Мартин Иден

Мартин Иден

ГЛАВА I

Дай мне прожить свой век в огне крови!

Дай мне упиться вином мечтателя!

Не дай мне видеть, как этот дом души, сложенный из праха,

рушится в пыль — пустое святилище!

Один из них отпер дверь ключом и вошёл, а следом за ним появился молодой человек, неловко снявший кепку. Одет он был в грубую одежду, сразу выдававшую в нём моряка, и в просторном холле, куда он попал, выглядел явно чужим. Он не знал, куда деть кепку, и уже запихивал её в карман пальто, когда его спутник забрал её у него. Сделал он это спокойно и непринуждённо, и неловкий молодой человек был ему благодарен.

«Понимает, — подумал он. — С ним я не пропаду».

Он шёл за спутником, раскачивая плечами, а ноги сами собой раздвигались в стороны, словно ровный пол под ним то вздымался, то оседал под тяжёлой качкой. Широкие комнаты казались слишком тесными для его размашистой походки, и он до ужаса боялся задеть широкими плечами дверной проём или смахнуть безделушки с низкой каминной полки. Он шарахался то в одну, то в другую сторону, огибая многочисленные предметы и тем самым лишь умножая опасности, существовавшие на самом деле только в его воображении. Между роялем и уставленным книгами столиком было столько места, что там свободно могли бы пройти рядом шестеро, однако он вступил в этот промежуток с опаской. Тяжёлые руки безвольно свисали вдоль тела. Он не знал, куда деть руки и кисти, и когда ему показалось, что одна из них вот-вот заденет книги на столике, он шарахнулся в сторону, словно испуганная лошадь, едва не сбив табуретку рояля.

Он следил за лёгкой походкой человека впереди и впервые понял, что ходит совсем не так, как другие. Его на мгновение обожгло стыдом: до чего же неуклюже он выглядит. На лбу выступили мелкие капли пота. Он остановился и вытер загорелое лицо носовым платком.

— Погоди, Артур, приятель, — сказал он, стараясь скрыть тревогу за шутливым тоном. — Слишком уж много всего сразу для твоего покорного слуги. Дай мне немного прийти в себя. Сам знаешь, я не хотел сюда приходить, да и твоя семейка, подозреваю, не горит желанием меня видеть.

— Всё в порядке, — успокоительно ответил тот. — Не надо нас бояться. Мы люди самые обыкновенные. А, вот и письмо для меня.

Он вернулся к столу, вскрыл конверт и принялся читать, давая незнакомцу возможность прийти в себя. Тот понял его намерение и оценил его. Он обладал редким даром — умением сочувствовать и понимать другого; и под встревоженной внешностью молодого человека эта чуткость уже работала.

Вытерев лоб, он огляделся сдержанно, хотя в его глазах было то выражение, какое бывает у дикого зверя, почуявшего ловушку. Его окружало неизвестное. Он не знал, что может произойти, не представлял, как ему следует себя вести, чувствовал собственную неловкость и боялся, что таким же образом поражены и все прочие его качества и способности. Он был болезненно восприимчив, мучительно застенчив, и насмешливый взгляд, который другой украдкой бросил поверх письма, впился в него, словно удар кинжала.

Он заметил этот взгляд, но ничем себя не выдал: среди прочего он уже успел научиться владеть собой. К тому же удар пришёлся прямо в его гордость. Он проклинал себя за то, что вообще сюда явился, но одновременно решил: что бы ни случилось, раз уж пришёл — выдержит всё до конца.

Черты его лица заострились, в глазах вспыхнул боевой огонь. Теперь он оглядывался уже спокойнее, внимательно подмечая всё вокруг; каждая деталь уютного интерьера отпечатывалась в его сознании. Его широко расставленные глаза ничего не упускали из виду. Но по мере того как они впитывали красоту окружавшего его мира, боевой блеск постепенно угасал, уступая место тёплому сиянию. Красота отзывалась в нём непосредственно, и здесь было чему откликнуться.

