Мартин Иден

И увидел.

Со второго яруса он заметил, как она спускается по проходу вместе с Артуром и незнакомым молодым человеком с густой копной волос, похожей на футбольный мяч, и в очках.

Увиденное тотчас пробудило в нём тревогу и ревность.

Он смотрел, как она занимает место в партере, и в тот вечер почти ничего больше не видел — лишь стройные белые плечи и массу бледно-золотистых волос, едва различимых издали.

Но другие смотрели.

Время от времени, бросая взгляд на зрителей вокруг, Мартин замечал двух молодых девушек, сидевших в ряду впереди, примерно через десяток мест.

Они оглядывались на него и улыбались дерзкими глазами.

Всегда прежде он относился к подобным вещам легко.

Не в его характере было отталкивать женщину.

В прежние времена он улыбнулся бы в ответ, а затем пошёл бы дальше и сам стал бы поощрять эти улыбки.

Но теперь всё было иначе.

Он улыбнулся в ответ, потом отвернулся и больше намеренно на них не смотрел.

Однако несколько раз, забывая о существовании девушек, он ловил их улыбки.

Нельзя было за один день изменить собственную натуру, да и нарушить врождённую доброжелательность он не мог.

Поэтому в такие мгновения он отвечал им улыбкой — тёплой, простой человеческой улыбкой.

Для него это не было чем-то новым.

Он знал: они протягивают к нему свои женские руки.

Но теперь всё было иначе.

Внизу, в партере, находилась единственная женщина на всём свете — настолько безмерно отличная от этих двух девушек его круга, что он мог чувствовать к ним лишь жалость и печаль.

Ему хотелось, чтобы они хотя бы отчасти обладали её добротой и величием.

И ни за что на свете он не смог бы причинить им боль только потому, что они тянулись к нему.

Он не льстился этим.

Напротив, в нём даже шевельнулось лёгкое чувство стыда за своё низкое положение, из-за которого они осмеливались вести себя с ним подобным образом.

Он знал: будь он человеком круга Руфи, эти девушки никогда не сделали бы ему подобных предложений.

И с каждым их взглядом он чувствовал, как собственный класс хватает его за пальцы и тянет вниз.

Перед последним актом он покинул своё место, намереваясь увидеть Её, когда она будет выходить.

На тротуаре перед театром всегда стояло множество мужчин, и он мог надвинуть кепку на глаза и спрятаться за чьим-нибудь плечом, чтобы она его не заметила.

Он вышел из театра одним из первых, но едва занял место у края тротуара, как появились две девушки.

Он знал, что они искали его.

И на мгновение ему захотелось проклясть в себе то, что так притягивало женщин.

По тому, как непринуждённо они приблизились к краю тротуара, он понял, что они его заметили.

Они замедлили шаг и, приблизившись, растворились в густой толпе.

Одна из них задела его плечом, будто только сейчас заметила.

Это была стройная темноволосая девушка с чёрными, вызывающими глазами.

Но глаза её улыбались ему, и он улыбнулся в ответ.

— Привет, — сказал он.

Он произнёс это машинально. Столько раз прежде он говорил то же самое при случайных знакомствах.

Кроме того, он просто не мог поступить иначе. В нём жила широкая терпимость и доброжелательность к людям.

Черноглазая девушка улыбнулась — одновременно и с удовольствием, и в знак приветствия — и, казалось, собиралась остановиться.

Её спутница, взявшая её под руку, захихикала и тоже замедлила шаг.

Мартин быстро сообразил.

Нельзя было допустить, чтобы Она вышла из театра и увидела его здесь, разговаривающим с ними.

Совершенно естественно, словно так и полагалось, он пристроился рядом с черноглазой девушкой и пошёл вместе с ней.

Он не чувствовал неловкости, язык не немел.

Здесь он был в своей стихии и держался с достоинством в той острой, колкой перебранке, изобилующей сленгом, которая всегда служила прелюдией к знакомству в подобных стремительных историях.

На углу, где главный поток людей продолжал двигаться прямо, он начал сворачивать в боковую улицу.

