Когда ты станешь моим голосом

Арика Ретнас

Когда ты станешь моим голосом

Пролог

Говорят, тишина не имеет веса.

Это наглая, бессовестная ложь, придуманная людьми, которые никогда в ней не тонули.

У моей тишины вкус ржавого железа, дробленого кварцевого стекла и октябрьской дождевой воды. Она весит ровно столько, сколько способна выдержать грудная клетка двадцатилетней девушки, прежде чем ребра начнут с тихим хрустом вдавливаться в легкие. Она пахнет озоном, дешевым вишневым блеском для губ, которым пользовалась не я, и выжженным дотла будущим.

Но хуже всего то, что перед тем, как наступить, тишина оглушает.

Если я закрываю глаза — а я стараюсь делать это как можно реже, особенно по ночам, когда тени в углах моей спальни начинают сгущаться и дышать, — меня снова выбрасывает в ту ночь. Память не спрашивает разрешения. Она хватает меня за горло ледяными пальцами и швыряет обратно, в замкнутое, наэлектризованное пространство, пропахшее ванильным ароматизатором, мокрой кожей наших курток и чистой, незамутненной эйфорией.

В ту ночь мы были бессмертными. По крайней мере, нам так казалось в двадцать три часа сорок две минуты.

Дождь тогда не просто шел — небо над городом словно вспороли тупым ножом, и черная, тяжелая вода обрушивалась на мир сплошной стеной. Крупные капли с яростным треском разбивались о лобовое стекло, превращая огни встречных машин и неоновые вывески придорожных закусочных в длинные, кровоточащие мазки акварели. Оранжевый, слепящий белый, ядовито-красный. Стеклоочистители надрывно скрипели, мечась из стороны в сторону в безуспешной попытке расчистить нам взгляд в будущее, но вода размывала всё.

Внутри нашего крошечного, отрезанного от стихии мирка было душно и жарко. На приборной панели тусклым зеленым светом горели цифры часов, а из старых динамиков на пределе возможностей хрипела музыка. Басы вибрировали под подошвами моих армейских ботинок, отдавались в кончиках пальцев, заставляли дрожать пластиковый стаканчик с давно остывшим кофе в подстаканнике.

На коленях у меня лежала потрепанная тетрадь в черной кожаной обложке. Страницы, исписанные торопливым, размашистым почерком, были испещрены зачеркиваниями, кляксами от чернил и пометками на полях: «Здесь выше! На разрыв! Пусть у них мурашки пойдут по коже!».

Мы только что ушли со сцены. В моих волосах еще запутался запах чужого табачного дыма и дешевого парфюма из студенческого клуба, на коже еще не остыл жар софитов, а в венах вместо крови тек жидкий, искрящийся адреналин. Мы сделали это. Мы заставили зал замереть.

— Спой этот переход еще раз, Рори! — смех справа от меня звенел, как хрустальные колокольчики, перекрывая шум ливня и гул мотора. — Ну же! Так, чтобы стекла вылетели!

Я помню, как повернула голову. Помню влажные от дождя светлые пряди, прилипшие к её раскрасневшимся щекам. Помню блеск глаз, в которых отражались пролетающие мимо фонари. В тот миг в ней было столько жизни, что её хватило бы на десяток вселенных. Она выкрутила колесико громкости до упора, так, что динамики захлебнулись на высоких частотах, и ударила ладонями по кожаной обивке в такт ритму.

И я вдохнула.

Господи, я до сих пор помню тот вдох до мельчайших физиологических подробностей. Как холодный, влажный воздух ворвался в легкие, расширяя диафрагму. Как напряглись мышцы пресса, выталкивая звук наверх, к связкам, которые слушались меня с абсолютной, безупречной покорностью. Для меня пение никогда не было просто техникой или набором правильных частот — это был единственный способ выпустить наружу тот ураган, который не помещался внутри.

Мы запели одновременно. На два голоса, сплетаясь в сложную, пронзительную гармонию, которую репетировали неделями в пустых аудиториях.

Звук заполнил всё пространство до последнего миллиметра. Мы не просто пели — мы кричали эту мелодию в лицо шторму, смеясь между строчками, задыхаясь от счастья и собственной молодости. Нам казалось, что если мы возьмем эту ноту достаточно высоко и чисто, мир просто обязан будет прогнуться под нас.

