Мартин Иден

Она представлялась ему тонким, бесплотным духом, далеко превзошедшим плоть.

И всё же мягкость её ладони не исчезала из его мыслей.

Он привык к жёстким мозолистым рукам фабричных девушек и работниц.

Он хорошо знал, почему их руки грубы.

Но её руки...

Они были мягкими, потому что никогда не знали тяжёлого труда.

И перед ним внезапно разверзлась пропасть между ними — пропасть, которая становилась очевидной при одной лишь мысли о человеке, которому не нужно зарабатывать себе на жизнь.

Впервые он увидел аристократию тех, кто не знал труда.

Эта аристократия возвышалась перед ним на стене — словно отлитая из бронзы фигура, надменная и могущественная.

Сам он всегда трудился.

Самые ранние воспоминания были связаны с работой, и вся его семья работала.

Вот Гертруда.

Когда её руки не грубели от бесконечной домашней работы, они опухали и краснели, как варёное мясо, — достаточно было одной стирки.

А вот его сестра Мариан.

Предыдущим летом она работала на консервной фабрике, и её тонкие красивые руки были испещрены порезами от томатных ножей.

Кроме того, зимой, работая на фабрике бумажных коробок, она лишилась двух кончиков пальцев, попавших под нож режущего станка.

Он вспомнил жёсткие ладони матери, когда она лежала в гробу.

Отец трудился до последнего вздоха; к моменту смерти мозоли на его руках, должно быть, достигали полудюйма толщины.

Но её руки были мягкими.

И руки её матери.

И руки её братьев.

Последнее особенно поразило его.

Это было красноречивым свидетельством их высокого положения, огромной пропасти, лежавшей между ней и им.

Он откинулся на кровати и горько рассмеялся, заканчивая снимать ботинки.

Он был дураком.

Его опьянило женское лицо и мягкие белые руки.

И вдруг на грязной штукатурке перед его глазами возникло видение.

Он стоял перед мрачным доходным домом.

Была ночь. Ист-Энд Лондона.

Перед ним стояла Марги — маленькая пятнадцатилетняя фабричная работница.

Он провожал её домой после праздничного вечера.

Она жила в этом мрачном доходном доме — в месте, не пригодном даже для свиней.

Мартин протянул руку, прощаясь.

Она подняла лицо, чтобы поцеловать его, но он не собирался её целовать.

Почему-то он боялся её.

И тогда её рука сомкнулась на его руке и горячо сжала её.

Он почувствовал, как её мозоли трутся о его ладонь, и его захлестнула волна жалости.

Он увидел её жадные, голодные глаза и плохо питающееся женское тело, которое прямо из детства было брошено в испуганную, жестокую зрелость.

Тогда он обнял её с широкой снисходительной нежностью, наклонился и поцеловал в губы.

Её радостный вскрик до сих пор звучал у него в ушах.

Он чувствовал, как она льнёт к нему, словно кошка.

Бедная голодная девочка!

Мартин продолжал смотреть на видение давно прошедшей ночи.

Плоть его снова покрылась мурашками — точно так же, как в ту ночь, когда она прижалась к нему.

А сердце было согрето жалостью.

Картина была серой — густо-серой.

Морось сыпалась на булыжники.

И вдруг на стене вспыхнуло сияние.

Оно поднялось сквозь прежнее видение и вытеснило его.

Перед ним возникло её бледное лицо под венцом золотых волос — далёкое и недоступное, как звезда.

Он взял со стула книги Браунинга и Суинберна и поцеловал их.

«Всё-таки она сказала мне приходить ещё», — подумал он.

Он ещё раз посмотрел на себя в зеркало и с величайшей серьёзностью произнёс:

— Мартин Иден, завтра с утра первым делом отправляйся в бесплатную библиотеку и почитай об этикете. Понял?

Он погасил газ.

Пружины под его телом жалобно заскрипели.

— Но ругаться тебе тоже придётся бросить, Мартин, старина. Придётся научиться держать язык за зубами, — сказал он вслух.