Его внимание привлекла картина, написанная маслом, и он не мог от неё оторваться. Мощный прибой с грохотом разбивался о выступавшую из воды скалу; низкие грозовые тучи застилали небо; а за линией прибоя, взяв крутой курс к ветру, шхуна-лоцман кренилась так сильно, что была видна каждая деталь её палубы, и неслась вперёд на фоне бурного закатного неба.

В картине была красота, и она неудержимо притянула его. Он забыл о своей неуклюжей походке и подошёл совсем близко. Но красота вдруг исчезла с полотна. На лице его отразилось недоумение. Он смотрел на то, что теперь казалось небрежным мазком краски, затем отступил.

И тотчас вся красота вновь вспыхнула на холсте.

«Картина с фокусом», — решил он и оставил её в покое, хотя среди множества впечатлений, обрушившихся на него, всё же успел почувствовать негодование: зачем жертвовать такой красотой ради какого-то фокуса?

Он ничего не понимал в живописи. Вырос он на хромолитографиях и литографиях, всегда чётких и ясных — и вблизи, и издали. Масляные картины он, конечно, видел в витринах магазинов, но стекло не позволяло его жадному взгляду приблизиться к ним вплотную.

Он снова посмотрел на своего спутника, читавшего письмо, и заметил лежавшие на столе книги. В его глазах мгновенно вспыхнули тоска и жажда — так голодный человек смотрит на еду.

Одним порывистым шагом, с привычным покачиванием плеч то вправо, то влево, он оказался у стола и с нежностью принялся перебирать книги. Читал названия, имена авторов, выхватывал глазами обрывки текста, ласково проводил по переплётам взглядом и ладонью и однажды узнал книгу, которую уже читал.

Остальные были ему незнакомы — и книги, и авторы. Ему попался том Суинберна, и он начал читать, забыв, где находится. Лицо его светилось. Дважды он закрывал книгу, заложив палец между страницами, чтобы взглянуть на имя автора.

Суинберн!

Это имя он запомнит. У этого человека был глаз — он определённо видел цвет и сияние. Но кто такой Суинберн? Умер ли он лет сто назад, как большинство поэтов? Или всё ещё жив и продолжает писать?

Он раскрыл титульный лист. Да, оказывается, он написал и другие книги. Что ж, первым делом завтра утром он пойдёт в бесплатную библиотеку и попробует раздобыть что-нибудь ещё из Суинберна.

Он снова углубился в текст и потерялся в нём. Не заметил, как в комнату вошла молодая женщина.

Первым он понял, что она здесь, лишь когда услышал голос Артура:

— Руфь, это мистер Иден.

Книга по-прежнему была заложена его пальцем, и, прежде чем он обернулся, его пронзило первое впечатление — не от девушки, а от слов её брата.

Под этим мускулистым телом скрывалась масса трепещущих чувств. От малейшего прикосновения внешнего мира к его сознанию мысли, симпатии и эмоции вспыхивали и переливались, словно языки живого пламени. Он был необычайно восприимчив и отзывчив, а его напряжённое воображение непрестанно находило сходства и различия, связывая одно с другим.

«Мистер Иден» — вот что поразило его.

Всю жизнь его звали просто «Иден», «Мартин Иден» или даже «Мартин».

И «мистер»!

«Вот это, конечно, уровень», — с внутренним изумлением отметил он.

В тот же миг его сознание словно превратилось в огромную камеру-обскуру, и вокруг него возникли бесконечные картины собственной жизни: кочегарки и кубрики, лагеря и пляжи, тюрьмы и кабаки, лазареты для больных лихорадкой и грязные переулки трущоб. И все эти воспоминания связывала одна нить — то, как обращались к нему в разных местах и обстоятельствах.

А затем он обернулся и увидел девушку.

Вся фантасмагория его сознания исчезла при одном её появлении.

Перед ним стояло бледное, почти неземное создание — с большими одухотворёнными голубыми глазами и роскошной массой золотистых волос. Он даже не понял, во что она была одета; он видел лишь, что платье столь же чудесно, как и сама девушка. Она напоминала ему бледно-золотой цветок на тонком стебле.

Нет. Она была духом, божеством, богиней. Такая возвышенная красота не могла принадлежать земле.

