Любви Нет В Наличии

Ильяс ушёл из головы. Нет, не ушёл. Она просто задвинула его в самый дальний угол, заперла на замок и выбросила ключ. Сегодня нельзя думать о нём. Сегодня можно думать только о защите.

Она встала, приняла контрастный душ, тщательно высушила и уложила волосы. Надела строгий чёрный костюм, юбку-карандаш и пиджак поверх белой блузки. Туфли-лодочки на невысоком каблуке. Минимум макияжа, только тушь и прозрачный блеск для губ.

В зеркало на неё смотрела уверенная молодая женщина. Не та растерянная девчонка, которая вчера отказывала бизнесмену у входа в университет. Другая. Сильная.

— Ты сможешь, — сказала она своему отражению. — Ты готова.

Катя ждала в коридоре квартиры, держа в руках свой талисман.

— Это тебе на удачу, — объявила она. — Я буду в зале. Буду болеть. Если что — кину в комиссию туфлей.

— Катя! — рассмеялась Анна. — Не надо туфлей.

— Ладно, не буду. Но буду делать страшные глаза, если они придерутся к ерунде.

Они обменялись смехом и пошли к университету. В этот раз не оглядываясь. Чёрного «Мерседеса» на месте не было. И хорошо. Так и надо.

В аудитории уже собралась комиссия. Пять профессоров во главе с заведующим кафедрой. Научный руководитель Анны сидел в первом ряду и ободряюще кивал. Анна разложила презентацию, раздала раздаточный материал, включила проектор. Глубокий вдох. Выдох.

— Уважаемые члены государственной экзаменационной комиссии, — начала она, и голос звучал ровно, уверенно, без дрожи. — Вашему вниманию представляется выпускная квалификационная работа на тему: «Особенности освещения социально-значимых тем в современных российских СМИ».

Следующие двадцать минут пролетели как один миг. Анна говорила, и слова лились свободно, легко. Она знала эту тему досконально. Полгода исследований, сотня прочитанных статей, десятки интервью с журналистами. Она защищала не просто диплом, она защищала своё право называться профессионалом.

Когда она закончила, в аудитории повисла тишина. На секунду Анне показалось, что всё провалилось. А потом заведующий кафедрой начал аплодировать.

— Блестяще, Молчанова, — сказал он. — Просто блестяще. Я не слышал такого глубокого анализа даже от аспирантов.

Вопросы комиссии были скорее формальностью. Анна отвечала легко, с улыбкой, чувствуя, как растут внутри крылья. Через час, когда объявили оценки, она уже знала результат.

— Молчанова Анна Сергеевна, — торжественно произнёс заведующий. — Диплом с отличием. Поздравляю.

Анна зажмурилась на секунду, а потом мир взорвался аплодисментами. Катя вскочила с места и заорала так, что её было слышно, наверное, на другом конце города.

— Я же говорила! Я же говорила! А-а-а-а!

Анна вышла к друзьям, и её тут же закружили в объятиях. Однокурсники хлопали по плечу. Катя целовала в обе щеки. Научный руководитель жал руку и улыбался так, будто это был его личный триумф.

— Я горжусь тобой, девочка, — сказал он. — У тебя большое будущее.

Вечером они собрались в том самом баре, где Анна пыталась забыть Ильяса. Столик накрыли на двадцать человек, пришли все с кем Анна училась, дружила, общалась. Катя взяла организацию на себя и расстаралась на славу.

— За нашу звезду потока! — провозгласила Катя, поднимая бокал с шампанским. — За самую умную, самую красивую и самую упрямую девушку на всём журфаке!

— За Аню! — подхватили все.

Анна пила шампанское, смеялась, обнималась с друзьями и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не то пьяное, ватное, которое было в прошлый раз, а настоящее, живое, счастливое. Она сделала это. Сама. Без чьей-либо помощи.