Потом он задремал и погрузился в сны, безумие и дерзость которых могли соперничать лишь с грёзами тех, кто ел опиумный мак.

ГЛАВА V

На следующее утро он проснулся после розовых грёз — в душной атмосфере, пропитанной запахом мыльной пены и грязного белья, звенящей и грохочущей нестройным шумом измученной жизни.

Выйдя из своей комнаты, он услышал плеск воды, резкий возглас и звонкий шлепок — сестра выместила раздражение на одном из многочисленных отпрысков.

Детский вопль пронзил его, как нож.

Мартин чувствовал, что всё здесь, даже самый воздух, которым он дышал, отвратительно и убого.

Как непохоже, подумал он, на атмосферу красоты и покоя в доме, где жила Руфь.

Там всё было духовным.

Здесь всё было материальным — и до пошлости материальным.

— Иди сюда, Альфред, — позвал он плачущего ребёнка, одновременно запустив руку в карман брюк. Деньги он держал там вперемешку, без кошелька, — так же свободно и беспорядочно, как вообще жил.

Он сунул мальчику четвертак, взял его на руки и немного подержал, успокаивая всхлипы.

— А теперь беги, купи себе конфет. И не забудь угостить братьев и сестёр. Только возьми такие, которые дольше всего сосать.

Сестра подняла от корыта раскрасневшееся лицо и посмотрела на него.

— Пяти центов хватило бы, — сказала она. — Ну, прямо как ты: понятия не имеешь, сколько стоят деньги. Ребёнок потом объестся до болезни.

— Ничего, сестрёнка, — весело ответил он. — Мои деньги сами о себе позаботятся. Если бы ты не была так занята, я бы поцеловал тебя с добрым утром.

Ему хотелось проявить нежность к этой сестре — доброй женщине, которая, как он знал, по-своему его любила.

Но почему-то с годами она всё меньше оставалась самой собой и всё больше становилась ему чужой.

Он решил, что её изменили тяжёлая работа, множество детей и бесконечные придирки мужа.

И ему вдруг пришла в голову странная мысль: казалось, её натура постепенно пропитывалась духом залежалых овощей, вонючей мыльной пены и жирных десятицентовиков, пятицентовиков и четвертаков, которые она принимала через прилавок лавки.

— Иди позавтракай, — грубовато сказала она, хотя втайне была рада его ласке.

Из всех братьев, разбросанных по свету, он всегда был её любимцем.

— Нет, я всё-таки тебя поцелую, — внезапно сказала она, почувствовав внезапный прилив нежности.

Большим и указательным пальцами она сначала смахнула капли мыльной пены с одной руки, затем с другой.

Мартин обнял её за широкую талию и поцеловал мокрые, разгорячённые губы.

Глаза её наполнились слезами — не столько от силы чувства, сколько от слабости, порождённой хроническим переутомлением.

Она оттолкнула его, но прежде он успел заметить влагу в её глазах.

— Завтрак найдёшь в духовке, — поспешно сказала она. — Джим уже должен вставать. Мне пришлось подняться рано из-за стирки. Ну, иди, собирайся и уходи из дома пораньше. Сегодня будет тяжёлый день: Том ушёл, а возить телегу теперь некому, кроме Бернарда.

Мартин вошёл в кухню с тяжёлым сердцем.

Образ её красного лица и небрежной, запущенной фигуры словно въедался ему в сознание.

Она могла бы любить его, если бы у неё только оставалось хоть немного времени, решил он.

Но она работала до изнеможения.

Бернард Хиггинботам был настоящим зверем, раз заставлял её так надрываться.

И всё же Мартин не мог отделаться от мысли, что в том поцелуе не было ничего прекрасного.

Это был необычный поцелуй, правда.

Годами она целовала его лишь тогда, когда он возвращался из плавания или снова уходил в море.

Но этот поцелуй пах мыльной пеной, и губы у неё, заметил он, были дряблыми.

В них не было той быстрой, энергичной силы, которая должна сопутствовать поцелую.

