Когда ты станешь моим голосом

Я стоял под струями почти обжигающе горячей воды, упершись обеими ладонями в мокрый белый кафель стены и опустив голову так, чтобы вода стекала по затылку и разбитым костяшкам пальцев. Горячий пар щипал свежую ссадину на скуле и рассеченную губу, но постепенно размягчал забитые в камень мышцы спины.

— Какая-то А. Винсли, — глухо ответил я сквозь шум воды. — Написала, что если опоздаю на пять минут в библиотеку, она сольет мою аттестацию.

Шум воды из соседней кабинки внезапно стих. Мэтт закрутил вентиль и переглянулся с Броди, который в этот момент вытирался полотенцем у скамейки. На лицах обоих мгновенно исчезло всё зубоскальство, сменившись каким-то странным, настороженным выражением.

Я выключил воду, провел ладонью по лицу, сгоняя капли, и нахмурился, глядя на парней.

— Что?

— Винсли? — переспросил Броди, медленно опуская полотенце на плечи. — Аврора Винсли?

— Понятия не имею, как её зовут. Там стояла только буква «А». А что с ней не так?

Броди тяжело вздохнул, садясь на деревянную лавку и начиная расшнуровывать суппорт на больном колене.

— Чувак, ты что, в танке жил весь прошлый год? — тихо сказал Мэтт, обматывая бедра полотенцем. — Хотя да, у тебя же тогда как раз умерла мама, и ты две недели вообще в кампусе не появлялся… Короче, в октябре прошлого года две девчонки со второго курса вокального отделения возвращались ночью с концерта в городе. Шел дикий ливень. На перекрестке у девятого шоссе в них на полном ходу влетела фура, у которой отказали тормоза.

В раздевалке стало тихо, только где-то в углу мерно капала вода из плохо закрученного крана.

— И? — спросил я, уже понимая, чем заканчиваются такие истории.

— Та, что была на пассажирском — Хлоя Миллер, её лучшая подруга и напарница по дуэту, — погибла на месте до приезда скорой, — продолжил Броди, глядя в пол. — А Винсли выжила. Пару сломанных ребер, сотрясение, пара шрамов от стекла… Физически её собрали быстро. Но когда она очнулась в больнице, выяснилось, что она потеряла голос. Вообще.

Я замер с полотенцем в руках.

— В смысле — потеряла? Ей повредило горло при ударе?

— В том-то и жесть, что нет, — покачал головой Мэтт. — Моя бывшая с медицинского рассказывала, что у неё связки абсолютно целые. Психологический блок, посттравматический синдром или типа того. Она перестала разговаривать в ту ночь и с тех пор за целый год не произнесла ни единого звука. Ни слова, ни шепота. Бросила пение, перевелась на какую-то техническую кафедру к звукорежиссерам и ходит по кампусу как тень в огромных свитерах и наушниках. Парни с её потока называют её «Призраком».

— Так что полегче с ней там в библиотеке, Жнец, — серьезно добавил Броди, поднимая на меня взгляд. — Ты со своей габаритной рамой и разбитым в мясо лицом после вчерашнего выглядишь как ночной кошмар любого нормального человека. Не хватало еще, чтобы ты довел девчонку до нервного срыва в первый же день.

Я ничего не ответил, молча отвернувшись к своему шкафчику.

Аврора Винсли. Немая девушка, потерявшая лучшую подругу в ночной аварии.

Я натянул через голову чистую черную футболку с длинным рукавом, поверх накинул тяжелый темно-серый бомбер, закинул спортивную сумку на плечо и вышел из ледового дворца на улицу.

Октябрьский день к четырем часам уже начинал выцветать, наливаясь холодными свинцовыми сумерками. Небо висело так низко, что, казалось, цеплялось брюхом за готические шпили главной научной библиотеки на противоположном конце кампуса. Сырой ветер гнал по мокрому асфальту почерневшие листья и обрывки афиш вчерашнего матча с моей собственной фотографией.

Я шел широким, быстрым шагом, засунув руки в карманы бомбера, где пальцы правой ладони всё еще сжимали смятый клочок бумаги с острым, колючим почерком.

Странное дело. Всю дорогу от кабинета тренера до раздевалки я рисовал в голове образ высокомерной, писклявой стервы-отличницы, которая будет смотреть на меня сквозь очки, цокать языком и читать мне нотации о том, как тупые спортсмены позорят честь университета. Я уже заготовил десяток циничных фраз, чтобы сбить с неё спесь за первые две минуты.