Я закрыла глаза, уходя на самый сложный, верхний регистр в припеве. Горло вибрировало от напряжения, звук летел свободно, мощно, перекрывая и вой ветра за окном, и шум дождя, и вообще всё, что происходило за пределами нашей капсулы. Мы были так громки. Мы были так чертовски, непростительно громки, что просто стерли для себя остальной мир.

Я тянула ноту — чистую, звенящую, бесконечную, как натянутая до предела серебряная струна.

А потом мир вокруг нас вспыхнул ослепительно-белым, холодным светом, которому неоткуда было взяться на пустой ночной дороге.

Этот свет не грел. Он выжигал сетчатку даже сквозь сомкнутые веки.

Следом за светом пришел звук, но это была уже не музыка. Моя высокая, идеальная нота внезапно захлебнулась, разрезанная пополам чудовищным, первобытным грохотом, от которого, казалось, раскололась сама земная кора.

Время потеряло плотность, превратившись в густой, вязкий кисель.

Я не помню боли — она пришла гораздо позже, в стерильных стенах, пахнущих хлоркой и безнадежностью. Но я помню, как исчезла гравитация. Помню, как в воздухе, словно мириады крошечных алмазных звезд, медленно и почти красиво закружились осколки каленого стекла. Помню, как черная нотная тетрадь взметнулась вверх, теряя вырванные с корнем страницы, которые тут же намокали от хлынувшей внутрь ледяной воды и чего-то густого, темно-багрового, пахнущего медью.

И помню тишину, которая рухнула сверху через секунду после того, как вселенная перестала вращаться.

Только монотонный стук дождя по искореженному, дымящемуся металлу. Только шипение вытекающей жидкости. И далекая, застрявшая в искореженном динамике музыкальная петля, которая раз за разом, словно насмехаясь, повторяла один и тот же оборванный аккорд.

В темноте, пахнущей гарью и мокрым асфальтом, моя ладонь нащупала чужие пальцы. Они были совсем рядом, всего в нескольких сантиметрах. Я сжала их со всей силы, на которую было способно мое оглушенное, не слушающееся тело, отчаянно ожидая ответного движения. Легкого сжатия. Дрожи. Чего угодно.

Но пальцы под моей ладонью оставались пугающе, неправильно неподвижными. И с каждой секундой, с каждой каплей ледяного дождя, падающей мне на лицо сквозь разбитое окно, из них уходило тепло.

Именно тогда я попыталась позвать на помощь.

Я раскрыла пересохшие, разбитые в кровь губы. Я собрала весь оставшийся в груди воздух, все свое отчаяние, весь животный, парализующий ужас, который раздирал меня изнутри на куски, и толкнула его вверх, к горлу. Я хотела закричать так, чтобы меня услышал сам Бог за этими черными грозовыми тучами.

Но не раздалось ничего.

Ни крика. Ни всхлипа. Ни хрипа.

Мои связки, которые еще минуту назад творили магию, превратились в мертвый камень. Внутри моей гортани словно захлопнулась тяжелая стальная дверь, а ключ от неё утонул в луже дождевой воды и крови. Мой собственный разум вынес мне приговор без права на обжалование: твой голос заглушил опасность. Твоя песня стоила слишком дорого. Ты больше не имеешь права звучать.

С той ночи прошло триста семьдесят два дня.

Триста семьдесят два рассвета, которые я встретила с крепко сжатыми губами. Я научилась разговаривать с миром кончиками пальцев по холодному экрану телефона и грифелем карандаша по бумаге. Я научилась прятать глаза под капюшонами безразмерных толстовок и выдерживать чужую липкую жалость, не меняясь в лице. Я выстроила вокруг себя неприступную крепость из абсолютного безмолвия, искренне веря, что так будет до самого конца.

Я просто не знала, что однажды в мою тишину с грохотом коньков по льду и запахом морозной мяты ворвется парень со сбитыми в кровь костяшками пальцев и глазами цвета предгрозового неба. Парень, который посмотрит на мои плотно сжатые губы без капли сочувствия и докажет, что для того, чтобы услышать чью-то душу, слова не нужны вовсе.

ЧАСТЬ 1. СТОЛКНОВЕНИЕ

Глава 1. Коул

Звук, с которым девяносто пять килограммов живой мышечной массы, упакованной в пластиковую броню, впечатываются в поликарбонатный борт, невозможно ни с чем перепутать.

Это глухой, вибрирующий удар, который сначала проходит по подошвам твоих коньков, затем поднимается вверх по голеням, отдается в сжатых до скрежета коренных зубах и только потом взрывается ревом восьми тысяч глоток под сводами арены.