Но черноглазая девушка схватила его за руку, пошла следом и потянула за собой подругу.

— Эй, погоди, Билл! Ты чего так торопишься? Неужели думаешь вот так сразу от нас отделаться?

Он со смехом остановился и повернулся к ним.

За их плечами, под уличными фонарями, двигалась толпа.

Здесь было темнее, и, оставаясь в тени, он мог незаметно наблюдать за Ею, когда она пройдёт мимо.

Она непременно должна была пройти здесь — эта дорога вела домой.

— Как её зовут? — спросил он у хихикающей девушки, кивнув на черноглазую.

— Сам спроси, — ответила та, давясь смехом.

— Ну, как тебя зовут? — потребовал он, прямо повернувшись к девушке.

— А ты мне своего ещё не сказал, — парировала она.

— Ты не спрашивала, — улыбнулся он. — К тому же ты с первого взгляда угадала. Билл — так Билл.

— Ой, да ну тебя.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

Её взгляд был страстным, вызывающим и приглашающим.

— Ну правда, как тебя зовут?

Она снова посмотрела на него.

Все века женской природы, начиная с тех времён, когда возник пол, говорили в её глазах.

Мартин без особого интереса окинул её взглядом и теперь, осмелев, знал, что если станет наступать, она начнёт отступать — кокетливо и нежно, — но всегда готовая изменить правила игры, если он вдруг струсит.

И он тоже был человеком.

Он ощущал притягательную силу её близости, а его самолюбие не могло не оценить её благосклонности.

О, он всё это знал.

Он хорошо знал их — от начала до конца.

Хорошие — по меркам их собственного круга.

Трудолюбивые, за жалкие гроши.

Гордые тем, что не продают себя ради более лёгкой жизни.

Нервно жаждущие хоть маленькой доли счастья в пустыне существования.

Перед ними лежало будущее — игра, где на кону было либо уродство нескончаемого труда, либо чёрная яма ещё более страшной нищеты; путь к ней был короче, хотя и лучше оплачивался.

— Билл, — ответил он, кивнув. — Конечно, Пит, Билл и никто другой.

— Не врёшь?

— Это вовсе не Билл, — вмешалась другая.

— Откуда ты знаешь? — потребовал он. — Ты меня прежде в глаза не видела.

— Не обязательно видеть, чтобы понять, что ты врёшь.

— Ну, Билл, как тебя на самом деле зовут? — спросила первая.

— Пусть будет Билл, — признался он.

Она протянула руку, схватила его за рукав и шутливо тряхнула.

— Я знала, что ты врёшь, но всё равно ты мне нравишься.

Он поймал протянутую руку и почувствовал на ладони знакомые отметины и огрубевшую кожу.

— Когда ты ушла с консервной фабрики? — спросил он.

— Откуда ты знаешь?

И обе девушки расхохотались:

— Ой, надо же, какой умник! Прямо мысли читает!

А пока он обменивался с ними бессмысленностями, рождавшимися в таких же бессмысленных умах, перед его внутренним взором вставали библиотечные полки, полные книг и мудрости веков.

Он горько усмехнулся над несоответствием, и его начали одолевать сомнения.

Но между внутренним видением и внешней любезностью он всё же находил время следить за потоком людей, выходивших из театра.

И вдруг увидел Её.

Она шла под светом фонарей между братом и незнакомым молодым человеком в очках.

Сердце его словно остановилось.

Он так долго ждал этого мгновения.

Он успел заметить лёгкую воздушную накидку, прикрывавшую её царственную голову, изящные линии фигуры под одеждой, грациозность походки и руки, приподнимавшей юбку.

И вот она исчезла.

А Мартин остался смотреть на двух девушек с консервной фабрики — на их жалкие, почти трагические попытки выглядеть чистыми и опрятными, дешёвую ткань, дешёвые ленты, дешёвые кольца на пальцах.

Он почувствовал, как его дёрнули за руку, и услышал:

— Проснись, Билл! Что с тобой?

— Что ты сказала? — спросил он.

— Да ничего, — ответила темноволосая, вскинув голову. — Просто заметила...