Но теперь картинка в моей голове рассыпалась, не желая складываться заново.

Девушка, которая год живет в абсолютной тишине. Девушка, которую называют Призраком и на которую весь кампус наверняка пялится с жалостью, но которая при этом имеет стальные яйца, чтобы написать мне ультиматум с угрозой аннулировать сделку за пятиминутное опоздание.

Я толкнул массивную дубовую дверь библиотеки и вошел в гулкий, пропахший вековой пылью и старой бумагой вестибюль. Поднялся через две ступеньки по широкой мраморной лестнице на третий этаж, где под высокими сводчатыми потолками и зелеными стеклянными лампами в гробовой тишине сидели десятки студентов.

Я посмотрел на экран телефона. 16:04.

Одна минута до того, как истечет её ультиматум.

Мой взгляд скользнул по длинным рядам дубовых столов, уходящих в полумрак у высоких стрельчатых окон, за которыми уже начинал накрапывать мелкий, холодный дождь. Стол 10, 12…

И наконец — стол 14 в самом дальнем, отрезанном книжными стеллажами углу зала.

За ним, спиной к проходу и вполоборота к серому дождливому окну, сидела она.

Огромный графитовый свитер крупной вязки сползал с одного её хрупкого плеча, открывая острую линию ключицы и тонкую, почти фарфоровую шею. Густые каштановые волосы были небрежно собраны на затылке в пучок и проткнуты простым деревянным карандашом, а несколько прядей выбились и падали на бледную щеку. Перед ней на полированном дереве стола в идеальном, почти военном порядке лежали стопка учебников, открытый блокнот на спирали и пачка желтых стикеров.

Когда тяжелая подошва моих ботинок чуть слышно скрипнула по паркету за её спиной, она не вздрогнула. Только её тонкие пальцы, сжимавшие черную гелевую ручку, на долю секунды замерли над бумагой.

Она медленно повернула голову и подняла на меня взгляд.

И в ту же секунду весь заготовленный мной сарказм застрял где-то поперек горла. Потому что в огромных, обрамленных густыми темными ресницами глазах цвета штормового моря не было ни испуга от моей разбитой физиономии, ни растерянности, ни слабости, которую я ожидал увидеть у местной жертвы трагедии.

Там был чистый, обжигающий лед и тихий вызов, от которого у меня под ребрами внезапно и совершенно неуместно пропустило удар сердце.

Глава 4. Аврора

В научной библиотеке в четыре часа дня воздух всегда имел особую, почти музейную плотность. Здесь пахло пересохшим корешковым клеем, пожелтевшей целлюлозой вековых фолиантов, старым воском для натирания дубового паркета и тем специфическим, чуть сладковатым ароматом тлена, который источают тысячи прочитанных чужими глазами страниц.

Я любила это место по одной простой причине: здесь моя немота была законом для всех.

Под этими высокими неоготическими сводами, где в зеленоватом полумраке настольных ламп студенты шелестели конспектами, никто не ждал от меня светской беседы. Здесь все были добровольными узниками тишины.

Я сидела за четырнадцатым столом в самом дальнем алькове третьего этажа, отгороженном от основного зала двумя исполинскими стеллажами со справочниками по архитектуре девятнадцатого века. Слева от меня тянулось узкое стрельчатое окно в свинцовом переплете. По ту сторону мутного стекла октябрьское небо окончательно прорвало: тяжелые, маслянистые капли дождя чертили по стеклу косые диагонали, размывая багряные кроны кленов на аллее в сплошное ржавое пятно.

На экране моего телефона, лежащего справа от раскрытого учебника «Физика звука и проектирование акустических пространств», бесшумно сменились цифры.

16:03.

Оставалось ровно две минуты до того момента, как я с чистой совестью закрою книгу, сложу пенал в рюкзак и отправлюсь обратно к декану Хоторну с официальным отказом по причине неявки студента. Честно говоря, я отчаянно, до дрожи в кончиках пальцев надеялась именно на этот исход. Мне не нужен был этот хоккеист. Мне не нужно было вторжение чужого, шумного, агрессивного мира в мою выверенную до миллиметра зону безопасности.

Я поправила сползший с плеча край объемного графитового свитера и снова опустила взгляд на страницу с графиками затухания низких частот.