— Ань, а что теперь? — спросил Антон, который сидел рядом и смотрел на неё с обожанием. — Планы какие?

— Планы? — Анна улыбнулась. — Планы грандиозные. Завтра иду подписывать договор с телевидением. Берут в международный отдел.

— Офигеть! — восхитился Антон. — На телевидение? На федеральное?

— Ага. Буду делать репортажи. Может, даже за границу пошлют.

— Только не в горячие точки, — испуганно сказала Катя. — Ань, обещай, что не полезешь ни в какую войну. А то я тебя знаю!

— Не могу обещать, — рассмеялась Анна. — Это же журналистика. Войны — наша работа.

— Дура ты, Молчанова, — вздохнула Катя. — Но я тебя всё равно люблю.

Они чокнулись и выпили ещё.

Ночью, когда праздник закончился, Анна шла домой одна. Было тихо, свежо, пахло весной. Она остановилась у подъезда, подняла голову к небу и улыбнулась звёздам.

— Я справилась, — прошептала она. — Я всё могу.

И ни одного чёрного «Мерседеса» на горизонте не было. Ни одного. Ей казалось, что так и должно быть.

ГЛАВА 10

Чужое небо

Через неделю Анна вышла на работу. Офис телеканала встретил её гулом голосов, звоном телефонов, бегущими строками новостей на огромных экранах. Редакция международного отдела располагалась на пятом этаже, и когда Анна вошла туда, у неё перехватило дыхание. За окнами открывалась панорама Москвы. А внутри десятки людей, которые делали то, о чём она мечтала всю жизнь.

— Молчанова? — к ней подошла женщина лет сорока, строгая, с короткой стрижкой и цепким взглядом. — Я Ирина, шеф-редактор отдела. Пойдём, познакомлю с коллективом.

Коллектив оказался молодым, дружным и безумно увлечённым. Анне выделили рабочее место, показали, как работать с внутренними программами, объяснили правила.

— Через месяц поедешь в первую командировку, — сказала Ирина. — Пока внутрироссийскую. Присмотришься, поймёшь, как всё работает. А там видно будет.

— Спасибо, — выдохнула Анна. — Я не подведу.

— Знаю, — кивнула Ирина. — Я твою статью про спорткомплекс читала. И репортаж про... ну, про личное не буду спрашивать, но написано талантливо. Будет из тебя толк.

Анна сидела на новом рабочем месте, смотрела на монитор, слушала гул редакции и чувствовала, что жизнь наконец-то начинается. Настоящая жизнь. Без оглядки на мужчин, которые хотят купить. Без сомнений в своих силах. Без страха. Она сделала правильный выбор.

Вечером она позвонила маме.

— Мамуль, у меня всё хорошо. Защитилась на отлично. На работу вышла. На телевидение.

— Доченька, — мамин голос дрожал от слёз. — Я так горжусь тобой. Так горжусь...

— Я знаю, мам. Я сама собой горжусь.

— Папа тоже за тебя очень рад... — осторожно начала мама, зная, что отец не одобряет выбор профессии и считает, что Анна должна заниматься его делами.

— Мам, — мягко перебила Анна. — Не надо. Это в прошлом. У меня теперь другая жизнь. Карьера. Мечты. Всё впереди.

— Ты счастлива?

Анна задумалась на секунду. Счастлива? Наверное, ещё нет. Но она на верном пути. И это главное.

— Буду, мам. Обязательно буду.

Она положила трубку, подошла к окну своей маленькой квартирки и посмотрела на ночной город. Где-то там, среди миллионов огней, был он. Но это не имело значения. Потому что её путь только начинался.

Две недели работы пролетели незаметно. С утра в офисе компании творилось чёрт знает что. Все были взбудоражены и метались то туда, то сюда.

— Анна, зайди.

Главный редактор, седой, уставший, с вечной сигаретой в зубах, смотрел на неё поверх очков.

— Ты же языки знаешь?