— Что?

— Ну, я шептала, что было бы неплохо, если бы ты нашёл какого-нибудь приличного парня для неё, — она указала на подругу, — а потом мы могли бы пойти куда-нибудь выпить содовой с мороженым, кофе или ещё чего-нибудь.

Мартина охватило внезапное духовное отвращение.

Переход от Руфи к этому оказался слишком резким.

И рядом с этими дерзкими, вызывающими глазами в его памяти возникли ясные, светящиеся глаза Руфи — словно глаза святой, смотрящие на него из неисчерпаемой глубины чистоты.

И вдруг почувствовал, как внутри него пробуждается сила.

Он был выше этого.

Жизнь значила для него больше, чем для этих двух девушек, чьи мысли не простирались дальше мороженого и какого-нибудь подходящего кавалера.

Он вспомнил, что всегда вёл в своих мыслях тайную жизнь.

Он пытался делиться этими мыслями, но никогда не находил женщины, способной его понять.

Да и мужчины такой не находилось.

Иногда он пытался, но лишь ставил собеседников в тупик.

И если его мысли превосходили их, рассуждал он теперь, значит, и сам он должен быть выше их.

Он почувствовал, как сила поднимается в нём, и сжал кулаки.

Если жизнь значила для него больше, то он имел право требовать от жизни большего.

Но требовать этого от такого общества он не мог.

Эти дерзкие чёрные глаза ничего ему не предлагали.

Он знал, что скрывается за этими глазами: мысли о мороженом и ещё кое о чём.

Но те глаза святой рядом с ними...

В них было всё, что он уже знал, и гораздо больше того, что он ещё мог представить.

Они предлагали книги и живопись, красоту и покой, всю тонкую изысканность высшего существования.

За этими чёрными глазами он мог прочесть каждую мысль. Там всё было устроено как часовой механизм: каждое колёсико вращалось у него перед глазами.

На кону у этих глаз было немногое: низкое удовольствие, тесное, как могила, быстро приедающаяся, а в конце всё равно — могила.

А ставка этих святых глаз была тайной, чудом, немыслимым восторгом и вечной жизнью.

Он мельком увидел в них её душу.

И — мельком — собственную.

— Есть только одна загвоздка, — произнёс он вслух. — У меня уже есть свидание.

Глаза девушки вспыхнули разочарованием.

— Наверное, будешь сидеть у постели больного приятеля? — язвительно спросила она.

— Нет. Настоящее свидание, с девушкой...

Он замялся.

— Ты меня не разыгрываешь? — серьёзно спросила она.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Чистая правда. Но почему бы нам не встретиться в другой раз? Ты ведь даже имени своего мне не сказала. А где ты живёшь?

— Лиззи, — ответила она, смягчившись. Её рука легла ему на руку, а тело прижалось к нему. — Лиззи Коннолли. Живу на Пятой и Маркет-стрит.

Он ещё несколько минут продолжал разговаривать с ней, прежде чем пожелать доброй ночи.

Но домой сразу не пошёл.

Под деревом, откуда он обычно следил за окнами, Мартин поднял взгляд к одному из них и прошептал:

— То свидание было с тобой, Руфь. Я берег его для тебя.

ГЛАВА VII

Прошла неделя напряжённого чтения с того вечера, когда он впервые встретил Руфь Морс, а он всё ещё не осмеливался позвонить ей. Снова и снова он набирался храбрости, чтобы сделать это, но под натиском одолевавших его сомнений решимость всякий раз угасала. Он не знал, когда будет уместно позвонить, и некому было ему об этом рассказать; он боялся совершить непоправимую ошибку. Освободившись от своих прежних товарищей и прежнего образа жизни и не имея новых знакомых, он ничего больше не мог делать, кроме как читать, и долгие часы, проводимые за книгами, погубили бы с десяток пар обычных глаз. Но глаза у него были крепкие, а за ними стояло тело необыкновенной силы. К тому же его разум лежал невспаханным полем. В мире отвлечённых идей он всю жизнь оставался нетронутой целиной — и теперь эта почва была готова принять семена. Учёба никогда не утомляла его; напротив, он вцеплялся в знания, заключённые в книгах, острыми зубами и не желал их отпускать.