И в этот момент пространство вокруг меня изменилось.

Сначала я не услышала шагов — толстый ковровый настил в центральном проходе поглотил звук его приближения. Я почувствовала его спиной. Знаете это первобытное ощущение, когда в тихом осеннем лесу внезапно замолкают птицы, потому что в кустах затаился крупный хищник? Воздух в узком алькове между стеллажами вдруг стал тесным, наэлектризованным и холодным.

Скрипнула паркетная доска у самого края ковра. Тяжело. Весомо.

Следом за этим звуком в стерильный библиотечный запах старой бумаги и пыли ворвалось нечто совершенно чужеродное: резкий, свежий аромат уличного озона, мокрой после дождя ткани, мятного геля для душа и какого-то терпкого, древесно-пряного одеколона, от которого в носу мгновенно защипало.

Мои пальцы, сжимавшие черную гелевую ручку, непроизвольно замерли в миллиметре от желтого стикера.

Я медленно, преодолевая странное сопротивление собственного позвоночника, повернула голову и подняла глаза вверх.

И мне пришлось задрать подбородок гораздо выше, чем я рассчитывала.

Коул Мерсер не просто стоял у края моего стола — он заслонял собой свет верхней люстры, отбрасывая на мои учебники длинную, широкую тень. Он был огромным. В жизни я видела спортсменов только издалека, через газон кампуса, но вблизи, в замкнутом пространстве между книжными полками, его габариты казались почти пугающими. Широченные плечи, обтянутые тяжелым темно-серым бомбером, мощная шея, уходящая в ворот черного лонгслива, и узкие бедра в темных потертых джинсах. От всей его фигуры веяло такой плотной, сдерживаемой физической силой, будто рядом со столом поставили заведенный двигатель внутреннего сгорания.

Но больше всего меня поразило его лицо.

Темные, еще влажные на концах волосы беспорядочно падали на лоб. Резкие, почти хищные скулы, тяжелая линия челюсти, покрытая двухдневной темной щетиной, и губы — четко очерченные, но сейчас разбитые в правом уголке в запекшуюся багровую трещину. А на левой скуле, прямо под глазом, расплывался свежий, пугающе яркий синяк, переходящий от темно-фиолетового к болезненно-желтому.

Он выглядел не как студент престижного университета. Он выглядел как боец подпольного клуба, который только что вышел с ринга, отряхнул чужую кровь с кулаков и по ошибке забрел в храм науки.

Его глаза — пронзительные, холодные, цвета предгрозового неба над зимним океаном — встретились с моими.

На долю секунды в его взгляде мелькнуло что-то странное. Оцепенение? Удивление? Он смотрел на меня сверху вниз, чуть приоткрыв разбитые губы, словно ожидал увидеть за этим столом кого угодно, только не меня. Его зрачки скользнули по моему лицу, задержались на секунду на открытой ключице, на карандаше в моих волосах, а затем вернулись к моим глазам.

Я ждала.

Сжавшись внутри в тугую стальную пружину, я ждала той самой реакции, которую видела сотни раз за последний год. Сейчас до него дойдет, ктоперед ним. Сейчас его взгляд смягчится, брови сойдутся к переносице в сочувственном домике, и он выдавит из себя какое-нибудь неловкое, осторожное «привет», боясь дышать слишком громко рядом с местной убогой.

Но ничего подобного не произошло.

Взгляд Коула Мерсера не смягчился ни на микрон. Наоборот — свинцовая серость его радужки потемнела, став похожей на мокрый асфальт, а здоровый уголок губ едва заметно дернулся вверх в ленивой, опасной полуулыбке. Он смотрел на меня без тени жалости. Он смотрел на меня как на противника, вышедшего против него на точку вбрасывания.

— Четыре часа четыре минуты, — его голос нарушил тишину алькова. Низкий, глубокий, с ощутимой хрипотцой, будто он вчера весь вечер кричал на морозе. Этот баритон буквально прошелся вибрацией по деревянной столешнице и отдался где-то в районе моих ребер. — Я уложился в твой норматив, Винсли. Или у тебя часы спешат?

Он не спросил разрешения сесть. Просто сбросил тяжелую спортивную сумку с плеча — она глухо бухнула об пол у ножки стола, — отодвинул массивный дубовый стул напротив меня и опустился на него, широко расставив длинные ноги под столом. Его колено в темной джинсе случайно коснулось моей голени. Я мгновенно, почти рефлекторно поджала ноги под свой стул, увеличивая дистанцию.

