Любви Нет В Наличии

Отец смотрел на неё, и в его глазах смешались гнев, гордость и отчаяние.

— Ты... — начал он.

— Я пойду, — перебила Анна. — Мне здесь не место.

Она развернулась и пошла к выходу. Мимо нарядных гостей, мимо бизнесменов с красотками, мимо столов с шампанским. Шла, высоко подняв голову, чувствуя спиной десятки взглядов.

Мама всхлипнула. Дядя Витя растерянно замер. Отец сжимал кулаки. И только Ильяс смотрел ей вслед, и в его глазах было столько боли, сколько не видел никто.

— Сильная женщина, — тихо сказала блондинка.

Ильяс не двинулся с места. Только сжал бокал так, что тот треснул. Потому что хотелось остановить ее, но он вновь видел ее спину, такую прекрасную и манящую в этом платье.

Анна вышла на улицу, вдохнула холодный воздух и почувствовала, как по щекам текут слёзы. Горькие, обидные, но такие правильные. Она выбрала себя. Снова. И пусть это больно, она справится.

ГЛАВА 12

Изумрудная боль

Ильяс стоял у окна и смотрел на дверь, за которой только что исчезла Анна. Вокруг шумел фуршет, звенели бокалы, кто-то произносил тосты, но для него все звуки стерлись, превратились в один сплошной ватный гул. В руке он все еще сжимал треснувший бокал, и осколки стекла впивались в ладонь, но боли он не чувствовал. Там, внутри, под ребрами, было во много раз больнее.

— Ильяс! — Алина дернула его за рукав. — Ты чего? У тебя рука кровью идет! Брось бокал сейчас же!

Он посмотрел на нее как на пустое место. Красивая, ухоженная, с идеальным макияжем и такой же идеальной, пустой улыбкой. Что он вообще в ней нашел? Зачем пригласил? Ах да, чтобы не быть одному. Чтобы заглушить эту вечную тоску по той, единственной, которая только что ушла, даже не оглянувшись.

— Отстань, — бросил он коротко и разжал пальцы. Осколки со звоном упали на паркет.

— Но Ильяс... — начала Алина.

— Я сказал, отстань.

Он отошел от окна, лавируя между гостями, и направился к бару. Нужно было выпить. Срочно. Много. Чтобы хоть на минуту забыть это изумрудное платье, эти глаза, в которых бушевала взрослая жизнь девчонки, и эту манящую проклятую спину, которую он видел уже в третий раз.

— Двойной виски, — бросил он бармену. — Чистый.

— Ильяс, подожди! — дядя Витя догнал его у стойки. — Ты чего? Что случилось? Мне показалось, ты знаком с Аней!

Ильяс залпом осушил стакан, жестом попросил еще.

— Витя, не сейчас.

— Нет, сейчас! — Виктор был настойчив, потому что дело касалось его любимой и единственной племянницы. — Я же вижу, как ты на нее смотрел. Вы знакомы? Откуда?

Ильяс повернулся к нему. В глазах плескалось такое отчаяние, что Виктор невольно отступил на шаг.

— Да! Я знаю твою племянницу, — сказал Ильяс глухо. — Уже два месяца жилы из меня вытягивает и ненавидит меня. Хотя имеет полное право. Я сам идиот.

Дядя Витя открыл рот, закрыл, снова открыл. Видимо, такой информации его мозг переварить не мог. Его Анечка всегда была умной и милой девочкой, и никогда никто не мог сказать, что она способна так мучать человека.

— Подожди... — наконец выдавил он. — Ты... и Аня? Но как? Где вы познакомились?

— На йоге, — горько усмехнулся Ильяс. — Она интервью у меня брала. А потом... В общем, длинная история. И закончилась она плохо. Я облажался. Впервые облажался с бабой.

— Вижу, что плохо, — кивнул дядя Витя, глядя на его трясущиеся руки. — Слушай, парень, ты бы присел что ли. И руку надо перевязать. Вон как кровит.