Это был поцелуй измученной женщины, настолько давно уставшей, что она забыла, как нужно целоваться.

Он вспомнил её девушкой, ещё до замужества, когда она могла плясать лучше всех всю ночь напролёт после тяжёлого рабочего дня в прачечной, а затем спокойно отправиться ещё на один день тяжёлой работы.

И тогда он подумал о Руфи — о прохладной сладости, которая, должно быть, жила в её губах, как жила во всём, что её окружало.

Её поцелуй был бы таким же, как её рукопожатие или взгляд — твёрдым и открытым.

В воображении он осмелился представить её губы на своих.

И настолько живо это представил, что от одной мысли у него закружилась голова и ему показалось, будто он проваливается сквозь облака розовых лепестков, наполняющих его сознание своим благоуханием.

В кухне он застал Джима, другого жильца, который очень медленно ел кашу и смотрел куда-то вдаль больными, мутными глазами.

Джим был подмастерьем у водопроводчика. Слабый подбородок, гедонистический нрав и какая-то нервная туповатость обещали ему весьма скромное будущее в борьбе за хлеб насущный.

— Почему не ешь? — спросил он, когда Мартин уныло принялся за холодную, недоваренную овсяную кашу. — Ты опять вчера пил?

Мартин покачал головой.

Вся эта жалкая обстановка давила на него.

Руфь Морз казалась теперь ещё более далёкой.

— А я пил, — продолжал Джим с хвастливым нервным смешком. — Напился по самое горло. Ох, девка была — загляденье. Билли меня домой приволок.

Мартин кивнул, показывая, что слушает, — от природы он всегда был внимателен к человеку, который с ним разговаривал, — и налил себе чашку чуть тёплого кофе.

— На танцы в клуб «Лотос» сегодня идёшь? — спросил Джим. — Пиво будет, а если эта темескальская компания заявится, наверняка драка начнётся. Да мне плевать. Всё равно свою девчонку поведу. Чёрт, какой вкус во рту!

Он скривился и попытался запить неприятный вкус кофе.

— Джулию знаешь?

Мартин покачал головой.

— Это моя девушка, — пояснил Джим. — Просто красавица. Я бы вас познакомил, да ты её уведёшь. Не понимаю я, честно, что девушки в тебе находят, но то, как ты отбиваешь их у парней, просто тошно смотреть.

— Я у тебя никого не отбивал, — без интереса ответил Мартин.

Завтрак всё равно надо было как-нибудь закончить.

— Ещё как отбивал, — горячо возразил тот. — Мэгги вот.

— Я с ней никогда ничего не имел. Только один раз потанцевал.

— Вот именно! — воскликнул Джим. — Потанцевал с ней, посмотрел на неё — и всё. Конечно, ты ничего такого не имел в виду, но для меня всё было кончено. Больше на меня смотреть не хотела. Всё про тебя спрашивала. Захотел бы — она бы с тобой быстро свидания назначала.

— А я не хотел.

— Да это и не требовалось. Меня сразу отставили в сторону.

Джим посмотрел на него с восхищением.

— Как ты это делаешь, Март?

— Просто не обращаю на них внимания, — ответил тот.

— Ты хочешь сказать, делаешь вид, будто тебе на них наплевать?

Джим жадно ждал ответа.

Мартин немного подумал.

— Может, и это помогает. Но со мной, наверное, иначе. Мне никогда особенно не было до них дела. Если умеешь изобразить такое отношение, скорее всего, сработает.

— Тебе бы вчера вечером надо было быть в амбаре Райли, — неожиданно объявил Джим. — Многие ребята надели перчатки. Там один парень из Западного Окленда был — просто зверь. Его звали «Крысой». Скользкий, как шёлк. Никто его пальцем тронуть не мог. Все жалели, что тебя не было. А ты где был?

— В Окленде.

— В кино?

Мартин отодвинул тарелку и встал.

— На танцы сегодня придёшь? — крикнул ему вслед Джим.

— Нет, думаю, не приду.