Или, может быть, книги не лгали и среди людей высшего света действительно встречались такие женщины. Её вполне мог бы воспеть тот самый Суинберн. Быть может, именно кого-то вроде неё он представлял, создавая свою Изольду в книге, лежавшей на столе.

Всё это множество зрительных впечатлений, чувств и мыслей возникло в одно мгновение. Ни на секунду не прервалась действительность, в которой он находился.

Он увидел, как её рука протянулась к его руке. Она прямо посмотрела ему в глаза и пожала руку открыто и просто, как мужчина.

Женщины, которых он знал прежде, так не здоровались. Да и вообще большинство из них рук не подавали.

В его сознании хлынул поток воспоминаний — картины того, как он знакомился с женщинами при самых разных обстоятельствах, — и едва не захлестнул его. Но он отогнал эти видения и продолжал смотреть на неё.

Никогда прежде он не видел такой женщины.

Женщины, которых он знал!

И тут же по обе стороны от неё, словно в картинной галерее, возникли все они. Целую вечность — хотя на самом деле всего одно мгновение — он стоял среди портретов, где она занимала центральное место, а вокруг теснились другие женщины, которых его взгляд молниеносно взвешивал и оценивал. Она стала мерой, с которой он сравнивал их всех.

Перед ним возникли слабые, болезненные лица фабричных девушек; хихикающие, шумные девицы с южной окраины Маркет-стрит. Женщины из скотоводческих лагерей, смуглые мексиканки, курившие сигареты. Затем их сменили японки — кукольные, семенящие в деревянных гэта; евразийки с тонкими чертами лица, отмеченными печатью вырождения; полнокровные островитянки Южных морей — смуглые, увенчанные цветами.

И всех их вытеснила гротескная, ужасная свора ночных кошмаров: неопрятные, шаркающие создания с мостовых Уайтчепела; обрюзгшие от джина старухи из притонов; вся эта огромная адская свита гарпий — с грязными устами, отвратительных и нечистых, — которые в облике чудовищных женщин пожирали моряков, подбирая отбросы портов, человеческую грязь и тину.

— Не хотите ли присесть, мистер Иден? — говорила девушка. — Я так ждала возможности познакомиться с вами с тех пор, как Артур рассказал нам о вас. Это было так смело с вашей стороны…

Он отрицательно махнул рукой и пробормотал, что ничего особенного не сделал, что любой мужчина поступил бы так же.

Она заметила, что кисть, которой он махнул, покрыта свежими ссадинами, уже затягивавшимися. Взгляд на другую, безвольно свисавшую руку показал то же самое. Кроме того, быстрый внимательный взгляд отметил шрам на щеке, ещё один, выглядывавший из-под волос на лбу, и третий, уходивший вниз и скрывавшийся под накрахмаленным воротником.

Она едва удержалась от улыбки, заметив красную полосу, оставленную жёстким воротничком на загорелой шее. Было очевидно, что к таким воротничкам он не привык.

Женский взгляд не упустил и его одежду: дешёвый, лишённый вкуса покрой, складки на плечах пиджака, целый ряд морщин на рукавах, выдававших мощные бицепсы.

Пока он махал рукой и бормотал, что ничего не сделал, он пытался выполнить её просьбу и усесться в кресло. Он успел заметить, с какой лёгкостью она опустилась на своё место, после чего двинулся к креслу напротив, мучительно сознавая, насколько нелепо выглядит.

Для него это было совершенно новое ощущение. До сих пор он никогда не задумывался, грациозен он или неуклюж. Мысли о самом себе в таком ключе прежде просто не приходили ему в голову.

Он осторожно присел на самый край кресла, испытывая особое беспокойство из-за рук. Куда бы он их ни положил, они казались лишними.

Артур вышел из комнаты, и Мартин проводил его взглядом, полным тоски. Он чувствовал себя потерянным и одиноким в комнате с этой бледной женщиной, похожей на неземной дух.

Здесь не было бармена, к которому можно было бы обратиться за выпивкой, не было мальчишки, которого можно послать за угол за жестянкой пива и с помощью этой общей для всех выпивки завязать непринуждённую дружескую беседу.