Ильяс посмотрел на свою ладонь, усеянную мелкими порезами, и удивился. Кровь была. Красная, настоящая. А он не чувствовал ее. Совсем.

— Ерунда, — махнул он здоровой рукой. — Не в первый раз.

Достал платок и стер следы крови, так же легко, как хотел бы стереть из своей головы эту женщину. Но не выходило, как бы он не старался.

— Ладно, — вздохнул дядя Витя. — Пойдем хоть к родителям Ани подойдем. Они там одни стоят, переживают. Ты же с ними не знаком? Моя сестра всю жизнь замужем за Молчановым, тот, чьи автоцентр и три торговых комплекса. Хороший мужик, но суровый. Прет напролом, если затронут его интерес. Будь с ним осторожнее. Ложь чует за версту.

Ильяс замер. Родители Анны. Те самые, из-за которых она так расстроилась. Те, кто хотели для нее другой жизни, как и он. Может быть, сейчас самое время? Может, они поймут и помогут? Врать в любом случае не стоило. Проще было тогда вообще в это не вписываться. А надо! Больше никто не сможет помочь.

— Пойдем, — решился Ильяс на последний шанс удачи с этой непокорной женщиной.

Они подошли к небольшой группе людей у дальнего окна. Сергей Молчанов стоял, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то в пространство панорамного окна с каменным лицом. Жена стояла рядом и промокала глаза платочком, что-то при этом говоря. Увидев приближающихся мужчин, она попыталась взять себя в руки.

— Дорогие мои, — начал дядя Витя. — Познакомьтесь, это мой деловой партнер, Ильяс Юсупов. Тот самый, с кем мы строили этот бизнес-центр.

Сергей перевел тяжелый взгляд на Ильяса, оценивающе, по-деловому, цепко. Таких взглядов Ильяс не боялся. За годы бизнеса насмотрелся на сильных и грозных стариков.

— Молчанов, — коротко представился Сергей, протягивая руку.

— Юсупов, — Ильяс пожал ее, стараясь не морщиться от боли в порезанной ладони.

— А вы чего такой бледный? — прищурился Сергей. — Случилось что?

— Случилось, — не стал врать Ильяс. — Ваша дочь только что ушла. И я не знаю, как ее вернуть.

Мама Анны ахнула и прижала руку к груди. Отец нахмурился еще сильнее и более пристально вгляделся в Ильяса.

— А вы, собственно, кто такой, чтобы ее возвращать?

— Я тот, кто предложил ей стать моей женой, — твердо ответил Ильяс. И от этой простоты, от этой обнаженной правды в его голосе, даже отец Анны слегка опешил.

— Женой, значит, — медленно и задумчиво протянул он. — А она на это что ответила?

— А она меня послала.

Мама тихо всхлипнула и опустила руки в немом жесте, сдаваясь силе характера своей дочери. Отец же довольно хмыкнул.

— Ну, это на Аньку похоже. Она у нас упрямая, вся в меня. Если что решила, то хоть тресни. Сделает по-своему. Мы с ней на этой почве часто воюем. Сейчас у нас хрупкое перемирие с ней.

— Я знаю, — кивнул Ильяс. — Именно это меня в ней и бесит... и не отпускает.

— И давно вы знакомы? — тихо спросила мама Анны.

— Два месяца. Она брала у меня интервью. А потом... потом я все испортил.

— Чем же? — отец Анны смотрел внимательно, не пропуская ни одной детали.

— Деньгами, — признался Ильяс с такой горечью, что мама снова всхлипнула. — Предложил ей с дуру содержание. Я привык все покупать. И женщин тоже. Думал, она такая же. А она... она послала меня. И правильно сделала.

Сергей молчал. Смотрел на Ильяса долгим, тяжелым взглядом. А потом вдруг усмехнулся.

— Дурак ты, парень, — сказал он без злости, даже с какой-то странной теплотой. — Мою дочь купить нельзя. Я ей предлагал бизнес, деньги, квартиру. Не берет. Гордая. Всего сама сказала добьется.