— Арабский на базовом, — осторожно ответила Анна. — Учила в университете факультативно. Английский в совершенстве.

— Хватит. Собирайся. Через три дня вылетаешь в Сирию. Группа готовит репортажи из Алеппо. Нужен человек, который сможет общаться с местными. Наш постоянный корреспондент заболел. Подменишь.

Анна замерла.

— В Сирию? — переспросила она.

— Именно, там начались проблемы, поэтому туда и едут журналисты, — сухо ответил редактор. — Не хочешь, откажись. Никто не заставляет. Но карьеру сделаешь на всю жизнь. Решай.

Она решила через минуту.

— Я согласна.

Уже через два дня самолёт приземлялся на военном аэродроме. Воздух ударил в лицо. Горячий, сухой, чужой. Пахло пылью, морем и ещё чем-то неуловимым. Их встретили военные. Бронетранспортёр, автоматчики, короткие инструкции: «Из машины не выходить, без охраны не двигаться, комендантский час с восьми вечера».

— Добро пожаловать в Сирию, — улыбнулся капитан с усталыми глазами. — Здесь не скучно.

Анна села в бронированный Урал, прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела, как проплывает мимо ночной город. Разрушенные дома соседствовали с новостройками. Военные блокпосты стояли через каждые пятьсот метров. Люди на улицах, быстрые и напряженные, пробегали с сумками и детьми.

Война въелась в этот город. Она была в воздухе, в лицах, в том, как никто не улыбался прохожим.

Наутро их отправили в Алеппо. Дорога заняла шесть часов вместо обычных двух. Объезды, блокпосты, проверки документов. На одном из блокпостов молодой солдат лет двадцати, не больше, заглянул в машину и спросил:

— Русские?

— Русские, — ответил оператор Миша, мужик с огромными ручищами и добрыми глазами.

— Спасибо, что приехали, — вдруг спросил солдат. И в его глазах блеснули слёзы. — Расскажите про нас. Чтобы мир знал.

Алеппо встретил их тишиной. Страшной, неестественной тишиной разрушенного города. Дома стояли без окон, с зияющими дырами от снарядов. Улицы были пусты. Только военные патрули и редкие фигуры местных, которые быстро скользили вдоль стен.

— Район Квартал 1070, — представился сопровождающий, майор с позывным «Сириец». — Здесь была линия фронта. До сих пор мины находят.

Анна ступила на землю, усыпанную битым кирпичом. Под ногами хрустело. Она подняла голову и увидела дом, у которого не хватало половины стены. Внутри — диван, на котором кто-то когда-то сидел. Детская кроватка. Фотография на стене.

— Можно войти? — спросила она.

— Осторожно, — кивнул майор.

Она вошла. Внутри пахло гарью, пылью и смертью. На полу валялись детские игрушки, обгоревший мишка, машинка без колёс. На стене висело зеркало, чудом уцелевшее. Анна посмотрела в него и не узнала себя. Другое лицо. Другие глаза.

Она вышла на улицу и глубоко вздохнула. Впервые ей стало по-настоящему страшно. Впервые она поняла, что может не успеть пожить. И только она об этом подумала, как лицо Ильяса всплыло в памяти...

— Следующая точка, госпиталь, — отстраненно сказал майор, когда все загрузились в автомобиль. — Там наши врачи. И местные. Раненые каждый день.

Госпиталь располагался в подвале жилого дома. Спуск по лестнице, тяжёлая дверь, запах медикаментов и крови. Анна сжалась, перешагивая порог. Внутри было тесно. Койки стояли вплотную друг к другу. На них лежали раненые. Солдаты с перевязанными головами, гражданские с осколочными ранениями, дети.

Маленькая девочка лет пяти сидела на койке и смотрела в одну точку. У неё не было руки. Левой, до локтя.

— Что с ней? — спросила Анна, голос сел.