Он спустился вниз и вышел на улицу, жадно вдыхая воздух.

Здесь ему было нечем дышать, а болтовня подмастерья приводила его в бешенство.

Иногда ему стоило огромного труда удержаться от того, чтобы не дотянуться через стол и не окунуть Джиму лицо в тарелку с кашей.

Чем больше тот болтал, тем недостижимее представлялась ему Руфь.

Как мог он, окружённый такими людьми, когда-нибудь стать достойным её?

Мартин был потрясён стоявшей перед ним задачей, подавлен грузом своего положения рабочего человека.

Всё вокруг тянуло его вниз — сестра, её дом и семья, Джим-подмастерье, все знакомые, все привычные связи, которыми была опутана его жизнь.

Само существование стало ему безвкусно.

До сих пор он принимал жизнь такой, какой знал её вместе с окружающими, — как нечто хорошее.

Он никогда не ставил её под вопрос — разве что когда читал книги.

Но тогда это были всего лишь книги, сказки о прекрасном, недостижимом мире.

А теперь этот мир предстал перед ним возможным и реальным, и в самом его центре стояла Руфь — словно цветок.

И с этого момента ему предстояло познать горечь желаний, острых, как боль, и безнадёжность, мучительную именно потому, что она питалась надеждой.

Он долго выбирал между бесплатной библиотекой Беркли и бесплатной библиотекой Окленда и остановился на последней, потому что Руфь жила в Окленде.

Кто знает?

Библиотека была весьма вероятным местом для встречи с ней.

Он не знал, как пользоваться библиотекой, и бродил среди бесконечных рядов художественной литературы, пока девушка с тонкими, изящными, почти французскими чертами, которая, казалось, заведовала всем отделом, не сказала ему, что справочный отдел находится наверху.

Он не догадался спросить библиотекаря за стойкой и отправился сначала в философский отдел.

Он слышал о книжной философии, но не представлял, что о ней написано столько.

Высокие, массивные полки, заставленные тяжёлыми томами, одновременно подавляли его и возбуждали в нём желание действовать.

Вот поприще для его сильного ума.

В математическом отделе он обнаружил книги по тригонометрии, перелистал их и уставился на бессмысленные для него формулы и цифры.

Английский он читать умел, но здесь перед ним был какой-то чужой язык.

Норман и Артур знали этот язык.

Он слышал, как они на нём разговаривали.

И ведь они были её братьями.

Мартин покинул отдел в отчаянии.

Со всех сторон книги словно надвигались на него и давили.

Он никогда не подозревал, насколько огромен запас человеческого знания.

Ему стало страшно.

Как его разум когда-нибудь сумеет овладеть всем этим?

Позднее он вспомнил, что другие люди — множество людей — уже овладели всем этим.

И тогда он страстно, сквозь зубы, выругался, поклявшись себе, что его мозг способен на то же, на что оказались способны их умы.

Так он и бродил дальше, переходя от уныния к восторгу, глядя на полки, набитые мудростью.

В одном из отделов, где книги были собраны без особого порядка, он наткнулся на «Краткий курс Норри».

Он благоговейно раскрыл книгу и принялся листать её страницы.

В каком-то смысле книга говорила на родном ему языке.

И он, и она были связаны с морем.

Затем он нашёл «Боудича», книги Лекки и Маршалла.

Вот оно — то, что ему нужно.

Он сам выучит навигацию.

Бросит пить, будет продвигаться вперёд и станет капитаном.

В этот миг Руфь показалась ему совсем близкой.

Став капитаном, он сможет жениться на ней — если она его примет.

А если не примет — что ж, он всё равно будет жить достойно среди людей ради Неё.

И пить всё равно бросит.

Но тут он вспомнил о страховщиках и судовладельцах — двух хозяевах, которым должен служить капитан, причём интересы этих двух сторон прямо противоположны. Любой из них мог сломить его и рано или поздно сломал бы.

Мартин оглядел комнату и опустил веки, словно стараясь не видеть возникшее перед ним видение десяти тысяч книг.