Он заметил этот маневр. И его ухмылка стала чуть шире.

Коул положил руки на стол, сцепляя пальцы в замок. Мой взгляд невольно упал на его кисти. Крупные ладони с длинными пальцами и выступающими венами на тыльной стороне; из-под черного манжета лонгслива на левом запястье выглядывал край сложной черной татуировки — какие-то переплетенные линии, похожие на сухие ветви или шипы. А костяшки его правой руки были сбиты в сплошную темно-красную корку, местами сочившуюся свежей сукровицей.

Я медленно перевела взгляд с его разбитых кулаков обратно на его лицо, затем демонстративно посмотрела на экран своего телефона (16:05) и опустила глаза к пачке желтых стикеров.

Щелчок кнопки моей гелевой ручки прозвучал в тишине как взведенный курок пистолета.

Я быстро, не поднимая головы, вывела на желтом квадратике несколько строчек своим острым, угловатым почерком, оторвала листок с легким треском клейкой ленты и, прижав его подушечками двух пальцев к лакированному дереву, плавно проскользила им через стол прямо к его сбитым кулакам.

Коул опустил глаза на стикер.

«Опоздал на четыре минуты, Мерсер. Если ты так же медленно соображаешь на льду, удивительно, как тебе еще не проломили голову. Хотя, судя по твоему лицу, кто-то вчера очень старался».

Я наблюдала за ним из-под опущенных ресниц, ожидая вспышки гнева. Декан говорил, что у него взрывной темперамент, а парни его комплекции и статуса обычно не терпят, когда им тычут в лицо их уязвимостью.

Но Коул вдруг коротко, беззвучно выдохнул носом — это был почти смешок. Он поднял свой тяжелый взгляд от бумажки прямо в мои глаза, отделил стикер от стола и с невозмутимым видом приклеил его на обложку своей девственно чистой, явно купленной пять минут назад в киоске тетради.

— Хороший хук справа, Птичка, — негромко произнес он, откидываясь на спинку стула и скрещивая мощные руки на груди. Ткань лонгслива натянулась на бицепсах. — Но если хочешь вывести меня из себя, придется бить сильнее. Выложишь правила сразу или будем обмениваться любезностями до закрытия библиотеки?

Птичка.

От этого прозвища, брошенного его низким, бархатно-хриплым голосом, у меня вдоль позвоночника пробежала странная, колючая волна мурашек. В этом слове была чудовищная, непреднамеренная ирония, о которой он даже не догадывался. Певчая птица с перерезанным горлом.

Я сузила глаза, стараясь, чтобы мой взгляд выражал максимум презрения, на которое я была способна, и придвинула к себе свой основной блокнот на спирали. Стикеры были слишком малы для того, что я собиралась ему высказать.

Ручка залетала по бумаге. Я писала быстро, резко, почти вдавливая перо в линованный лист. Закончив, я развернула блокнот к нему и постучала ногтем указательного пальца по первому пункту.

«Правила простые:1. Мы занимаемся три раза в неделю: понедельник, среда, пятница с 16:00 до 17:30 здесь. Опоздание больше чем на три минуты — я ухожу, а ты получаешь неявку в рапорт декана.2. Сразу после этого, с 17:30 до 19:30, ты отрабатываешь свои часы в Центре адаптации в соседнем корпусе. Я твой куратор. Будешь отлынивать — я не подпишу табель.3. На время занятий твой телефон выключен. Меня не волнуют твои тренировки, фанатки, друзья или похмелье.4. Не задавай мне личных вопросов. Мы здесь не для того, чтобы дружить. Мне нужна моя рекомендация, тебе — твой допуск к играм. Сдашь ноябрьский зачет на "B" — и мы забудем о существовании друг друга».

Коул читал медленно. Я видела, как двигаются его глаза под густыми темными бровями, как напрягается мускул на его скуле чуть ниже лилового кровоподтека. Вблизи он казался еще более опасным и непредсказуемым, чем издалека. От него исходило физическое тепло — жар разгоряченного после тренировки мужского тела, который преодолевал ширину дубового стола и смешивался с моей вечной мерзлотой.

Дочитав до конца, он не отодвинул блокнот. Напротив, он вдруг подался вперед, кладя предплечья на стол и сокращая расстояние между нами вдвое.

