Мартин Иден

— Почему?

Она посмотрела на него с милым недоумением, потому что ей не совсем нравилось, с каким упорством он цеплялся за свою мысль.

— Потому что без писательства не было бы и средней школы. Мне нужно на что-то жить и покупать книги и одежду, знаете ли.

— Я об этом забыла, — засмеялась она. — Почему вы не родились с доходом?

— Я предпочёл бы хорошее здоровье и воображение, — ответил он. — С доходом я ещё справлюсь, но остальное приходится обеспечивать…

Он чуть было не сказал: «вам», но исправил себя:

— приходится обеспечивать самому.

— Не говорите «справлюсь», — с милой капризностью воскликнула она. — Это просторечие, и оно ужасно.

Он покраснел и пробормотал:

— Верно. И я только хотел бы, чтобы вы исправляли меня каждый раз.

— Я… я хотела бы, — нерешительно сказала она. — В вас так много хорошего, что я хочу увидеть вас совершенным.

Он тотчас же оказался в её руках словно глина — так страстно желал, чтобы она лепила его, как сама она желала сформировать его по образу своего идеала мужчины.

И когда она указала, что время самое подходящее — вступительные экзамены в среднюю школу начинались в следующий понедельник, — он тотчас вызвался сдавать их.

Потом она играла и пела для него, а он жадно, с тоской смотрел на неё, впитывая её красоту и удивляясь, почему здесь не сидят сотни поклонников, слушающих её и жаждущих её так же, как он.

ГЛАВА X

В тот вечер он остался на ужин и, к большому удовольствию Руфь, произвёл хорошее впечатление на её отца. Они говорили о море как о профессии — теме, которую Мартин знал досконально, — и впоследствии мистер Морс заметил, что молодой человек производит впечатление весьма здравомыслящего.

Стараясь избегать просторечий и подыскивая правильные слова, Мартин был вынужден говорить медленно, и это позволяло ему находить лучшие из тех мыслей, какие в нём таились. Он чувствовал себя гораздо свободнее, чем в тот первый вечер почти год назад, а его застенчивость и скромность даже понравились миссис Морс, которая была довольна заметными переменами в нём.

— Он первый мужчина, который когда-либо привлёк мимолётное внимание Руфь, — сказала она мужу. — Она всегда была до странности равнодушна к мужчинам, и я очень из-за этого беспокоилась.

Мистер Морс с любопытством посмотрел на жену.

— Ты хочешь использовать этого молодого моряка, чтобы пробудить её? — спросил он.

— Я хочу, чтобы она не умерла старой девой, если только я могу этому помешать, — ответила она. — Если этот молодой Иден сумеет пробудить в ней интерес к человечеству вообще, это будет хорошо.

— Очень хорошо, — заметил он. — Но предположим — а иногда, дорогая моя, мы должны предполагать, — предположим, он пробудит в ней слишком сильный интерес именно к себе?

— Невозможно, — рассмеялась миссис Морс. — Она старше его на три года, и, кроме того, это невозможно. Ничего из этого не выйдет. Предоставь это мне.

Так роль Мартина была определена за него, тогда как он сам, увлечённый Артуром и Норманом, обдумывал безумную затею.

В воскресенье утром они собирались отправиться кататься на велосипедах по холмам. Это не интересовало Мартина до тех пор, пока он не узнал, что Руфь тоже ездит на велосипеде и собирается поехать с ними.

Сам он не ездил и велосипеда не имел, но если Руфь ездит, значит, и ему следует начать, решил он. И, пожелав всем спокойной ночи, по дороге домой зашёл в велосипедную лавку и потратил сорок долларов на велосипед.

Это было больше месячного тяжёлого заработка и заметно уменьшило его запас денег; но когда он прибавил сто долларов, которые должен был получить от Examiner, к четырёмстам двадцати долларам — минимальной сумме, которую мог заплатить The Youth’s Companion, — ему показалось, что проблема, вызванная непривычно большой суммой денег, разрешена.