— У вас такой шрам на шее, мистер Иден, — говорила девушка. — Как вы его получили? Уверена, это связано с каким-нибудь приключением.

— Мексиканец с ножом, мисс, — ответил он, облизывая пересохшие губы и прочищая горло. — Просто драка. Когда я выбил у него нож, он попытался откусить мне нос.

Он произнёс это совершенно буднично, но в глазах его возникла яркая картина той жаркой звёздной ночи в Салина-Крус: белая полоса пляжа, огни сахарных пароходов в гавани, голоса пьяных моряков вдали, толкающиеся грузчики, исступлённая страсть на лице мексиканца, звериный блеск глаз в свете звёзд, жжение стали в шее, хлынувшая кровь, толпа и крики, два тела — его и мексиканца — сцепившиеся в борьбе, катившиеся по песку и взрывавшие его ногами, и где-то далеко, словно из другого мира, мягкий перезвон гитары.

Вот какая картина возникла перед ним, и он содрогнулся от воспоминания, задаваясь вопросом, сумел бы художник, написавший шхуну-лоцман, изобразить и это.

Белый пляж, звёзды, огни сахарных пароходов — всё это, подумал он, выглядело бы великолепно. А посреди песка — тёмная группа людей, окружившая дерущихся. Нож тоже должен быть на картине; он хорошо смотрелся бы, если бы блеснул в звёздном свете.

Но ничего из этого не проникло в его рассказ.

— Он попытался откусить мне нос, — закончил он.

— О… — произнесла девушка тихим, далёким голосом, и он заметил потрясение на её чутком лице.

Он тоже почувствовал себя потрясённым. На загорелых щеках едва заметно выступил румянец смущения, хотя ему казалось, что лицо горит так же сильно, как тогда, когда на него обрушивался жар открытой топки в кочегарке.

Очевидно, такие грубые вещи, как поножовщина, не годились для разговора с дамой. Люди из книг, люди её круга, о таких вещах не говорили. Возможно, они вообще ничего о них не знали.

Наступила короткая пауза в беседе, которую они пытались завязать.

Затем она осторожно спросила о шраме на его щеке. Уже задавая вопрос, Мартин понял, что она старается говорить на его языке, и решил уйти от этого и заговорить на её языке.

— Это просто случайность, — сказал он, прикоснувшись рукой к щеке. — Однажды ночью, в полный штиль, при сильной зыби, оборвался подъёмник грота-бума, а потом и снасть. Подъёмник был из стального троса и хлестал вокруг, как змея. Вся вахта пыталась его схватить, а я бросился туда и получил по физиономии.

— О… — произнесла она, на этот раз с выражением понимания, хотя втайне его речь была для неё сплошной тарабарщиной, и она гадала, что такое подъёмник и что означает «получил по физиономии».

— Этот человек, Суайнберн — начал он, стараясь привести свой план в исполнение и растягивая звук «и».

— Кто?

— Суайнберн — повторил он с той же ошибкой. — Поэт.

— Суинберн, — поправила она.

— Да, он самый, — пробормотал Мартин, и щёки его снова вспыхнули. — Давно он умер?

— Но я не слышала, что он умер.

Она с любопытством посмотрела на него.

— Где вы с ним познакомились?

— Я его ни разу в глаза не видел, — ответил он. — Но только что, перед вашим приходом, прочитал немного его стихов вон из той книги на столе. Вам нравится его поэзия?

Тут она быстро и свободно заговорила на предложенную им тему.

Мартину стало легче. Он немного отодвинулся от края кресла, крепко держась руками за подлокотники, словно кресло могло внезапно вырваться из-под него и сбросить его на пол.

Ему удалось заставить её говорить на её собственном языке, и теперь, пока она непринуждённо рассуждала, он изо всех сил старался следить за ходом её мысли, поражаясь тому, сколько знаний хранилось в этой хорошенькой голове, и жадно впитывая бледную красоту её лица.

Ему это удавалось, хотя он спотыкался о незнакомые слова, легко слетавшие с её губ, о критические суждения и ход мыслей, совершенно чуждые его сознанию. И всё же они будили его ум, заставляли его трепетать.

