьская темнота. Пятничный вечер вступал в свои права: со стороны студенческих общежитий и улицы братств уже доносился далекий гул басов, смех и рев моторов подъезжающих машин.

К тому моменту, как я дошел до нашего особняка на Элм-стрит, дом уже гудел, как растревоженный улей перед грозой.

Сегодня была традиционная пятничная открытая вечеринка перед субботней домашней игрой. Сами игроки основного состава в такие вечера не пили — максимум одна бутылка легкого пива для вида, потому что завтра в полдень раскатка, а вечером матч, и Дженкинс за перегар на льду сдирал шкуру живьем. Но для остального университета наш дом по пятницам превращался в главный ночной клуб в радиусе двадцати миль.

Лужайка перед крыльцом была заставлена машинами. Из распахнутых окон первого этажа лился неоновый красно-синий свет от светодиодных лент, которые Мэтт с первокурсниками развесил вдоль карнизов, а тяжелые хип-хоп басы сотрясали деревянные ступени веранды так, что дрожали перила.

Я протиснулся сквозь толпу смеющихся девчонок в коротких куртках и парней с красными пластиковыми стаканчиками у входа, на автомате кивая знакомым из футбольной и баскетбольной сборных, и прошел в глубь дома.

В гостиной уже яблоку негде было упасть: посреди зала на сдвинутых столах шел ожесточенный турнир по бирпонгу под улюлюканье толпы, у камина кто-то танцевал в клубах сладкого пара от вейпов, а на кухне Броди в расстегнутой на груди темно-синей рубашке стоял у огромного бака со льдом, раздавая напитки и купаясь во внимании сразу трех второкурсниц.

Заметив меня в дверном проеме, капитан тут же передал щипцы для льда кому-то из новичков и пробрался ко мне, хлопнув по плечу.

— Живой после мозгоправа! — проорал Броди мне на ухо, перекрывая грохот музыки. В руке у него была банка обычной газировки. — Я уж думал, Вэнс оставил тебя в смирительной рубашке до утра! Выглядишь так, будто хочешь кого-нибудь сожрать!

— Фонтанчик у него в углу бесит, — буркнул я, забирая из холодильника бутылку минералки. — Зачем вы пустили сюда столько народу сегодня? В прихожей дышать нечем.

— Расслабься, Жнец, это первокурсники отвечали за списки гостей, — Броди широко усмехнулся, облокачиваясь о кухонный остров и окидывая взглядом бурлящую гостиную. — Зато посмотри, какой цветник! Кстати, о птичках… В прямом смысле этого слова. Я на твоем месте сейчас не уходил бы к себе наверх.

Я замер с открученной крышкой бутылки в руке и резко повернул голову к другу.

— О чем ты?

Броди не успел ответить — его зеленые глаза вдруг хитро блеснули, устремившись куда-то за мое плечо, ко входу из прихожей в гостиную, и на губах капитана расплылась самая предвкушающая, хищная улыбка из всех, что я у него видел.

— А вот и пресса пожаловала, — протянул Броди, поправляя воротник рубашки. — И смотри-ка, кого она притащила с собой на буксире в логово зверей.

Я медленно развернулся.

Сквозь плотную, разгоряченную толпу у арки прихожей, под мигающим сине-багровым светом неоновых ламп, пробирались две девушки.

Первой, уверенно расталкивая плечом подвыпивших футболистов, шла невысокая эффектная блондинка в короткой кожаной юбке и обтягивающем бордовом топе — та самая Зои Миллер из студенческой газеты, соседка Авроры по блоку, которая уже несколько недель пыталась взять у Броди интервью с пристрастием.

А прямо за ней, крепко держась за её руку, как за спасательный трос в открытом космосе, шла Аврора.

Мое сердце не просто пропустило удар — оно глухо, тяжело ухнуло вниз и остановилось где-то под горлом.

Я привык видеть её в бесформенных, огромных свитерах и кардиганах, которые скрывали её фигуру от шеи до колен, в библиотечной пыли или полумраке учебных аудиторий.

Сейчас на ней не было свитера.

Видимо, её бойкая соседка приложила к этому руку: на Авроре были узкие черные джинсы с высокой талией, плотно облегающие невероятно стройные, длинные ноги, тяжелые ботинки на шнуровке и простая черная майка на тонких бретельках под расстегнутой на груди клетчатой фланелевой рубашкой темно-зеленого цвета. Густые каштановые волосы не были убраны в пучок — они свободными, мягкими волнами падали на её плечи и спину, блестя в свете неона.

Она остановилась на границе гостиной, оглушенная ревом сабвуферов, запахом алкоголя и сотней чужих голосов. Я видел, как она инстинктивно сжалась, прижимая локти к бокам, как огромные глаза цвета штормового моря испуганно метнулись по переполненной комнате, ища пути к отступлению. В этом шумном, потном, пьяном хаосе она выглядела как дикая лесная птица, которую по ошибке выпустили посреди ревущего сталелитейного цеха.