Для большинства людей этот звук означает боль. Для меня он означает, что в моей голове наконец-то наступила блаженная тишина.

— Держи синюю линию, Мерсер! Не давай ему развернуться! — сорванный бас Броди, нашего капитана, пробился сквозь гул трибун и грохот коньков.

Я даже не кивнул. Капли пота стекали по вискам под черным шлемом, застилая глаза едкой солью, а легкие горели так, будто я последние сорок минут дышал толченым стеклом и ледяной крошкой. На табло до конца третьего периода оставалось сорок две секунды. Счет был 3:2 в нашу пользу, и «Ястребы» из университета Сент-Джуд сняли вратаря, выпустив шестого полевого игрока. Они лезли на наш пятачок с отчаянием утопающих.

Я скользнул назад, спиной чувствуя дыхание своего вратаря, Мэтта, и сжал рукоять клюшки так, что даже сквозь толстую кожу краг пальцы свело судорогой. Лед под лезвиями был изрезан в кашу, превратившись в матовую, иссеченную глубокими шрамами равнину, залитую холодным, слепящим светом прожекторов.

Центральный нападающий гостей — здоровый ублюдок с номером «двадцать четыре» на спине, который во втором периоде исподтишка ткнул нашего первокурсника клюшкой под ребра, — получил пас на скорости и рванул по правому флангу. Он хотел уйти на вираж, качнуть меня корпусом и вырезать шайбу на дальнюю штангу.

Плохая идея.

Я прочитал его за секунду до того, как он сам понял, что собирается сделать. Толчок левым коньком, резкий перенос веса, лезвия взрезают лед, поднимая веер белой снежной пыли. Мы шли на встречных курсах, как два локомотива на одной колее. Я видел, как в последний миг расширились его зрачки за визором, когда он осознал, что тормозить поздно.

Я опустил плечо и вошел в него всем корпусом.

Бам.

Стекло задрожало так, что болельщики в первом ряду с визгом отшатнулись, расплескивая пиво из пластиковых стаканов. Двадцать четвертый номер распластался по борту, как мотылек на лобовом стекле грузовика, и с глухим стоном сполз на лед, потеряв шлем. Шайба отскочила прямо на крюк Броди, который мощным щелчком через всю площадку отправил её в пустые ворота соперника.

Красный фонарь за спиной чужой зоны вспыхнул одновременно с оглушительным воем финальной сирены.

4:2. Первая игра сезона. Первая победа «Титанов».

Арена сошла с ума. Студенческий сектор превратился в сплошное бурлящее море черно-серебряных шарфов, баннеров и оглушительного крика. Из динамиков под куполом на полной мощности ударил тяжелый рок, от которого вибрировал воздух. Команда высыпала со скамейки на лед, сбиваясь в общую кучу вокруг Мэтта, стуча клюшками по щиткам и шлемам.

Я медленно выпрямился, тяжело дыша и глядя сверху вниз на двадцать четвертого номера, который всё еще пытался собрать воздух в выбитые легкие.

— В следующий раз смотри, кого трогаешь, сукин сын, — бросил я ему, выплевывая капу, и развернулся к своим.

— Чертов Жнец! — Броди с размаху врезался в меня плечом, обхватывая за шею в перчатке, пропахшей потом и победой. — Ты видел, как у него коньки от льда оторвались?! Скауты из «Бостона» на верхнем ярусе наверняка кончили прямо в свои блокноты!

Я криво усмехнулся, стягивая шлем и проводя ладонью по мокрым, слипшимся темным волосам. Холодный воздух арены мгновенно остудил разгоряченную кожу.

Победа на вкус всегда была одинаковой — как чистый адреналин с привкусом железа от прикушенной во время силовой борьбы щеки. Пока ты на льду, пока в венах кипит эта первобытная ярость, ты — король. Ты неуязвим. Проблемы начинаются в ту секунду, когда ты сходишь с резинового коврика в раздевалке и возвращаешься в реальный мир.

Через два часа наш двухэтажный особняк на окраине кампуса, который я делил с Броди, Мэттом и еще двумя парнями из первого звена, трещал по швам.