Нет.

Больше море ему не нужно.

В этом огромном богатстве книг заключалась сила, и если он хотел совершить что-то великое, то должен был делать это на суше.

К тому же капитанам не позволялось брать жён с собой в море.

Наступил полдень, потом день стал клониться к вечеру.

Он забыл поесть и продолжал искать книги об этикете, потому что помимо вопроса о будущем его мучила простая и совершенно конкретная проблема:

Если встретишь молодую женщину, и она пригласит тебя к себе, когда можно прийти?

Именно так он формулировал вопрос для самого себя.

Но, найдя нужную полку, ответа на него он не обнаружил.

Мартина ошеломил необъятный мир этикета.

Он заблудился в лабиринте правил — когда и как обмениваться визитными карточками, как держаться и что говорить в приличном обществе.

Он прекратил поиски.

Желаемого ответа не нашёл, зато понял другое: человеку пришлось бы посвятить этому всю жизнь; прежде понадобились бы долгие годы подготовки, чтобы научиться быть вежливым.

— Нашли то, что искали? — спросил библиотекарь за стойкой, когда Мартин уже собирался уходить.

— Да, сэр, — ответил он. — Хорошая у вас библиотека.

Библиотекарь кивнул.

— Будем рады видеть вас здесь почаще. Вы моряк?

— Да, сэр. Я ещё приду.

«А откуда он это узнал?» — спросил себя Мартин, спускаясь по лестнице.

Первые несколько кварталов он шёл очень прямо, неестественно вытянувшись и неловко ступая.

Но вскоре он погрузился в свои мысли, и вместе с тем к нему вернулась прежняя плавная моряцкая походка.

ГЛАВА VI

Мартина мучило страшное беспокойство, похожее на голод.

Он изнывал от жажды увидеть девушку, чьи тонкие руки властно схватили его жизнь и сжали её хваткой великана.

Он никак не мог заставить себя прийти к ней.

Он боялся прийти слишком рано и тем самым совершить страшное нарушение этого священного закона, именуемого этикетом.

Он проводил долгие часы в библиотеках Окленда и Беркли и оформил читательские карточки для себя, сестёр Гертруды и Мариан и Джима — согласие последнего пришлось уговорить несколькими кружками пива.

Получив четыре карточки, позволявшие брать книги, он допоздна жёг газ в бывшей комнате прислуги, за что Хиггинботам взимал с него пятьдесят центов в неделю.

Множество прочитанных книг лишь усиливало его беспокойство.

Каждая страница каждой книги была окном в царство знания.

Его голод питался прочитанным и становился всё сильнее.

Кроме того, он не знал, с чего начать, и постоянно страдал от отсутствия подготовки.

Он не знал даже самых простых вещей, которые, как ему казалось, должен знать всякий образованный человек.

То же происходило с поэзией, которую он читал и которая приводила его в восторг, почти сводивший его с ума.

Он прочёл у Суинберна гораздо больше, чем было в томе, который одолжила ему Руфь, и «Долорес» понял до конца.

Но Руфь наверняка её не понимала, решил он.

Как могла она понимать такое, ведя ту утончённую жизнь, к которой привыкла?

Затем ему случайно попались стихи Киплинга, и его захватили их ритм, размах и то очарование, которым поэт наделял самые знакомые вещи.

Мартина поразило, насколько глубоко этот человек чувствовал жизнь и как метко проникал в психологию.

«Психология» была новым словом в его словаре.

Он купил словарь — покупка эта уменьшила его запас денег и вновь напомнила ему, что рано или поздно придётся вернуться в море.

Кроме того, она привела Хиггинботама в ярость: тот предпочёл бы, чтобы эти деньги превратились в плату за жильё.

Днём Мартин не смел приближаться к району, где жила Руфь.

Но с наступлением темноты он крался вокруг дома Морз, словно вор, тайком бросая взгляды на окна и любя даже стены, укрывавшие её.

Несколько раз он едва не попадался её братьям.