Броди тут же оттолкнулся от кухонного острова, направляясь прямиком к блондинке:

— Миллер! Какими судьбами в нашей скромной обители разврата? Пришла писать репортаж о моих скрытых талантах?

Я не слышал, что язвительно ответила ему Зои.

Потому что в эту самую секунду Аврора, стоявшая в десяти метрах от меня среди танцующей, толкающейся толпы, подняла голову и сквозь сизую дымку и мелькание чужих плеч встретилась взглядом со мной.

И весь остальной дом с его музыкой, сотней гостей и словами доктора Вэнса в моей голове просто перестал существовать.

Её губы чуть приоткрылись в беззвучном выдохе, когда она увидела меня у кухонной арки. Страх в её глазах мгновенно отступил, сменившись тем самым острым, обжигающим током, который бил нас обоих каждый раз, когда мы оказывались в одной комнате.

Я поставил бутылку с водой на стойку и шагнул вперед, в толпу, направляясь прямо к ней, еще не зная, что в дальнем углу гостиной у лестницы за каждым моим шагом уже следят полные ненависти глаза Бекки Митчелл и её новых пьяных друзей.

Глава 10. Аврора

Идти на эту вечеринку было ошибкой.

Я поняла это не тогда, когда мы с Зои переступили порог огромного двухэтажного особняка на Элм-стрит, и даже не тогда, когда тяжелая звуковая волна из открытой двери ударила мне в грудь с такой физической силой, что у меня на секунду перехватило дыхание.

Я поняла это еще полтора часа назад в нашей комнате в общежитии, когда Зои Миллер буквально взяла меня в заложники перед зеркалом в ванной.

— Даже не вздумай показывать мне свои страдальческие глаза, Винсли! — безапелляционно заявила она тогда, отбирая у меня мой любимый растянутый серый свитер и безжалостно зашвыривая его на верхнюю полку шкафа, куда я не могла дотянуться без стула. — Сегодня днем Бекка Митчелл попыталась размазать тебя по полу научной библиотеки на глазах у половины потока, а Коул Мерсер ради тебя публично закопал её репутацию на глубину двух метров! Как ты думаешь, что скажут все эти сплетники, если сегодня вечером ты будешь сидеть в своей норе под одеялом? Они решат, что Бекка попала в цель и ты скулишь в углу!

Я пыталась спорить. Я исписала три страницы своего блокнота доводами о том, что шумные спортивные тусовки — это последнее место на земле, где должна находиться девушка с посттравматическим синдромом и панической боязнью громких звуков. Я писала, что у меня не сведена лабораторная работа по резонансу, что на улице сыро и что мне физически плохо от скопления пьяных людей.

Но спорить с Зои Миллер, когда в её голубых глазах загорался азарт расследователя и свахи одновременно, было всё равно что пытаться остановить сход лавины ладонью.

— Ты пойдешь со мной ровно на сорок пять минут, — отрезала она, впихивая меня в узкие черные джинсы с высокой посадкой и простой черный топ на тонких бретельках, поверх которого мне милостиво разрешили набросить мою темно-зеленую фланелевую рубашку в клетку, но строго-настрого запретили застегивать её на пуговицы. — Мне нужно прижать к стенке Броди Каллахана по поводу закрытых бюджетов спортивного комитета, а тебе нужно показать этому чертову кампусу, что ты не боишься выходить на свет. Кроме того… это дом Мерсера. Ты будешь на его территории. Там тебя никто пальцем не тронет.

Она расчесала мои длинные каштановые волосы, категорически отказавшись возвращать мне деревянный карандаш для пучка, и потащила меня к выходу.

И вот теперь я стояла на границе прихожей и огромной гостиной хоккейного особняка, вцепившись ледяными пальцами в предплечье Зои, и мне казалось, что меня бросили в жерло действующего вулкана.

Здесь было слишком много всего.

Для человека, который провел триста семьдесят два дня в стерильном, выверенном до децибела мире библиотек и звукоизолированных боксов, этот дом был настоящей сенсорной пыткой. Сабвуферы, стоящие в углах гостиной, выплевывали такие низкие, жирные басы, что они проходили сквозь подошвы моих армейских ботинок, вибрировали в костях голеней и сбивали ритм собственного сердца.

Воздух был густым, горячим и липким, как растопленный сахар. Он состоял из десятка несовместимых слоев: резкого запаха пролитого на паркет светлого пива, приторно-сладкого глицеринового пара от электронных сигарет, висевшего под потолком сизыми облаками в красно-синем свете неоновых лент, мужского пота, дешевого бурбона и сотни женских парфюмов, слившихся в одну удушливую симфонию.

Вокруг нас двигалась, смеялась, кричала и толкалась плотная человеческая масса. Кто-то яростно ревел у сдвинутых посреди зала столов, где оранжевые шарики для пинг-понга со звонким стуком летели в красные пластиковые стаканчики; кто-то зажимался прямо на широкой деревянной лестнице, ведущей на второй этаж; кто-то танцевал у кирпичного камина, размахивая бутылками.