— Знаю, — кивнул Ильяс. — Уже понял.

— А чего хочешь сейчас? — прямо спросил отец Анны. — Чего от нас надо?

— Ничего, — Ильяс покачал головой. — Просто... скажите, где она живет. Я поеду к ней. Попробую еще раз. В последний.

— А не боишься, что опять пошлет? — усмехнулся Сергей.

— Боюсь. Но не попробовать, боюсь больше.

Мама Анны смотрела на него с каким-то новым выражением. В ее глазах загорелась надежда и понимание.

— Она живет на набережной, — быстро заговорила она, пока отец Анны не передумал и молчал, ничего не запрещая. — «Лазурный квартал», дом двадцать пять, квартира тридцать семь. Только вы это... вы не говорите, что это мы сказали. А то она обидится.

— Не скажу, — пообещал Ильяс. — Спасибо вам.

Он развернулся и почти побежал к выходу. Алина попыталась увязаться за ним, но он остановил ее одним взглядом. Тяжелым, холодным, не терпящим возражений.

— Алина, вечер окончен. Водитель отвезет тебя домой.

— Но... — начала она.

— Я сказал, вечер окончен.

В холле он вызвал такси. Сам сесть за руль не рискнул, руки тряслись слишком сильно, да и выпил. Назвал адрес и откинулся на сиденье, глядя в окно на проплывающие огни Москвы.

В голове крутилось одно: она была в Сирии. Под обстрелами. В подвалах. Могла погибнуть. А он, идиот, в это время трахал проституток и пытался ее забыть. Господи, какой же он дурак.

— Долго ехать? — спросил он водителя.

— Минут тридцать, если без пробок.

Тридцать минут. Целая вечность. Или всего миг, отделяющий его от того, чтобы попытаться все исправить. Он достал телефон, набрал ее номер. «Абонент временно недоступен». Сброс. Еще раз. Снова недоступен. Занесла в черный список? Или просто выключила? Ильяс сжал телефон так, что экран пошел трещинами.

— Черт!

— Что, брат, дела сердечные? — понимающе усмехнулся водитель, пожилой мужчина с усталыми глазами.

— Похоже на то, — буркнул Ильяс.

— Не переживай. Если любит, дождешься. Если нет, и не надо.

— Тут еще надо разобраться, кто кого, — уверенно сказал Ильяс, и сам удивился этой уверенности. — Я чувствую, что любит. Просто боится.

— Ну, значит, все наладится, — философски заметил водитель. — Главное, не сдавайся. Женщина, как крепость. Ее осадой брать надо.

Ильяс усмехнулся. Не сдаваться? Да он уже два месяца только и делает, что не сдается. А она все уходит. Но сегодня – последний бой. Сегодня он скажет ей все. До конца. Без дураков.

– Она непростая женщина, – искренне, но с горькой усмешкой ответил Ильяс. – Это не крепость. Это неприступный бастион.

– Все равно падет, если любит, – уверенно произнес таксист.

– Ты женат? – спросил Ильяс.

– Сорок лет, – с нескрываемой гордостью ответил мужчина.

– И долго брал осадой?

– Почти год. Но тогда и женщины были другие. Молодежь сейчас попроще, как и жизнь, – резюмировал таксист.

– Год! – задумчиво сказал Ильяс. – Молодежь не всегда проще. Она только что вернулась с войны, нюхала порох, была под обстрелом, видела смерть. Как думаешь, сколько она будет держать осаду?

– Такие женщины – это другие женщины. Они видели то, чего видеть не должны. Это тебе не домашняя роза, а полевая сильная ромашка, которая умеет выживать и лечить. Здесь у каждой все будет по-своему. Здесь не осада нужна. Тут на колени придется вставать перед ней, чтобы поверила. Душу обнажать придется, не выпендриваясь. Знаешь, как наши деды в войну любили? Мы такого не умеем. Они знали, что могут погибнуть, и любили как последний раз. Каждому хотелось успеть пожить и получить свою крупицу счастья, – задумчиво говорил старик таксист, а Ильяс верил ему. Потому что сегодня видел эти изменившиеся глаза, которые раньше были другими, девичьими, и не такими мудрыми.