— Бомбёжка, — коротко ответила медсестра, даже не оборачиваясь. — Родители погибли. Она одна осталась. Три дня молчит.

Анна подошла к девочке, присела на корточки.

— Как тебя зовут? — спросила она по-арабски, вспоминая университетские уроки.

Девочка молчала.

— Я Аня, — сказала Анна. — Я приехала издалека, чтобы рассказать про вас всему миру. Чтобы люди знали, что здесь происходит.

Девочка медленно перевела взгляд на неё. Глаза были огромные, чёрные, совершенно пустые.

— Зачем? — спросила она вдруг. — Всё равно никто не поможет.

У Анны сжалось сердце. Она протянула руку, осторожно коснулась плеча девочки.

— Нужно надеяться, что нас услышат, — сказала она.

Девочка снова отвернулась к стене.

Миша снимал. Камера работала, фиксируя каждый кадр этого ада.

Анна вышла из подвала на воздух, встала у стены и разрыдалась. Беззвучно, кусая губы, чтобы никто не слышал. Первый раз в жизни она увидела войну вблизи. Не по телевизору, не в новостях. Вживую. В глазах ребёнка без руки. В запахе сгоревших игрушек. В пустых окнах домов.

Она хотела домой. И почему-то она сильно захотела увидеть Ильяса. Но она знала, что не уедет. Пока не сделает свою работу. Пока не расскажет миру правду.

Ночью началось. Анна проснулась от грохота, от которого заложило уши. Сначала она не поняла, что происходит. Просто тряслась земля, и где-то рядом ухало, взрывалось, выло.

— В подвал! — заорал Миша, хватая её за руку. — Быстро!

Она бежала в темноте, спотыкаясь, натыкаясь на стены. В голове билась одна мысль: «Это конец, это конец, я больше не увижу его». Подвал встретил их духотой и теснотой. Здесь уже были люди, местные, военные, врачи. Все молчали. Только слышно было, как гудит земля сверху.

Анна села на пол, обхватила колени руками и закрыла глаза. Она представляла Ильяса. Его руки. Его голос. Его глаза, когда они занимались йогой. Как же это было давно и далеко, в другой жизни.

— Я вернусь, — прошептала она в темноту. — Я обязательно вернусь.

Обстрел длился два часа. Когда всё стихло, они вышли наверх. Город дышал дымом. Горел дом через дорогу. Мимо провезли носилки с ранеными. Анна включила диктофон, достала блокнот и начала записывать. Потому что это её работа. Потому что кто-то должен рассказать. Потому что та девочка без руки должна знать, что мир не забыл про неё.

Через три дня их группа вернулась на российский аэродром, где им предоставили помещения для проживания. Анна сидела в комнате, перед ней лежали исписанные страницы. Она диктовала текст в телефон, записывала голосовые заметки, плакала и снова писала.

Её репортаж получился страшным. Она написала про девочку без руки. Про солдата, который плакал на блокпосту. Про запах сгоревших игрушек. Про мать, которая искала сына под обломками. Про врачей, которые работают сутками без сна. Она написала правду.

Через неделю самолёт приземлился в Москве. Анна сошла по трапу, худая, загорелая, с совершенно другими глазами. В них теперь была глубина, которой раньше не было. И боль. И знание.

ГЛАВА 11

Чужая среди своих

Квартира встретила Анну тишиной и запахом пыли. Две недели без хозяйки, и даже скромная съёмная двушка успела соскучиться. Анна бросила сумку у порога, скинула туфли и прошла босиком по холодному полу к окну. За окном шумела Москва, привычная, родная, такая далёкая от того, что она видела там.

Она села на подоконник, обхватила колени руками и уставилась в одну точку. В голове крутились кадры, которые не выкинешь. Разрушенный дом с детской кроваткой на краю пропасти. Обгоревший мишка. Глаза девочки без руки — пустые, страшные, взрослые не по годам.