Он не жалел даже о том, что, пока учился ехать домой на велосипеде, испортил свой костюм. В ту же ночь из магазина мистера Хиггинботэма он позвонил портному и заказал ещё один костюм.

Потом он поднял велосипед по узкой лестнице, которая, словно пожарная лестница, цеплялась за заднюю стену здания, и, отодвинув кровать от стены, обнаружил, что в маленькой комнате как раз хватает места для него самого и велосипеда.

В воскресенье он собирался посвятить день подготовке к вступительному экзамену в среднюю школу, но статья о ловле жемчуга увлекла его, и он провёл весь день в белом жару, заново создавая красоту и романтику, которые горели в нём.

То, что утренний выпуск Examiner не опубликовал его статьи об охотниках за сокровищами, ничуть не поколебало его духа. Он находился на слишком большой высоте, чтобы это могло его задеть, и, дважды не услышав, как его зовут к столу, остался без тяжёлого воскресного обеда, которым мистер Хиггинботэм неизменно украшал свой стол.

Для мистера Хиггинботэма такой обед был символом его мирского успеха и благополучия, и он чтил его, произнося банальные проповеди о государственных установлениях Америки и о тех возможностях, которые эти установления предоставляют всякому трудолюбивому человеку подняться наверх, — подъёмом в его собственном случае неизменно назывался путь от приказчика в бакалейной лавке до владельца магазина Хиггинботэма.

В понедельник утром Мартин со вздохом посмотрел на незаконченную «Ловлю жемчуга» и сел в трамвай до Окленда, в среднюю школу.

А спустя несколько дней, когда он пришёл узнать результаты экзаменов, выяснилось, что он провалился по всем предметам, кроме грамматики.

— Ваша грамматика превосходна, — сообщил ему профессор Хилтон, глядя на него из-за толстых очков, — но в остальных предметах вы ничего не знаете, абсолютно ничего; а ваша история Соединённых Штатов просто ужасна — другого слова нет, ужасна. Я советовал бы вам…

Профессор Хилтон замолчал и сурово посмотрел на него — холодный и лишённый воображения, как его собственные пробирки.

Он преподавал физику в средней школе, имел большую семью, скудное жалованье и ограниченный запас знаний, заученных наизусть, словно попугаем.

— Да, сэр, — смиренно сказал Мартин, желая только одного: чтобы человек за библиотечным столом сейчас оказался на месте профессора Хилтона.

— И я советовал бы вам вернуться в начальную школу по меньшей мере на два года. Всего доброго.

Мартин не слишком тяжело воспринял свой провал, хотя был удивлён потрясённым выражением лица Руфь, когда рассказал ей о совете профессора Хилтона.

Её разочарование было столь очевидным, что ему стало жаль, что он не сдал экзамены, — но главным образом ради неё.

— Видите, я была права, — сказала она. — Вы знаете гораздо больше любого ученика, поступающего в среднюю школу, и всё же не можете сдать экзамены. Это потому, что ваше образование отрывочно, поверхностно. Вам нужна дисциплина учёбы, которую могут дать только опытные преподаватели. Вам необходимо заложить прочный фундамент. Профессор Хилтон прав, и на вашем месте я пошла бы в вечернюю школу. За полтора года вы, возможно, сможете наверстать эти дополнительные полгода. Кроме того, это оставит вам дни для писательства; а если вы не сможете зарабатывать пером, у вас останутся дни, чтобы работать где-нибудь.

«Но если мои дни будут заняты работой, а ночи — школой, когда же я буду видеться с тобой?» — такова была первая мысль Мартина, хотя произнести её он не решился.

Вместо этого он сказал:

— Мне кажется таким детским ходить в вечернюю школу. Но я бы не возражал, если бы считал, что это окупится. А я не думаю, что окупится. Я могу выполнить работу быстрее, чем они способны её преподавать. Это будет потерей времени… — он подумал о ней и о своём желании обладать ею, — а я не могу позволить себе тратить время. У меня его, собственно, совсем нет.

— Есть так много необходимого.

Она мягко посмотрела на него, и он почувствовал себя грубияном, осмеливающимся ей противоречить.