Машина остановилась у высотного дома на набережной. Ильяс расплатился, вышел, поднял голову.

– Удачи тебе. Пусть она поймет, что ты тоже не промах, – коротко сказал старик и поехал.

Огромное здание светилось сотнями окон. Где-то там, за одним из них, была она. Его Анна. Его Пигалица. Его самая желанная из женщин.

В подъезде он набрал код домофона, который дала мама Анны — 377. Тишина. Набрал еще раз. Снова тишина. И тут дверь внезапно открылась. Мужчина с женщиной, смеясь, выходили на улицу, и Ильяс прошмыгнул в подъезд.

ГЛАВА 13

Предел отчаяния

Анна не помнила, как добралась до дома. Эмоции бурлили в ней. Любовь к своим родителям боролась с непониманием. Почему отец не хотел ее понять? Почему сам жил по своей мерке, но ее решения не принимал?

Приём, отец, скандал, его глаза — всё смешалось в один тягучий, вязкий кошмар, который облепил её, как паутина, и не отпускал. Она сдирала с себя изумрудное платье так, будто оно горело, будто этот проклятый шёлк въелся в кожу вместе с его взглядом, холодным и осуждающим. Бросила на стул бесформенным комком, зашла в ванную и встала под душ.

Горячая вода обжигала спину, стекала по лицу, смешиваясь со слезами, которые она больше не сдерживала. Она стояла долго, пока пар не заполнил всю кабинку, пока кожа не покраснела, пока вода не смыла хотя бы часть этой липкой, въевшейся под кожу усталости.

Война. Встреча. Предательство. Всё в одном коротком промежутке жизни. Слишком много для одной маленькой девочки, которая просто хотела быть счастливой.

Она вышла, закуталась в халат, добрела до кровати и рухнула, даже не вытирая мокрые волосы. Уставилась в потолок невидящим взглядом и провалилась в тяжёлый, беспокойный сон без сновидений. Чёрная пустота, в которой не было ничего. Даже боли.

Громкий стук ворвался в сон, как взрыв. Анна подскочила с дико колотящимся сердцем, бьющимся где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Секунду она не понимала, где находится. Комната плавала в темноте. Часы на тумбочке светились одиннадцатью.

Стук повторился. Громкий, настойчивый, требовательный. Так стучат только те, кто не привык получать отказы. Те, кто пришёл за своим.

— Кто? — хрипло выдохнула она, подходя к двери на ватных ногах.

— Анна, открой. Это я.

Этот голос она узнала бы из тысячи. Низкий, хрипловатый, с металлическими нотками, от которых по спине всегда бежали мурашки. Он врезался в неё, разрывая тишину коридора.

Она замерла, прижавшись лбом к холодной двери. Сердце билось так, что, казалось, он слышит его через дверь.

— Уходи, — выдохнула она в дверной косяк. — Не надо.

— Не уйду, — ответил он твёрдо. Каждое слово было как удар молота. — Буду стоять здесь всю ночь. И завтра. И послезавтра. Пока не откроешь.

— Ильяс...

— Анна, пожалуйста. Я знаю, что ты устала. Я знаю, что ты злишься. Имеешь полное право. Но дай мне одну минуту. Всего одну. Если после неё ты скажешь уйти, то я уйду. Навсегда.

Тишина повисла в воздухе, густая, тягучая, как мёд. Анна закрыла глаза и увидела его лицо. Увидела, как он смотрел на неё там, на приёме, когда она уходила. В этом взгляде было столько боли, что хватило бы на десятерых.

— Соберись, — услышала она его приглушённый голос за дверью. — Ты мужик. Ты можешь всё.