К концу недели ему казалось, будто он прожил целые века: настолько далеко остались позади его прежняя жизнь и прежний взгляд на мир. Но его озадачивала неподготовленность. Он пытался читать книги, требовавшие многолетней предварительной подготовки. В один день он читал древний философский труд, а на следующий — ультрасовременную книгу, и голова его шла кругом от столкновения и противоречия идей. То же происходило и с экономистами. На одной полке библиотеки он обнаружил Карла Маркса, Рикардо, Адама Смита и Милля, но мудрёные рассуждения одного ничем не помогали ему понять, что идеи другого уже устарели. Он был совершенно сбит с толку, но жажда знания не ослабевала.

За один день он заинтересовался экономикой, промышленностью и политикой. Однажды, проходя через парк у городской ратуши, он заметил группу мужчин; в центре её собралось с полдюжины человек с раскрасневшимися лицами, горячо споривших на повышенных тонах, горячо обсуждавших что-то между собой. Мартин присоединился к слушателям и услышал из уст народных философов совершенно новый для него, чужой язык. Один был бродягой, другой — агитатором рабочего движения, третий — студентом юридического факультета, а остальные были говорливыми рабочими. Впервые в жизни он услышал о социализме, анархизме и едином налоге и узнал, что существуют враждующие между собой социальные философии. Он услышал сотни технических терминов, прежде ему неизвестных, — слов из таких областей мысли, которых его скудное чтение никогда не касалось. Поэтому он не мог следить за ходом спора и лишь догадывался и предполагал, какие идеи скрываются за этими странными выражениями.

Там был также черноглазый официант ресторана, исповедовавший теософию; профсоюзный пекарь-агностик; старик, ставивший всех в тупик своей странной философией: то, что есть, — правильно; и ещё один старик, бесконечно рассуждавший о космосе, отце-атоме и матери-атоме.

Через несколько часов Мартин ушёл с головой, совершенно переполненной и спутанной, и поспешил в библиотеку, чтобы отыскать в словаре определения дюжины незнакомых слов. А когда он вышел из библиотеки, под мышкой у него было четыре книги: «Тайная доктрина» мадам Блаватской, «Прогресс и бедность», «Квинтэссенция социализма» и «Война религии и науки».

К несчастью, начал он с «Тайной доктрины». Каждая строка ощетинивалась многосложными словами, которых он не понимал. Он сидел на кровати, а словарь был у него под рукой чаще, чем сама книга. Он искал в нём столько новых слов, что, когда они снова встречались в тексте, он уже забывал их значение и вынужден был искать их заново. Тогда он придумал записывать определения в тетрадь и заполнил ими страницу за страницей. И всё равно ничего не мог понять.

Он читал до трёх часов утра; мозг его кипел, но ни одной существенной мысли из текста он так и не уловил. Он поднял глаза — и ему показалось, будто комната поднимается, кренится и проваливается, словно корабль на море. Тогда он швырнул «Тайную доктрину» через комнату вместе с множеством проклятий, погасил газ и улёгся спать.

С тремя другими книгами ему тоже не особенно повезло. Дело было не в слабости его ума и не в неспособности мыслить; он мог бы постичь эти мысли, если бы не отсутствие навыка мышления и тех мыслительных инструментов, с помощью которых оно осуществляется. Он сам догадывался об этом и некоторое время даже всерьёз подумывал о том, чтобы читать один только словарь, пока не выучит каждое слово в нём.

Однако поэзия была его утешением, и он читал её много, находя величайшую радость в более простых поэтах, которых было легче понимать. Он любил красоту — и здесь находил красоту. Поэзия, как и музыка, глубоко волновала его, и, сам того не понимая, он готовил свой разум к более тяжёлой работе, которая ждала впереди. Страницы его сознания были чисты, и многое из прочитанного и понравившегося ему без усилия, строфа за строфой, отпечатывалось на них. Вскоре он научился получать огромное наслаждение, нараспев произнося — вслух или про себя — музыку и красоту напечатанных слов, которые читал.