— Физику и химию вы не сможете изучить без лабораторных занятий; а алгебра и геометрия покажутся вам почти безнадёжными без преподавателя. Вам нужны опытные учителя, специалисты в искусстве передавать знания.

Он помолчал минуту, подыскивая способ выразить свою мысль как можно менее самоуверенно.

— Пожалуйста, не думайте, что я хвастаюсь, — начал он. — Я вовсе не это имею в виду. Но мне кажется, что я, так сказать, прирождённый ученик. Я могу заниматься сам. Мне это легко даётся, как утке вода. Вы сами видели, что я сделал с грамматикой. И я многому научился в других областях — вы даже не представляете, сколь многому. А я только начинаю. Подождите, пока я наберу…

Он замолчал и, прежде чем произнести слово «momentum», убедился, что правильно его выговаривает.

— …ход. Теперь я впервые по-настоящему чувствую, что делаю. Я начинаю понимать, каково моё положение…

— Пожалуйста, не говорите «понимать, каково моё положение», — перебила она.

— Получить представление о происходящем, — поспешно исправился он.

— Это не значит ничего в правильном английском, — возразила она.

Он беспомощно искал новый путь.

— Я хочу сказать, что начинаю понимать, как всё устроено.

Из жалости она не стала его перебивать, и он продолжил:

— Знание представляется мне чем-то вроде картографической комнаты на корабле. Каждый раз, когда я вхожу в библиотеку, у меня возникает именно такое ощущение. Роль учителей состоит в том, чтобы систематически познакомить ученика с содержимым этой комнаты с картами. Учителя — проводники по ней, вот и всё. Знания не находятся у них в голове как их собственное изобретение. Они ничего не придумывают и не создают. Всё уже есть в этой комнате, они лишь знают, как в ней ориентироваться, и их дело — показывать её незнакомцам, которые иначе могут заблудиться.

А я не так легко теряюсь. У меня, так сказать, есть чувство направления. Я обычно знаю, где нахожусь…

— Что теперь не так? — спросил он.

— Не говорите «где я нахожусь».

— Верно, — благодарно сказал он. — Где я. Но где я нахожусь… то есть, где я? Ах да, в картографической комнате. Так вот, некоторые люди…

— Лица, — поправила она.

— Некоторые лица нуждаются в проводниках, большинство нуждается; но, думаю, я могу обойтись без них. Я провёл много времени в этой комнате с картами и уже начинаю понимать, как в ней ориентироваться, к каким картам мне обращаться, какие берега исследовать. И, судя по тому, как я всё это представляю, один я исследую гораздо быстрее. Скорость флота, знаете, определяется скоростью самого медленного корабля, и с учителями то же самое. Они не могут двигаться быстрее основной массы учеников, а я могу задать себе более быстрый темп, чем они задают целому классу.

— «Кто путешествует один, тот путешествует быстрее», — процитировала она.

«Но с тобой я всё равно путешествовал бы быстрее», — хотел выпалить он, когда перед ним возникло видение бесконечного мира солнечных пространств и звёздных пустот, сквозь которые он плыл вместе с ней, обняв её, а её бледно-золотые волосы развевались у его лица.

В то же мгновение он осознал жалкую недостаточность речи.

Боже! Если бы только он мог подобрать слова так, чтобы она увидела то, что видел он!

И он почувствовал в себе движение, словно мучительный спазм тоски, — желание нарисовать эти видения, которые сами собой вспыхивали на зеркале его сознания.

Вот оно что!

Он ухватился за край тайны.

Именно это делали великие писатели и великие поэты. Поэтому они и были великанами. Они умели выражать то, что думали, чувствовали и видели.

Собаки, спящие на солнце, часто поскуливают и лают, но они не способны сказать, что именно видят такого, отчего им хочется скулить и лаять. Он часто задавался вопросом, что же они видят.

И вот он был тем же — собакой, спящей на солнце.

Он видел благородные и прекрасные видения, но мог лишь скулить и лаять перед Руфь.

Но он больше не будет спать на солнце.