Я не отшатнулась — гордость не позволила, — но пальцы левой руки под столом до боли впились в ткань моих джинсов на колене.

— С первыми тремя пунктами проблем нет, — тихо сказал Коул, глядя прямо на мои губы, а затем медленно поднимая взгляд к глазам. — А вот насчет четвертого… У меня встречное условие, Винсли.

Я вопросительно изогнула бровь, держа ручку наготове.

— Ты не смотришь на меня как на тупого неандертальца с клюшкой, который не умеет складывать двузначные числа, — он чуть склонил голову набок, и прядь темных волос упала ему на лоб. — А я, в свою очередь, не смотрю на тебя как на хрустальную вазу, которая разобьется, если рядом громко чихнуть. Идет?

Сердце в моей груди совершило резкий, болезненный кульбит и на секунду вообще остановилось.

Я замерла, глядя в его серые, подернутые стальным холодом глаза.

Значит, он знал. Конечно, он знал — кто-то из его друзей наверняка уже просветил его в раздевалке о местной городской сумасшедшей, которая год назад замолчала после аварии. Но вместо того чтобы обходить эту тему по широкой дуге, прятать глаза или говорить со мной тем отвратительным, вкрадчивым тоном, каким говорят с тяжелобольными, он просто вывалил это прямо на стол. Грубо, прямолинейно и честно.

«Я не смотрю на тебя как на хрустальную вазу».

За триста семьдесят два дня никто — ни родители, ни психологи, ни преподаватели, ни даже моя соседка Зои — не разговаривал со мной как с обычным, равным, живым человеком, которого можно разозлить или поддеть, не боясь сломать.

В горле стало сухо. Я быстро опустила ресницы, скрывая секундную растерянность, притянула блокнот обратно к себе и начертила внизу страницы всего одно слово:

«Идет».

— Отлично, — Коул снова откинулся на спинку стула, но его взгляд никуда не делся — он продолжал буравить меня с ленивым, изучающим прищуром. — Тогда показывай, что там у тебя за формулы, Птичка. И, пожалуйста, скажи, что в этой твоей акустике не нужно петь, иначе у нас с тобой будут серьезные проблемы с полицией нравов.

Я едва сдержала порыв закатить глаза, но уголок моих губ на долю миллиметра дрогнул, прежде чем я вернула лицу привычную ледяную непроницаемость. Схватив тяжелый учебник, я с глухим стуком раскрыла его на третьей главе и развернула к нему страницу, испещренную интегралами и схемами отражения звуковых волн от вогнутых поверхностей.

Следующий час прошел в странном, почти сюрреалистичном ритме.

Я объясняла материал на бумаге — быстро рисовала графики синусоид, расписывала формулу расчета времени реверберации Сабина, стрелочками показывала, как звуковая волна теряет энергию при столкновении с пористыми материалами, и подписывала комментарии. Я была уверена, что через десять минут он начнет зевать, крутить в руках телефон или тупо пялиться в окно, ожидая конца пытки.

Я ошибалась.

У Коула Мерсера оказались пугающе быстрые, цепкие мозги, когда он соизволял их включать. Как только я убрала из объяснений заумную музыкальную терминологию, которой его заваливал лектор на потоке, и перевела всё на язык чистой физики и геометрии — углы падения, плотность среды, скорость отскока, — он схватил суть мгновенно.

— Подожди, — он перебил мою очередную запись на листе, забирая из своей тетради простой карандаш и наклоняясь над моим черновиком так близко, что его плечо в сером бомбере почти соприкоснулось с моим плечом. От него пахло свежей мятой и чистым мужским теплом. — То есть коэффициент звукопоглощения работает точно так же, как амортизация борта на новой арене? Если пластик жесткий — шайба отскакивает обратно на пятачок с той же скоростью, это твое эхо. А если борт мягкий, вязкий — он гасит удар, и шайба падает прямо у стекла. Так?

Я замерла с ручкой в руке и медленно повернула к нему голову. Его лицо находилось всего в двадцати сантиметрах от моего. На таком расстоянии я видела каждую деталь: тонкую, бледную ниточку старого шрама, рассекающую его правую бровь, темные крапинки вокруг зрачков в серой радужке и то, как ровно и глубоко вздымается его широкая грудь при дыхании.

Я перевела взгляд на схему и коротко кивнула, написав на полях:

«Именно так. Если ты понимаешь физику удара, какого черта у тебя "F" за сентябрь?»