Вот она — интеллектуальная жизнь, подумал он.

И вот красота — тёплая, чудесная, такая, о какой он никогда прежде даже не мечтал.

Он забыл о себе и жадно смотрел на неё.

Вот ради чего стоит жить, чего стоит добиваться, за что стоит бороться — да, и умереть.

Книги не лгали. В мире действительно существовали такие женщины. Она была одной из них.

Она будила его воображение, и перед ним разворачивались огромные, сияющие полотна, где проступали смутные гигантские образы любви и романтики, героических подвигов ради женщины — ради этой бледной женщины, золотого цветка.

И сквозь колышущееся, трепещущее видение, словно сквозь сказочный мираж, он смотрел на настоящую женщину, сидевшую напротив и говорившую о литературе и искусстве.

Он тоже слушал, но не отрывал от неё глаз, не замечая ни пристальности своего взгляда, ни того, как вся его мужская природа проступала в глазах.

Но она, женщина, почти не знавшая мужского мира, сразу почувствовала этот пылающий взгляд.

Никогда прежде мужчины не смотрели на неё так.

Это смущало её. Она начала сбиваться, запинаться. Нить рассуждения ускользала.

Он пугал её, и в то же время было странно приятно ощущать на себе такой взгляд.

Воспитание предостерегало её от опасного и недозволенного — тонкого, таинственного, заманчивого; но инстинкты трубным голосом звучали во всём её существе, побуждая переступить границы сословия, положения и приличий и потянуться к этому страннику из иного мира, к этому неуклюжему молодому человеку с израненными руками и красной полосой на шее, оставленной непривычным бельём, который, слишком очевидно, был испачкан и отравлен грубой жизнью.

Она была чиста, и эта его нечистота отталкивала её.

Но она была женщиной — и только начинала постигать парадокс женской природы.

— Как я уже говорила… Что же я говорила? — Она внезапно замолчала и весело рассмеялась, оказавшись в затруднении.

— Вы говорили, что этот Суинберн не дотягивает до великого поэта потому что… — подсказал он. — Вот до этого места вы и дошли, мисс.

Внезапно он почувствовал себя голодным, а от звука её смеха по позвоночнику пробежала восхитительная дрожь.

«Как серебро», — подумал он. — «Как звон серебряных колокольчиков».

И на одно мгновение он оказался в далёкой стране, где под розовыми цветами вишни курил сигарету и слушал колокольчики высокой пагоды, созывавшие в соломенных сандалиях верующих на молитву.

— Да, спасибо, — сказала она. — Суинберн, если говорить в целом, не достигает высоты потому что… ну, он слишком непристоен. Есть немало его стихотворений, которые вообще не следовало бы читать. Каждая строка по-настоящему великого поэта наполнена прекрасной истиной и обращена ко всему высокому и благородному в человеке. Нельзя изъять ни одной строки великого поэта, не обеднив тем самым мир.

— А мне показалось, что это великолепно, — нерешительно сказал он. — То немногое, что я прочитал. Я и понятия не имел, что он такой… такой негодяй. Наверное, это проявляется и в других его книгах.

— В той книге, которую вы читали, немало строк, которые вполне можно было бы пропустить, — строго и назидательно ответила она.

— Значит, я их пропустил, — заявил он. — А то, что мне попалось, было настоящим. Всё вокруг будто светилось и сияло, и этот свет прямо входил в меня, освещал меня изнутри — как солнце или прожектор. Именно так оно на меня подействовало. Но, наверное, я не слишком-то разбираюсь в поэзии, мисс.

Он беспомощно умолк.

Его мучило сознание собственной косноязычности. Он почувствовал в прочитанном величие и сияние жизни, но не мог передать словами то, что ощутил. И сравнил себя с моряком на незнакомом судне в тёмную ночь, который ощупью пробирается среди непривычного бегучего такелажа.

Что ж, решил он, пора освоиться в этом новом мире.

Он никогда не встречал ничего, чего не смог бы постичь, если действительно хотел разобраться. И, значит, пришло время захотеть научиться говорить о том, что жило внутри него, чтобы она могла это понять.

Она становилась всё значительнее на его горизонте.