Он встанет с открытыми глазами и будет бороться, трудиться и учиться до тех пор, пока, с незатуманенным взглядом и развязанным языком, не сможет поделиться с ней богатством своих видений.

Другие люди открыли секрет выражения — научились делать слова послушными слугами и заставлять сочетания слов означать больше, чем простая сумма их отдельных значений.

Мимолётный взгляд на эту тайну глубоко взволновал его, и он снова оказался унесён видением солнечных пространств и звёздных пустот — пока не заметил, что вокруг стало очень тихо, и не увидел, что Руфь смотрит на него с улыбкой и лёгким удивлением в глазах.

— У меня было великое видение, — сказал он.

И, услышав собственные слова, сердце его подпрыгнуло.

Откуда взялись эти слова?

Они так точно выразили ту паузу, которую видение внесло в разговор.

Это было чудо.

Никогда ещё ему не удавалось так возвышенно облечь в слова возвышенную мысль.

Но ведь прежде он никогда и не пытался облекать возвышенные мысли в слова.

Вот в чём дело.

Вот что всё объясняло.

Он никогда не пытался.

А Суинберн пытался. И Теннисон. И Киплинг. И все остальные поэты.

Мысль его мгновенно перенеслась к «Ловле жемчуга».

Он никогда не осмеливался браться за великое, за самую сущность красоты, которая горела в нём.

Эта статья станет совсем иной, когда он закончит её.

Он был поражён необъятностью красоты, которая по праву должна была в ней содержаться, и снова его мысль вспыхнула и осмелилась; и он спросил себя, почему не может воспеть эту красоту благородным стихом, как великие поэты.

И ещё была вся таинственная радость и духовное чудо его любви к Руфь.

Почему он не мог воспеть и это так же, как делали поэты?

Они пели о любви.

И он будет.

Боже мой!

И в испуганных ушах он услышал отзвук собственного восклицания.

Увлёкшись, он произнёс его вслух.

Кровь хлынула ему в лицо волна за волной, захлестнула бронзовый загар, пока румянец стыда не вспыхнул от края воротника до самых корней волос.

— Я… я прошу прощения, — пробормотал он. — Я задумался.

— Это прозвучало так, будто вы молились, — смело сказала она, хотя внутри почувствовала, как всё в ней съёживается и увядает.

Впервые она услышала ругательство из уст знакомого ей мужчины и была потрясена — не только из принципиальных соображений и вследствие воспитания, но и самой душой: этот грубый порыв жизни ворвался в сад её защищённого девичества.

Но она простила его — и сама удивилась тому, как легко ей это далось.

Почему-то ей было не так трудно прощать ему что угодно.

Он ведь не имел возможности быть таким, как другие мужчины, а теперь так старался — и так успешно.

Ей и в голову не приходило, что может существовать какая-либо иная причина её доброжелательности к нему.

Она была нежно расположена к нему, но сама этого не знала.

Она не могла этого знать. Спокойное равновесие двадцати четырёх лет, прожитых без единой любовной истории, не наделило её проницательностью в отношении собственных чувств; и она, никогда прежде не знавшая настоящей любви, не замечала, что теперь сама начинает согреваться ею.

ГЛАВА XI

Мартин снова принялся за статью о ловле жемчуга, которую закончил бы гораздо раньше, если бы не постоянные попытки писать стихи. Стихи были любовными, вдохновлёнными Руфь, но закончить их ему никак не удавалось. Не за один день можно было научиться слагать благородные стихи. Рифма, метр и композиция сами по себе представляли достаточно серьёзные препятствия, но, помимо них, существовало ещё нечто неуловимое и ускользающее — то, что он чувствовал во всякой великой поэзии, но никак не мог уловить и заключить в собственной. Это был сам дух поэзии — неуловимый и недостижимый. Он ощущал его, искал его, но поймать не мог. Ему казалось, что это сияние, тёплый стелющийся пар, который всегда оставался за пределами его досягаемости; лишь иногда ему удавалось ухватить его клочья и вплести их в строки, звучавшие в его мозгу чарующими отголосками или проплывавшие перед глазами туманным веянием незримой красоты.