Коул криво усмехнулся, возвращаясь на свое место, и покрутил карандаш между длинными пальцами сбитой руки.

— Твой профессор Милтон на первом занятии заявил, что спортсмены в его аудитории — это генетический мусор, который портит акустику зала своим присутствием. Поэтому я просто перестал ходить на его лекции, чтобы не травмировать тонкую душевную организацию старика.

Я посмотрела на него с немым укором, но внутри невольно согласилась: профессор Милтон действительно был редким снобом, ненавидевшим всех, кто не отличал Баха от Генделя с трех нот.

Я придвинула к Коулу чистый лист с тремя расчетными задачами по акустике закрытых помещений и постучала ручкой по бумаге: «Решай. У тебя двадцать минут».

Он склонился над столом, упершись локтем в дерево и запустив пальцы левой руки в свои растрепанные темные волосы. Пока он писал, нахмурив брови и время от времени беззвучно шевеля губами при подсчетах в уме, я впервые позволила себе украдкой рассмотреть его.

В нем было странное противоречие. Эти огромные, созданные для разрушения плечи и разбитые в кровь костяшки пальцев совершенно не вязались с тем, как аккуратно и сосредоточенно он выводил цифры на бумаге. Когда он тянулся за ластиком на моей половине стола, он двигался с удивительной для его роста грацией — плавно и бесшумно, словно подсознательно контролировал свое пространство, чтобы не задеть меня и не напугать резким движением.

На пятнадцатой минуте он вдруг поморщился и выронил карандаш — видимо, слишком сильно сжал пальцы правой руки, и глубокая ссадина на среднем суставе снова лопнула. Капля алой крови сорвалась с его костяшки и упала прямо на угол моего черновика, мгновенно расплываясь по белой бумаге ярким маковым пятном.

Кровь на белой бумаге.

Воспоминание ударило под дых без предупреждения, быстро и подло, как нож в темноте.

Тетрадь в черной обложке на полу искореженной машины. Красные капли, смешивающиеся с грязной дождевой водой.

Мое дыхание мгновенно сбилось, став поверхностным и рваным. Я резко отшатнулась назад к спинке стула, прижимая пальцы к собственному горлу, где снова начал набухать удушливый спазм.

Коул отреагировал со скоростью вратаря, ловящего шайбу в мертвой зоне.

Он не стал спрашивать «что с тобой?» или тянуть ко мне руки через стол. Он проследил за моим застывшим взглядом, увидел каплю крови на углу листа и всё понял за долю секунды. Одним молниеносным, почти незаметным движением он накрыл пятно крови своей широкой ладонью, скомкал весь черновик в кулак и сунул его глубоко в карман своего бомбера, убирая триггер с моих глаз долой.

А затем взял со стола стаканчик с холодной водой, который я купила в автомате перед занятием, открыл крышку и молча придвинул его вплотную к моей руке.

— В третьей задаче у меня получился отрицательный логарифм, Винсли, — совершенно ровным, будничным голосом произнес он, глядя в свой лист и давая мне возможность прийти в себя без унизительного внимания к моей слабости. — Я где-то напутал с площадью потолка или твой учебник врет?

Я смотрела на его склоненную темную макушку, на то, как он спрятал окровавленную правую руку под стол, оставив на виду только левую, и чувствовала, как ледяные тиски на моей грудной клетке постепенно разжимаются. Сердце всё еще колотилось где-то в ушах, но паническая атака отступила, так и не начавшись.

Он увидел мою панику. Он понял причину. И он потушил её за три секунды, даже не подав виду, что спасает меня.

Дрожащими пальцами я взяла стаканчик, сделала маленький глоток ледяной воды, обжигающей пересохшее горло, и медленно поставила его на место. Затем взяла новую ручку, наклонилась над его тетрадью и жирно зачеркнула вторую строчку его решения, написав сбоку уже более ровным почерком:

«Ты забыл перевести футы в метры, гений. Пересчитывай. Через десять минут мы идем в Центр адаптации, и там тебя ждут двадцать коробок с оборудованием для слабовидящих, которые сами себя на четвертый этаж не поднимут».

Коул поднял на меня взгляд. В серых глазах больше не было насмешки — только глубокое, спокойное внимание, от которого мне почему-то захотелось спрятаться под стол гораздо сильнее, чем от его недавней агрессии.