Она почти физически ощутила его страх. Этот железный человек, который никогда ничего не боялся, сейчас дрожал там, за дверью, как мальчишка. Боялся потерять её. Навсегда.

Рука сама потянулась к замку. Щелчок. Дверь медленно открылась.

Он стоял на пороге. Весь бледный, с тёмными кругами под глазами, с перевязанной кое-как ладонью, сквозь бинты проступила кровь. Его костюм был помят, рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу, галстук болтался криво. Таким она его никогда не видела. Таким — разбитым, настоящим, своим.

— Можно? — спросил он тихо. Его голос сел, сорвался на хрип.

Она отступила в сторону, пропуская. Он вошёл в маленькую прихожую и замер, оглядываясь. Квартира была крошечной, но в ней было тепло. На стенах висели фотографии родных, на полках стояли книги по журналистике, на подоконнике была её чашка с остывшим чаем. Это был её мир. Её крепость. Её настоящая жизнь.

— Говори, — Анна скрестила руки на груди, пытаясь защититься от него, от себя, от всего, что сейчас могло случиться. — Дай минуту.

Он повернулся к ней. Посмотрел в глаза. Глубоко, пронзительно, до самого дна. И в этом взгляде было столько всего, что у неё подкосились колени.

— Прости, — выдохнул он. И это слово прозвучало не как дежурная фраза. Оно прозвучало как молитва. — Я был не прав. Ты нужна мне. Как воздух. Как вода. Как жизнь.

Она молчала. Губы дрожали, но она молчала, вцепившись в себя, чтобы не разорваться.

— Я знаю, что я идиот, — его голос срывался, он говорил быстро, будто боялся, что она прервёт, не дослушает. — Знаю, что всё испортил. Деньгами, проституткой, своим дурацким поведением. Я не умею по-другому. Меня никто не учил любить. Меня учили покупать. А ты не покупаешься. Ты — настоящая. И я чуть не потерял тебя из-за собственной тупости.

— Ильяс... — выдохнула она, и в этом выдохе было всё: боль, недоверие, надежда.

— Подожди, не перебивай, — он шагнул ближе, но не коснулся, боялся спугнуть. — Я сегодня с твоими родителями говорил. С отцом. Он сказал, что я дурак. И он прав. Но ещё он сказал, что ты упрямая и просто так не сдаёшься. Значит, и я не сдамся. Буду добиваться тебя, сколько надо. Год. Два. Десять лет. Всю жизнь.

— Ты с папой говорил? — глаза Анны расширились от удивления.

— Да. И познакомился с твоей мамой.

Она всхлипнула, отвернулась к окну, чтобы он не видел её слёз.

— Они всегда лезут не в своё дело...

— Это их дело, — мягко возразил он, делая ещё один шаг. Осторожный, как к раненой птице. — Ты их дочь. Они тебя любят.

Он встал сзади, положил руки на плечи. Она вздрогнула, но не отстранилась. Его ладони были горячими даже сквозь ткань халата.

— Я знаю, что ты боишься, — прошептал он в её макушку, и его дыхание обожгло кожу. — Я тоже боюсь. Боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что снова сделаю больно. Но без тебя — ещё страшнее. Там, в этом зале, когда ты ушла, я понял: без тебя мне ничего не надо.

Она медленно повернулась к нему. В глазах стояли слёзы, но сквозь них уже пробивался свет. Тот самый, от которого у него всегда сжималось сердце.

— Куда ты дел свою глянцевую подружку? — спросила она с вызовом, но голос предательски дрогнул.

— Алина — дочь моего знакомого, — ответил он, не отводя взгляда. — Отец сватает её мне. Я пригласил её один раз, чтобы все отстали. Там половина мужиков были с такими женщинами на вечер. Пустыми глянцевыми куклами.