Вечеринки после открытия сезона всегда превращались в филиал ада, но сегодня парни превзошли сами себя. В гостиной было не протолкнуться: воздух стал густым и липким от смеси дешевого пива из кегов, дорогого женского парфюма, вейпов с вишневым дымом и разгоряченных тел. Басы из колонок били прямо по перепонкам, заставляя дребезжать пустые бутылки на каминной полке и фотографии бывших составов «Титанов» на стенах.

Я стоял на кухне, привалившись поясницей к гранитной столешнице, и медленно цедил ледяную воду из бутылки. После игры мне еще не хотелось пить алкоголь — тело всё еще гудело от перегрузки, а в правом плече, которым я впечатал того нападающего, начинала разворачиваться тупая, тянущая боль. На мне были простые черные джинсы и темно-серая футболка, плотно обтягивающая грудь и предплечья, вдоль которых от запястья до самого бицепса вились черные контуры татуировок.

— Эй, Мерсер, ты чего тут спрятался? Там полкампуса пришло посмотреть на твой силовой во втором периоде! — Мэтт протиснулся ко мне, держа в каждой руке по три красных пластиковых стаканчика, и кивнул в сторону арки, ведущей в гостиную.

Оттуда на меня уже минут пятнадцать откровенно охотилась блондинка из сестринства «Дельта» в топе, который держался исключительно на честном слове и законах физики. В прошлом году я бы уже вел её за руку вверх по лестнице в свою спальню, закрывая дверь на замок и не спрашивая имени. Это было просто, понятно и не требовало никаких обязательств: тридцать минут жесткой разрядки, душ и пустая постель к утру.

Но сегодня внутри меня с самого вечера скреблось какое-то глухое, вязкое раздражение.

Прежде чем я успел ответить Мэтту, телефон в переднем кармане моих джинсов коротко и требовательно завибрировал.

Я достал его. Одного взгляда на светящийся экран хватило, чтобы мышцы вдоль моего позвоночника каменели, а челюсти сжались до боли.

Ричард Мерсер.

Мой отец никогда не присылал сообщений. И он никогда не звонил, чтобы поздравить с победой.

Развернувшись спиной к шумной кухне, я вышел через заднюю дверь на деревянную веранду, прикрыв за собой стеклопакет. Здесь, под темным октябрьским небом, было прохладно. Пахло прелой листвой, сырой землей и надвигающимся дождем. Гул вечеринки за спиной превратился в приглушенное буханье.

Я провел пальцем по экрану и поднес телефон к уху.

— Да.

— Во втором периоде ты дважды потерял позицию при выходе из зоны, Коул, — голос отца в динамике звучал так, будто он диктовал отчет о вскрытии. Холодный, жесткий, с тем самым властным металлическим оттенком, который за пятнадцать лет в НХЛ въелся в него намертво. Никакого «привет». Никакого «с отличным началом сезона, сын». — Ты заигрался в тафгая у бортов и оставил центральный коридор открытым.

Я уперся свободной рукой в деревянные перила веранды. Дерево под моими пальцами жалобно скрипнуло.

— Мы выиграли четыре-два, отец. Моя смена закончилась с показателем полезности «плюс три», а с моей подачи забили победную.

— Против «Сент-Джуда», у которых половина защиты — зеленые первокурсники, — отрезал он. На фоне послышался звон льда о хрустальный бокал. Наверняка сидит в своем кабинете в Бостоне, под четырьмя чемпионскими перстнями в стеклянной витрине, и пересматривает запись трансляции с карандашом в руке. — Я разговаривал с Дэйвом из скаутского бюро «Рейнджерс» десять минут назад. Они были на трибуне. Знаешь, что он сказал мне про твой хит на последней минуте?

Я молчал, глядя в темноту заднего двора и чувствуя, как знакомый, ядовитый гнев начинает медленно подниматься от желудка к горлу.

— Он сказал, что ты действуешь на эмоциях, а не на расчете, — продолжил отец, чеканя каждое слово. — В профессиональной лиге за такую недисциплинированность тебя сожрут в первом же раунде плей-офф. Ты носишь мою фамилию на спине, Коул. Люди ждут от тебя интеллекта на льду, а не уличной бойни. Если ты хочешь уйти в первом раунде драфта весной, прекрати вести себя как неуправляемый бык. И скажи тренеру, чтобы дал тебе дополнительные часы по тактике.

— Еще что-нибудь? — мой голос прозвучал пугающе тихо, почти шепотом.

— Не пей сегодня. У тебя завтра утренняя раскатка.

Короткие гудки.