Однажды он проследил за мистером Морзом до центра города и изучал его лицо в свете уличных фонарей, всё время желая, чтобы вдруг возникла какая-нибудь смертельная опасность, чтобы он мог броситься на помощь и спасти отца Руфи.

В другую ночь его бдение было вознаграждено: он увидел Руфь в окне второго этажа.

Он видел только её голову и плечи, а руки были подняты — она поправляла волосы перед зеркалом.

Это длилось всего мгновение, но для него мгновение было долгим.

Кровь его превратилась в вино и запела в жилах.

Затем она опустила штору.

Но это было окно её комнаты — он уже выяснил это.

И после того он часто приходил туда, прячась под тёмным деревом на противоположной стороне улицы и выкуривая бесчисленные сигареты.

Однажды днём он увидел, как её мать выходит из банка, и получил ещё одно доказательство огромного расстояния, отделявшего Руфь от него.

Она принадлежала к людям, которые имели дело с банками.

Мартин за всю жизнь ни разу не был внутри банка и считал, что такие учреждения посещают лишь очень богатые и очень могущественные люди.

В одном отношении он пережил настоящую нравственную революцию.

Её чистота и непорочность воздействовали на него, и в нём пробудилась мучительная потребность самому стать чистым.

Он должен был стать таким, если когда-нибудь хотел заслужить право дышать с ней одним воздухом.

Он начал чистить зубы.

Стал оттирать руки кухонной щёткой до тех пор, пока однажды не увидел в витрине аптекарского магазина щётку для ногтей и не понял, для чего она нужна.

Покупая её, он заметил, что продавец взглянул на его ногти и предложил приобрести пилочку.

Так у него появился ещё один предмет туалета.

В библиотеке ему попалась книга об уходе за телом, и он немедленно приобрёл привычку каждое утро принимать холодную ванну.

Это чрезвычайно удивило Джима и совершенно озадачило Хиггинботама, который не разделял подобных изысканных причуд и всерьёз размышлял, не брать ли с Мартина дополнительную плату за воду.

Следующим шагом стали выглаженные брюки.

Теперь, когда Мартин начал обращать внимание на подобные вещи, он быстро заметил разницу между мешковатыми коленями брюк, которые носили рабочие, и прямой линией от колена до ступни у мужчин более высокого положения.

Он узнал и причину этого.

Тогда он вторгся на сестрину кухню в поисках утюга и гладильной доски.

Поначалу не обошлось без неудач: он безнадёжно испортил одну пару, прожёг её и был вынужден купить другую.

Эта трата снова приблизила день, когда ему придётся выйти в море.

Но преобразование шло глубже, чем простая перемена внешности.

Курить он продолжал, но больше не пил.

До сих пор ему казалось естественным, что мужчина должен пить, и он гордился своей крепкой головой, позволявшей ему перепить почти любого.

Когда он встречал бывшего корабельного товарища — а в Сан-Франциско таких встречалось немало, — всё происходило по-старому: он угощал их, они угощали его.

Но теперь себе он заказывал корневое пиво или имбирный эль и добродушно терпел их насмешки.

А когда товарищи постепенно пьянели и становились сентиментальными, он наблюдал за ними, видя, как внутри каждого пробуждается зверь, и благодарил Бога за то, что сам уже не такой.

Им нужно было забыть о своих ограничениях.

Пьяными их мутные, отупевшие души словно становились богами, и каждый царил в своём собственном небе опьянённых желаний.

У Мартина потребность в крепком алкоголе исчезла.

Теперь он пьянел иным, более глубоким образом — Руфью, которая зажгла в нём любовь и дала мельком увидеть высшую, вечную жизнь; книгами, разбудившими в его мозгу бесчисленных червей желаний; наконец, ощущением личной чистоты, которого он постепенно достигал и которое дарило ему ещё более великолепное здоровье, чем прежде, заставляя всё тело петь от физического благополучия.

Однажды вечером он пошёл в театр — просто наугад, в надежде увидеть её.