Он не договорил. Его руки вдруг сжали её лицо с такой силой, будто он боялся, что она растворится, испарится, исчезнет. И он поцеловал. Жёстко, требовательно, не спрашивая разрешения. Так целуют в последний раз. Так целуют, когда хотят выпить до дна, вобрать в себя каждую клеточку, каждую молекулу воздуха, которой она дышит.

Анна задохнулась. Этот поцелуй не был нежным. В нём не было прелюдий и предисловий. В нём было всё: дни разлуки, его безумная попытка забыть её в чужой постели, её война, её тоска, её решение уйти. В нём была боль, была ярость, было отчаяние двух людей, которые разорвали друг друга в клочья, но так и не смогли отпустить.

В голове Анны билась мысль: «Оттолкни. Вспомни блондинку. Вспомни его холодный взгляд. Вспомни свои слова». Но война стояла между ними. Те часы в подвалах, когда земля ходила ходуном и она думала, что умрёт, так и не увидев его больше никогда. Всё это смело любые преграды, любые обиды, любые правильные слова.

Она не оттолкнула. Она вцепилась в него мёртвой хваткой, как утопающий в последнюю надежду, в последний глоток воздуха.

— Ильяс... — выдохнула она в его губы, и это имя прозвучало как молитва. – Потом всё станет сложнее.

— Замолчи, — хрипло приказал он. — Просто замолчи.

Он целовал её лицо, шею, плечи, срывая с неё домашний халат, будто он мешал ему дышать, будто этот кусок ткани был последней преградой между жизнью и смертью. Его руки дрожали, как у самой Анны. Крупно, неконтролируемо, отчаянно. Впервые она чувствовала эту дрожь всем телом, и от неё по коже бежали мурашки.

— Я с ума сошёл, — шептал он между поцелуями, и его губы обжигали кожу. — Когда узнал про Сирию... я чуть не умер на месте. Ты... такая хрупкая... там... под пулями... сумасшедшая... упрямая... моя...

— Ильяс... — выдохнула Анна, а её голос судорожно дрожал, как и всё тело, потому что её била крупная дрожь — то ли от холода, то ли от желания, то ли от всего сразу.

— Молчи, — шепнул он, останавливая её губы новым поцелуем. — Просто молчи.

Он замер на мгновение, посмотрел в её глаза так, будто хотел заглянуть в самую душу, прочитать всё, что там написано, запомнить навсегда.

— Больше никогда, — выдохнул он одними губами. — Слышишь? Никогда. Не поворачивайся ко мне спиной.

Он подхватил её на руки, легко, будто она ничего не весила, и понёс в спальню. Не спрашивая, не объясняя. Просто делая то, что было единственно правильным в этот момент. То, что требовало тело. То, что кричала душа.

Они упали на кровать, медленно и дико сбрасывая по дороге одежду, сплетаясь в единое целое. Анна чувствовала его кожу. Горячую, влажную, пахнущую тем самым запахом, который преследовал её всё это время. Запахом мужчины. Запахом жизни.

Их движения были отчаянными. Никакой нежности, никакой плавности, только дикая, первобытная жажда друг друга. Он сжимал её так, будто боялся, что она исчезнет или превратится в утренний туман. Она впилась ногтями в его спину, оставляя следы, царапины, метки, чтобы помнил. Чтобы не смел забывать.

В темноте не было слов. Только дыхание и запах пота двигающихся в бешенном ритме тел. Дыхание у обоих было хриплое, прерывистое, срывающееся на стоны. Только звуки тел, сплетённых в диком танце такой необходимой обоим близости. Он что-то шептал, но она не разбирала слов, только чувствовала вибрацию его голоса на своей коже, и от этого мурашки бежали табунами.

— Ты моя, — выдохнул он с силой входя в неё, и эти два слова прозвучали как клятва, как приговор, как благословение.

Она не отвечала. Она просто отдавалась этому безумию, растворялась в нём, теряла себя и находила заново. Потому что после всего, что она увидела на войне, после смерти, которая дышала ей в затылок, так хотелось жить. Жить по-настоящему. Чувствовать себя нужной. Живой. Любимой.