— Господи, — прошептала Анна. — Как же там жить?

Она не заметила, как по щекам потекли слёзы. Она не плакала там, некогда было, надо было работать, держаться, быть сильной. А здесь, в тишине, в безопасности, прорвало.

Она плакала по той девочке. По солдату на блокпосту. По матери, искавшей сына под обломками. По всему миру, который оказался таким хрупким и таким жестоким. А ещё — по нему.

Запах Ильяса въелся в память так глубоко, что иногда ей казалось, что он рядом. Стоит только закрыть глаза, и вот он: терпкий, мужской, с нотками дорогого парфюма и почему-то свежести. Она ловила себя на том, что вдыхает воздух, пытаясь поймать этот призрачный аромат. И каждый раз понимала, что его нет рядом. И не будет. Она сама выбрала этот путь.

Два дня она приходила в себя. Спала по двенадцать часов, ела, когда вспоминала, подолгу сидела у окна, глядя на город. Звонила Катя, но Анна просила перезвонить позже. По видеосвязи звонила мама, с ней говорила подольше, но тоже осторожно, чтобы не расплакаться.

— Ты как, доченька? — спрашивала мама.

— Нормально, мам.

— Ты стала такая худая... Ты ешь вообще?

— Ем, мам. Всё хорошо.

Она не рассказывала про войну. Не могла. Слова застревали в горле. На третий день зазвонил телефон. Незнакомый номер.

— Алло?

— Анечка! — раздался в трубке бодрый голос. — Здорово, племянница! Узнала?

Анна замерла, а потом улыбнулась. Впервые за долгое время.

— Дядя Витя? — переспросила она. — Вы?

— Я, я! — засмеялся дядя. — Сколько лет, сколько зим! Ты как вообще? Мама говорит, ты на телевидение устроилась, молодец!

— Устроилась, — подтвердила Анна. — Даже в командировку уже съездила.

— Ну и отлично! А я вот чего звоню. Завтра у меня событие. Открываю новый бизнес-центр. Вместе с партнёром строили, два года работы. Будет торжественный вечер, фуршет, шампанское, все дела. Я хочу, чтобы ты пришла. Как-никак моя любимая племянница, гордость семьи!

Анна замялась.

— Дядь Вить, я не знаю... Я после командировки, не в форме...

— Глупости! — отрезал он. — Какая не в форме? Ты у меня красавица. Оденешься красиво и будешь звездой вечера. Я за тобой машину пришлю. В шесть. Договорились?

Она не успела отказаться.

— Договорились, — выдохнула Анна.

Утром следующего дня Анна поняла, что ей совершенно нечего надеть.

В гардеробе были джинсы, свитера, пара офисных костюмов и ничего вечернего. А на приёме будут бизнесмены, важные гости, всё такое. Да и пора было уже обзавестись таким платьем, чтобы можно было выйти в люди.

Она поехала в торговый центр. Три часа бродила по бутикам, мерила, крутилась перед зеркалами и отчаивалась. Потом, уже в десятом по счёту магазине, увидела его.

Платье цвета глубокого изумруда висело на манекене, и Анна замерла. Длинное, в пол, с открытой спиной и тонкими бретелями. Шёлк струился, переливался, ловил свет.

— Примерите? — предложила консультант.

Анна кивнула. А когда она вышла из примерочной, продавщица ахнула. Платье сидело идеально. Оно обтекало фигуру, подчёркивало талию, делало кожу фарфоровой. Каштановые волосы Анны рассыпались по открытым плечам, и контраст с зелёным шёлком был потрясающим.

— Берите, — выдохнула консультант. — Это ваше.

Анна посмотрела на ценник и зажмурилась. Но потом вспомнила Сирию, обстрелы, и решительно достала карту. И страшно захотелось жить...

— Беру.