Я медленно опустил руку с телефоном. Несколько секунд я просто стоял неподвижно, глядя на свое размытое отражение в темном стекле двери. Внутри веранды смеялись люди, кто-то целовался у лестницы, Броди орал тост, стоя на диване. У всех них была нормальная студенческая жизнь. А у меня был призрак легендарного Ричарда Мерсера за плечом и планка, которую невозможно было перепрыгнуть, даже если ты разобьешься в кровь об лед.

В груди стало так тесно, что не хватало воздуха. Если я сейчас вернусь в этот дом, я либо разнесу кому-нибудь челюсть за случайный толчок плечом, либо сойду с ума.

Не заходя внутрь за курткой, я спустился по ступенькам веранды, обогнул дом по гравийной дорожке и сел за руль своего черного пикапа «Рэм». Мотор взревел, разрывая ночную тишину улицы, и я вырулил с парковки, вдавливая педаль газа в пол.

Бар «Ржавый якорь» находился на нейтральной территории в десяти минутах езды от кампуса — достаточно далеко, чтобы здесь не тусовались первокурсники из братств, и достаточно мрачно, чтобы никто не лез к тебе с разговорами.

Внутри пахло прогорклым маслом от картошки фри, старым деревом, дешевым бурбоном и мужским потом. Над зеленым сукном бильярдных столов висели низкие лампы в жестяных абажурах, выхватывая из полумрака татуированные руки и сосредоточенные лица местных работяг.

Я сел на крайний табурет у дальней части барной стойки, подальше от телевизоров, по которым всё еще крутили нарезку хайлайтов сегодняшнего игрового дня студенческой лиги.

— Виски. Двойной. Без льда, — бросил я бармену, рослому мужику с седой бородой, который знал меня в лицо, но имел достаточно такта, чтобы не просить автографы.

Стакан с янтарной жидкостью глухо стукнул о потертое дерево стойки. Я опрокинул его одним глотком. Огонь ободрал горло и тяжелым свинцовым комком упал в желудок, но тупой узел напряжения между лопатками даже не думал развязываться. Голос отца всё еще звучал в ушах: «Ты носишь мою фамилию на спине… неуправляемый бык…»

— Повтори, — я подвинул пустой стакан вперед.

Я не должен был здесь находиться. И уж точно мне не следовало пить на голодный желудок после трех периодов мясорубки на льду. Но сейчас мне отчаянно нужно было выключить голову.

Дверь бара с колокольчиком распахнулась, впуская с улицы порыв сырого ветра и громкую, развязную компанию из пяти человек. Я даже не повернул головы, глядя на ряды бутылок за спиной бармена, но по бордовым бомберам с золотыми нашивками в отражении зеркала сразу понял, кого принесло нелегкая.

Игроки из «Сент-Джуда». Те самые «Ястребы», которых мы два часа назад размазали по нашему льду. Видимо, перед тем как их автобус отправится обратно в свой штат, парни решили залить горечь поражения.

И, конечно же, из всех пятидесяти баров этого чертова города они выбрали именно этот.

Они заняли столик у бильярда, шумно сдвигая стулья, матерясь и требуя пива. Среди них был и их капитан — здоровенный рыжий защитник по фамилии Каллахан, и еще пара парней из второго звена. Сначала они меня не заметили. Я сидел в тени, спиной к залу, низко опустив голову над вторым стаканом виски. Я честно собирался допить, бросить двадцатку на стойку и уйти через черный ход. Мне не нужны были проблемы.

Но у судьбы, как известно, своеобразное чувство юмора.

— …да там судьи слепые ублюдки, я тебе говорю! — громкий, слегка заплетающийся голос Каллахана перекрыл гул музыкального автомата. — Этот их тринадцатый номер, Мерсер… Чистое удаление до конца игры за толчок на борт!

— Да ладно тебе, у Мерсера вместо мозгов протеиновый коктейль, — подхватил второй голос под дружный гогот за столиком. — Весь в своего папашу, только без таланта. Если бы папочка не заносил чеки в лигу, этого психа давно бы дисквалифицировали к чертям. Слышали, как его старик в прошлом году отмазал после истории в Бостоне?

Пальцы моей правой руки сжали толстое стекло стакана с такой силой, что побелели суставы. В висках застучал тяжелый, медленный молот.

Спокойно, Коул. Просто встань и выйди.

Я достал из кармана купюру, положил её рядом со стаканом и слез с табурета. Мне оставалось сделать десять шагов до выхода. Всего десять чертовых шагов.