Затем он случайно обнаружил стоявшие рядом на библиотечной полке «Классические мифы» Гейли и «Эпоху басен» Булфинча. Это стало для него настоящим откровением, лучом света во тьме его невежества, и он принялся читать поэзию ещё жаднее.

Библиотекарь уже так часто видел Мартина, что стал относиться к нему весьма дружелюбно и всякий раз встречал его улыбкой и кивком. Именно поэтому Мартин решился на смелый поступок. Вынимая у стойки несколько книг, пока библиотекарь ставил на карточках штампы, Мартин выпалил:

— Послушайте, я хотел вас кое о чём спросить.

Библиотекарь улыбнулся и внимательно посмотрел на него.

— Вот когда знакомишься с молодой девушкой, а она просит тебя к ней зайти, — как скоро после этого можно приходить?

Мартин почувствовал, как от пота рубашка прилипает к плечам: такого усилия потребовал от него этот вопрос.

— Я бы сказал — когда угодно, — ответил библиотекарь.

— Да, но тут другое, — возразил Мартин. — Она… я… понимаете, дело вот в чём: может, её не будет дома. Она учится в университете.

— Тогда приходите ещё раз.

— Я не то имел в виду, — признался Мартин, запинаясь, и решил полностью отдаться на милость собеседника. — Я человек довольно грубый, и в обществе мне никогда не приходилось бывать. Эта девушка — всё то, чем я не являюсь, а я — ничто из того, чем является она. Вы не думаете, что я дурака валяю? — внезапно спросил он.

— Нет, нет, вовсе нет, уверяю вас, — поспешил возразить библиотекарь. — Ваша просьба, строго говоря, не относится к компетенции справочного отдела, но я буду только рад вам помочь.

Мартин с восхищением посмотрел на него.

— Если бы я мог так всё складно говорить, я бы был в порядке, — сказал он.

— Прошу прощения?

— Я имею в виду: если бы я мог так легко разговаривать, вежливо, и всё такое.

— А, — с пониманием протянул библиотекарь.

— Когда лучше приходить? Днём? Только не слишком близко к обеду? Или вечером? Или в воскресенье?

— Я вам скажу, — оживился библиотекарь. — Позвоните ей по телефону и спросите.

— Так и сделаю, — сказал он, подхватывая книги и направляясь к выходу.

Но затем обернулся и спросил:

— Когда разговариваешь с молодой девушкой — скажем, с мисс Лиззи Смит, — надо говорить «мисс Лиззи» или «мисс Смит»?

— Говорите «мисс Смит», — авторитетно заявил библиотекарь. — Всегда говорите «мисс Смит», пока не узнаете её получше.

Так Мартин Иден решил свою проблему.

— Приходите когда угодно; весь день я буду дома, — ответила Руфь по телефону на его заикающийся вопрос о том, когда он может вернуть взятые у неё книги.

Она сама встретила его у двери, и её женские глаза мгновенно заметили и помятые брюки, и едва уловимую, но несомненную перемену в нём к лучшему. Её поразило также его лицо. Здоровье в нём было почти сокрушительным: казалось, оно исходило от него и накатывало на неё волнами силы. Она снова ощутила желание наклониться к нему, чтобы согреться, и снова удивилась тому воздействию, которое оказывало на неё его присутствие.

Он же в свою очередь снова испытал головокружительное счастье, когда почувствовал прикосновение её руки в приветствии. Разница между ними заключалась в том, что она оставалась спокойной и уверенной в себе, тогда как лицо его покраснело до самых корней волос. Он со своей прежней неловкостью поплёлся за ней, и плечи его опасно раскачивались.

Когда они устроились в гостиной, ему стало легко — гораздо легче, чем он ожидал. Она сама помогала ему чувствовать себя непринуждённо; а мягкая и благородная манера, с которой она это делала, лишь ещё сильнее разжигала его любовь к ней.