— А теперь Лонгфелло… — говорила она.

— Да, его я читал, — нетерпеливо перебил он, желая похвастаться своим небольшим запасом книжных знаний и показать ей, что он не совсем уж неотёсанный тупица. — «Псалом жизни», «Эксцельсиор» и… пожалуй, всё.

Она кивнула и улыбнулась, и ему почему-то показалось, что улыбка эта снисходительная — даже жалостливо снисходительная.

Он дурак, раз пытается таким образом что-то из себя изображать. Наверняка этот Лонгфелло написал бесчисленное множество стихов.

— Простите, мисс, что я вот так перебил. По правде говоря, я мало что знаю обо всём этом. Это не мой круг. Но я собираюсь сделать его своим.

Прозвучало это почти как угроза.

Голос его стал твёрдым, в глазах вспыхнул огонь, черты лица напряглись. Ей даже показалось, что изменился угол его челюсти: линия подбородка стала жёсткой, неприятно агрессивной.

И одновременно от него словно хлынула волна мощной мужской силы и коснулась её.

— Думаю, вы вполне сможете войти в… в свой круг, — закончила она со смехом. — Вы очень сильны.

Её взгляд на мгновение задержался на мускулистой шее — толстой, жилистой, почти бычьей, загорелой на солнце и словно переполненной грубой жизненной силой.

И хотя он сидел перед ней смущённый и кроткий, она снова почувствовала к нему влечение.

Её поразила внезапная, почти непристойная мысль.

Ей вдруг показалось, что, если она положит обе ладони на эту шею, вся её сила и жизненная энергия перетекут в неё.

Она ужаснулась собственной мысли. Та словно открывала в ней неведомую прежде порочность.

Кроме того, сила казалась ей чем-то грубым и животным. Её идеалом мужской красоты всегда была стройная изящность.

И всё же мысль не исчезала.

Её озадачивало собственное желание прикоснуться руками к этой загорелой шее.

В действительности она была совсем не крепка, и её телу и душе требовалась сила. Но сама она этого не понимала.

Она знала лишь одно: ни один мужчина прежде не производил на неё такого впечатления, как этот — тот самый, кто ежеминутно потрясал её своей ужасной грамматикой.

— Да, я не какой-нибудь хилый, — сказал он. — Когда дело доходит до настоящих трудностей, я могу переварить даже железный лом. Но сейчас у меня несварение. Большую часть того, о чём вы говорили, я переварить не могу. Меня никогда этому не учили. Понимаете, я люблю книги и стихи и, когда выпадало время, читал их, но никогда не думал о них так, как вы. Поэтому и не могу о них говорить. Я словно штурман, потерпевший крушение в незнакомом море, без карты и компаса. Теперь мне надо определить, где я нахожусь. Может быть, вы мне поможете. Откуда вы всё это узнали?

— Наверное, благодаря школе и занятиям, — ответила она.

— Я тоже ходил в школу, когда был мальчишкой, — начал возражать он.

— Да, но я имею в виду среднюю школу, лекции, университет.

— Вы учились в университете? — с неподдельным изумлением спросил он.

Ему показалось, что она стала дальше от него как минимум на миллион миль.

— Я и сейчас там учусь. Посещаю специальные курсы английской словесности.

Он не понял, что именно означает «английская словесность», но мысленно отметил ещё один пробел в своих знаниях и двинулся дальше.

— Сколько мне пришлось бы учиться, прежде чем я смог бы поступить в университет?

Она с воодушевлением встретила его жажду знаний и сказала:

— Это зависит от того, сколько вы уже учились. Вы ведь не посещали средней школы? Конечно, нет. Но начальную школу вы окончили?

— Когда я ушёл, мне оставалось ещё два года, — ответил он. — Но в школе меня всегда переводили в следующий класс без задержек.

В следующий миг, рассердившись на себя за это хвастовство, он так сильно стиснул подлокотники кресла, что кончики пальцев заболели.

И тут же заметил, что в комнату входит женщина.

Он увидел, как девушка поднялась и быстро пересекла комнату, направляясь к вошедшей. Они поцеловались и, обняв друг друга за талии, пошли к нему.