Дома она долго собиралась. Волосы уложила локонами. Сделала вечерний макияж, но не вульгарный. Надела украшения — сережки с изумрудами, подаренные бабушкой, на удачу. Туфли — золотые лодочки на высокой тонкой шпильке. В зеркало на неё смотрела незнакомка. Красивая, уверенная, взрослая. Женщина, прошедшая войну и вернувшаяся.

— Ты сможешь, — сказала она себе. — Это всего лишь приём. Всего лишь люди.

Ровно в шесть за ней пришёл чёрный «Мерседес» с водителем.

Бизнес-центр встретил её огнями. Огромное здание из стекла и бетона сияло тысячами лампочек. Перед входом толпились люди, подъезжали дорогие машины, женщины в мехах выходили из авто под руку с мужчинами в смокингах.

Внутри играла живая музыка. Хрустальные люстры лили мягкий свет. Официанты сновали с подносами, уставленными бокалами с шампанским. Столы ломились от закусок. Анна вошла и на секунду растерялась.

Вокруг были чужие люди. Бизнесмены с самодовольными лицами, их спутницы — молодые красотки в откровенных нарядах, с идеальными причёсками и одинаковыми улыбками. Девушки, которые любили деньги, машины и украшения. Которые смотрели на мужчин оценивающе, прикидывая, сколько стоит костюм и какие часы на запястье.

Анна почувствовала себя чужой. Она была не отсюда. Она приехала из другого мира, где пахнет гарью и кровью, где дети страдают, а солдаты плачут. Ей захотелось посидеть под тёплым пледом с книгой, но она не хотела обидеть родного дядю. Решила быстро отметиться и уехать домой. Она взяла бокал шампанского, просто чтобы занять руки, и пошла вдоль стен, вглядываясь в лица в поисках своего дяди. И вдруг она увидела его.

Ильяс стоял у окна в компании нескольких мужчин. Строгий чёрный костюм, белая рубашка, идеальная осанка. Рядом с ним была высокая блондинка в серебристом платье, которое стоило, наверное, как месячная зарплата Анны. Блондинка держала его под руку и улыбалась так, будто только что выиграла в лотерею.

У Анны перехватило дыхание. Она смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Месяц назад он предлагал ей выйти замуж. Клялся, что любит. Говорил, что она — всё. А теперь стоял с другой, красивой, ухоженной, правильной. Быстро же он утешился.

— Замена, — прошептала Анна. — Нашёл замену.

Ей стало горько до тошноты. Она хотела развернуться и уйти, но ноги не слушались.

— Анечка! — раздалось рядом. — Приехала!

Дядя Витя — высокий, седой, с лучезарной улыбкой обнял её, расцеловал в обе щёки.

— Красавица какая! Глаз не оторвать! Платье сказка! Иди, я тебя со своим партнёром познакомлю. Мы с ним этот центр два года строили. Замечательный человек, надёжный, как скала.

Анна не успела сказать «нет». Дядя уже тащил её через зал прямо к тому окну, где стоял Ильяс с блондинкой.

— Ильяс! — позвал дядя. — Знакомься, моя племянница, Анна. Гордость нашей семьи. На телевидении работает, в международном отделе.

Ильяс обернулся. Их взгляды встретились. На секунду мир перестал существовать. Исчезла музыка, исчезли люди, исчезла блондинка, вцепившаяся в его руку. Остались только они двое, и пропасть между ними.

В глазах Ильяса мелькнуло что-то... удивление? Боль? Но тут же исчезло, сменившись ледяной маской.

— Анна, — произнёс он ровно, без эмоций. — Рад познакомиться.

Она сглотнула ком в горле и заставила себя улыбнуться. Светской, ничего не значащей улыбкой.

— Взаимно, — ответила она так же холодно. — Приятный вечер, не правда ли?

— Вполне, — кивнул он.

Блондинка рядом заёрзала, почуяв неладное.

— Ильяс, дорогой, — пропела она. — Представь меня.