Но когда я проходил мимо бильярдного стола, один из них — крайний нападающий с разбитой губой — поднял глаза от своего бокала и узнал меня.

— Охренеть, — протянул он, расплываясь в кривой, пьяной ухмылке, и толкнул локтем Каллахана. — Смотрите-ка, кто тут. Сам сынок легенды решил почтить нас своим присутствием. Что, Мерсер, приехал извиниться за свой грязный удар?

Я остановился. Медленно повернул голову в их сторону. Пятеро парней, разогретых алкоголем и злостью от проигрыша, против меня одного. В любой другой день я бы просто послал их и вышел на улицу.

Но не сегодня.

— Идите проспитесь, парни, — ровно сказал я, глядя прямо в глаза Каллахану. — Игра закончилась два часа назад. Табло можете посмотреть в интернете, если забыли счет.

Каллахан тяжело поднялся из-за стола. Он был почти одного роста со мной, шире в плечах и явно искал, на ком сорвать злость за проваленный матч.

— Слышь, ты, — он сделал шаг ко мне, дыша перегаром в лицо. — Ты сломал нашему парню два ребра своим хитом со слепой зоны. Думаешь, если твой отец — Ричард Мерсер, тебе всё сойдет с рук? Да ты без его фамилии — пустое место. Обычный цепной пес, которого держат в команде только для того, чтобы пугать первокурсников. Даже твоя покойная мамаша, наверное, в гробу переворачивается, глядя, в какого выродка ты…

Он не договорил.

Красная пелена, опустившаяся на мои глаза, была такой плотной, что свет ламп в баре просто погас. В голове не осталось ни мыслей о драфте, ни предупреждений тренера, ни голоса отца. Остался только чистый, концентрированный рев ярости, когда он посмел упомянуть мою мать.

Мой правый кулак врезался в челюсть Каллахана быстрее, чем кто-либо в баре успел моргнуть.

Хруст кости и брызнувшая изо рта кровь стали спусковым крючком. Каллахан рухнул назад, переворачивая стол с пивными кружками, которые с оглушительным звоном разлетелись по деревянному полу. В ту же секунду на меня бросились двое его дружков.

Я ушел от размашистого бокового удара, перехватил руку нападающего с разбитой губой и с размаху впечатал его лицом в край бильярдного стола. Тут же в мои ребра слева прилетел тяжелый удар — кто-то достал меня сбоку, сбивая дыхание. Я пошатнулся, чувствуя, как треснула ткань футболки на плече, развернулся с локтем и снес второго парня прямо на стойку с киями.

В баре начался хаос. Кто-то заорал, зазвенела разбитая бутылка, бармен перепрыгнул через стойку с бейсбольной битой в руках, крича, что вызывает полицию.

Каллахан, с окровавленным лицом и бешеными глазами, снова пошел на меня, схватив меня за воротник и повалив на пол, усыпанный битым стеклом и залитый пивом. Мы покатились по доскам, обмениваясь глухими, беспощадными ударами. Моя скула взорвалась острой болью, когда его костяшки прошли вскользь по лицу, но в следующую секунду я перевернул его под себя, зафиксировал коленом его грудь и начал бить.

Раз. За то, что тронул мою мать. Два. За то, что я всю жизнь живу под микроскопом своего отца. Три. За то, что мне двадцать один год, а я чувствую себя так, будто тону в ледяной воде с камнем на шее.

Сбитые костяшки моих пальцев стали мокрыми и скользкими от чужой и собственной крови. Меня оттащили только трое здоровых завсегдатаев бара во главе с барменом, буквально оторвав от хрипящего на полу Каллахана и заломив мне руки за спину, когда за окнами уже завыли сирены приближающихся полицейских машин, раскрашивая мокрый от начавшегося ливня асфальт в красно-синие всполохи.

Я тяжело дышал, сплевывая кровь на грязный пол, и смотрел на свои дрожащие от адреналина, разодранные в мясо руки.

Именно в эту секунду, глядя на проблесковые маячки за витриной бара, я еще не знал, что этим ударом я не просто поставил свою карьеру на грань катастрофы. Я только что собственноручно выписал себе билет на встречу с девушкой, чья тишина окажется громче любого моего гнева.

Глава 2. Аврора

У каждого человека свой способ измерять время. Кто-то считает его чашками выпитого за утро эспрессо, кто-то — страницами прочитанных конспектов или звонками будильника.