Сначала они говорили о взятых книгах, о Суинберне, которым он был увлечён, и о Браунинге, которого не понимал; она переводила разговор с одной темы на другую, одновременно размышляя, как могла бы ему помочь.

С тех пор как они впервые встретились, она часто об этом думала. Ей хотелось помочь ему. Он пробуждал в ней такую жалость и нежность, каких прежде не пробуждал никто; и жалость эта была не столько снисходительной, сколько материнской. Она не могла быть обычной жалостью, когда человек, вызывавший её, был настолько мужчиной, что пугал её девичьими страхами и заставлял её ум и пульс трепетать от странных мыслей и чувств.

Её по-прежнему завораживала его шея, и мысль о том, чтобы положить на неё руки, казалась ей сладкой. Это всё ещё представлялось ей безрассудным порывом, но теперь она уже немного к нему привыкла. Она и не подозревала, что именно в таком облике в ней обретает очертания только что родившаяся любовь. Не подозревала она и того, что чувство, которое он вызывал в ней, было любовью. Она думала, что просто заинтересовалась необычным человеком, обладавшим множеством скрытых достоинств, и даже ощущала в этом нечто вроде благотворительности.

Она не знала, что желает его; с ним же всё было иначе. Он знал, что любит её, и желал её так, как никогда прежде ничего в жизни не желал. Он любил поэзию ради красоты; но с тех пор как встретил её, перед ним широко распахнулись врата необъятного мира любовной поэзии.

Была одна строка, на которую ещё неделю назад он не обратил бы второго взгляда: «Безумный Божий любовник, умирающий от поцелуя»; но теперь она неотступно звучала в его сознании. Он изумлялся её чуду и правде; и, глядя на неё, понимал, что мог бы умереть от поцелуя счастливым.

Он чувствовал себя Божьим безумным любовником, и никакой рыцарский орден не мог бы доставить ему большей гордости. И наконец он понял смысл жизни и то, зачем родился.

Глядя на неё и слушая, он позволял своим мыслям становиться всё смелее. Он снова и снова переживал в памяти тот дикий восторг, который испытал от прикосновения её руки у двери, и жаждал повторить его. Его взгляд часто останавливался на её губах, и он голодно тянулся к ним.

Но в этой жажде не было ничего грубого или земного. Ему доставляло изысканное наслаждение наблюдать за каждым движением и каждой игрой этих губ, когда они произносили слова; и всё же это были не обычные губы, какие есть у всех мужчин и женщин. Они были не просто человеческой плотью. Это были губы чистого духа, и желание обладать ими казалось ему совершенно иным, нежели желание, которое прежде влекло его к губам других женщин.

Он мог бы поцеловать её губы, прикоснуться к ним своими физическими губами, но сделал бы это с тем возвышенным и благоговейным пылом, с каким целуют край Божьей одежды.

Он не осознавал той перемены в своих ценностях, которая произошла в нём, и не замечал, что огонь, загоравшийся в его глазах при взгляде на неё, был тем же огнём, который вспыхивает во взгляде мужчины, охваченного любовным желанием.

Он и не подозревал, насколько страстным и мужским был его взгляд, и что его тёплое пламя воздействовало на алхимию её души. Её целомудрие возвышало и скрывало от него самого природу его собственных чувств, поднимая его мысли до холодной, звёздной чистоты; и он был бы поражён, узнай, что из его глаз действительно исходило сияние, подобное тёплым волнам, которые проходили сквозь неё и пробуждали в ней ответное тепло.

Это незаметно тревожило её, и не раз — хотя она сама не знала почему — это восхитительное вторжение разрушало ход её мыслей и заставляло её на ходу собирать обрывки ещё не высказанных мыслей. Обычно говорить ей было легко, и эти перебои озадачили бы её, если бы она не решила, что причина в том, что перед ней необыкновенный человек.

Она была чрезвычайно восприимчива к впечатлениям, и, в конце концов, разве было странно, что эта аура странника из другого мира так на неё действует?

На заднем плане её сознания всё время оставался вопрос: как помочь ему. Она повернула разговор в эту сторону, но первым к сути пришёл Мартин.