— Алина, — коротко бросил Ильяс.

Алина протянула руку с идеальным маникюром. Анна пожала её сухо, официально.

— Очень приятно, — сказала Анна и тут же перевела взгляд на дядю. — Дядь Вить, тут так красиво. Вы, видимо, отлично поработали.

— Старались, — улыбнулся дядя, не замечая напряжения. — Ильяс вообще гениальный организатор. Мы с ним как сиамские близнецы уже два года. И в бизнесе, и по жизни.

— Правда? — Анна подняла бровь, глядя на Ильяса. — А я и не знала, что у дяди такой... интересный партнёр.

— Мало ли чего мы не знаем друг о друге, — ответил Ильяс с намёком, от которого у Анны побежали мурашки.

— Ты что-то изменилась, — вдруг сказал дядя, вглядываясь в её лицо. — В тебе появилось что-то другое, взрослое.

— Жизнь, — коротко ответила Анна. — Она имеет свойство менять людей.

— Вижу, — кивнул Ильяс. И в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

Дядя Витя, не чувствуя подвоха, радостно продолжил:

— А ты знаешь, Ильяс, моя племянница — героиня! Только что из Сирии вернулась. В командировке была, репортажи снимала. Прямо с войны, представляешь?

Ильяс вздрогнул. Маска на секунду сползла, обнажая настоящие чувства — ужас, боль, страх.

— Откуда? — переспросил он, и голос его сел. — Из Сирии?

— Ага, — подтвердил дядя. — Я сам, когда узнал, обалдел. Моя маленькая Анечка, и вдруг в горячей точке. Но она у меня боевая, вся в нашу породу.

— Ты была на войне? — тихо спросил Ильяс, глядя только на Анну, забыв про блондинку.

— Была, — спокойно ответила Анна. — Работа такая.

— Там же... — начал он.

— Знаю. Война, — перебила она. — Я была под обстрелом. Много часов провели в подвалах.

Блондинка рядом ахнула и зажала рот рукой. Ильяс побелел.

— Ты могла погибнуть, — выдохнул он.

— Могла, — согласилась Анна. — Но не погибла. Вернулась. И продолжаю работать. Вот, скоро отправляюсь.

— Анечка! — раздался сзади новый голос. — Дочка!

Она обернулась. К ней спешили родители. Мама в красивом синем платье и отец, хмурый, в строгом костюме.

— Мама! — Анна обняла её, чувствуя, как внутри оттаивает что-то тёплое.

— Доченька, — шептала мама. — Я так скучала. Так переживала. Ты худая такая...

— Всё хорошо, мам. Я здесь.

Отец стоял рядом, молчал, сжимал челюсть. Анна посмотрела на него.

— Здравствуй, пап.

— Здравствуй, — ответил он сухо. А потом, не сдержавшись, выпалил: — Ты что творишь? На войну поехала! Совсем головы нет? Тебя же убить могли!

— Пап, не здесь, — тихо попросила Анна, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

— А где? — взорвался отец. — Где мне тебе сказать? Ты же бегаешь от меня. А должна бизнесом заниматься, дело семейное продолжать, а ты по войнам шастаешь! В телевизоре своём! Это не профессия, это дурь!

— Это моя профессия, — твёрдо ответила Анна, выпрямляясь. — Моя жизнь. Мой выбор.

— Выбор? — отец усмехнулся. — Ты выбираешь между нормальной жизнью и смертью под бомбами? Ты вообще соображаешь?

— Я соображаю, — голос Анны звенел. — А ты не соображаешь, что я не хочу твой бизнес. Никогда не хотела. Я хочу жить самостоятельно.

— Самостоятельно... — передразнил отец. — А ты о себе подумала? О нас? Мы же чуть с ума не сошли, когда узнали!

— Я о вас думала, — тихо сказала Анна. — Каждую секунду под обстрелом. И всё равно сделала бы это снова.