Когда мир взорвался миллионом искр, Анна закричала, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Слёзы боли и облегчения. Слёзы отчаяния и счастья. Он рухнул рядом, тяжело дыша, и прижал её к себе так сильно, что, казалось, хотел сделать частью себя, вплавить в свои рёбра, спрятать под сердцем.

— Никогда больше, — прошептал он в темноту, и в этом шёпоте была сталь. — Никогда не уходи. Слышишь? Не поворачивайся ко мне спиной. Я этого не вынесу.

Потом были другие слова. Они лежали в темноте, переплетённые, мокрые от пота и слёз, и он говорил. Говорил то, что не мог сказать раньше. То, что душило его все эти месяцы.

— Я думал, что схожу с ума, когда ты ушла, — его рука гладила её бедро, и от этого чистого чувства кайфа он получал немыслимое удовольствие. Еще никогда в жизни он так не ценил эту возможность. — В зале грушу бил до крови. Костяшки содрал. Думал, если выбью из себя эту дурь, то отпустит. Не отпустило.

— А проститутки? Что не помогли? — тихо спросила Анна, а в голосе её не было осуждения, только тихая провокация.

— Не хочу даже думать об этом, — честно ответил он. — Думал, что смогу, должен. Что любая баба сойдёт. А нет! Но это очень сложно принять, что я зависим от женщины. Что не могу дышать без тебя.

— А блондинка?

— Алина? — он усмехнулся горько. — Дочь знакомого. Мой отец уже полгода сватает, бизнесом объединиться хочет. Я пригласил её один раз, чисто для галочки, чтобы все отстали. Думал, постоит рядом, улыбнётся, и я свободен. А когда ты вошла... я про всё забыл.

Он повернулся к ней, провёл пальцем по её щеке, с трепетом и осторожностью, чтобы ничего не сломать в этом моменте.

— Когда я услышал, что ты была в Сирии... — его голос дрогнул, сорвался. — У меня сердце остановилось. На секунду. Я представил, что мог тебя потерять. Навсегда. Что ты там, под пулями, а я здесь, с этой куклой... Чуть с ума не сошёл.

— Ильяс, — прошептала Анна. — То уходишь, то приходишь. То холодный, как лёд, то на руках носишь. Я не могу так. Я не железная.

— Ради тебя я готов меняться, — твёрдо сказал он. И в этом «готов» было больше силы, чем во всех его бизнес-контрактах и миллионах. — Жизнью клянусь. Ты моя. И я тебя больше не отпущу.

Она посмотрела на него в темноте и поверила. Потому что в его глазах была та самая боль, которую она видела у себя в зеркале все эти недели. Та же пустота. Та же тоска. Та же бесконечная нежность.

— Я тоже думала о тебе, — призналась Анна, утыкаясь носом в его плечо. — Там, в Алеппо. Когда дом рухнул рядом. Я думала, что умру и не успею сказать... не успею увидеть... и сказать.

— Не говори, — перебил он, прижимая её к себе так сильно, что стало трудно дышать. — Ничего не говори. Просто будь со мной. Просто дыши.

Она прижалась к нему, слушая, как бьётся его сердце. Ровно, сильно, надёжно. Этот звук был лучше любой музыки. Он был жизнью.

— Я так устала, — прошептала она в его кожу. — Так устала быть сильной. Так устала от войны, от боли, от одиночества... Хочу точку опоры.

— Теперь я буду сильным за нас двоих, — ответил Ильяс, целуя её в макушку. — Отдыхай. Я здесь. И никуда не уйду.

Впервые за долгое время Анна закрыла глаза и уснула спокойно. Чувствуя его дыхание у своей головы. Чувствуя его руки на своей талии. Чувствуя его сердце, бьющееся в унисон с её собственным.

Она спала без снов. Впервые за многие недели. Потому что всё, что могло присниться, было здесь, рядом, тёплое, живое, родное.