Любви Нет В Наличии

Интервью? Да наплевать. Статья вышла, и ладно. Больше он ноги не переступит через порог этого долбаного университета. И йогу эту ненавидит. И леггинсы эти синие. И хвост этот дурацкий. И губы... Особенно губы.

— Да пошла ты, Молчанова, — вслух сказал Ильяс пустому салону.

Но перед глазами всё равно стояла её спина. И то, как она уходила, не оглянувшись.

Анна дошла до кафе, села за столик, слушала вполуха восторженную болтовню Антона о каких-то источниках, и чувствовала только одно: внутри, под ребрами, что-то противно ныло и не отпускало. Она его отшила. Сделала всё правильно. Поставила на место. Тогда почему так паршиво?

— Ань, ты слушаешь? — спросил Антон.

— А? Да, конечно. Материалы, да. Супер.

Она улыбнулась, но улыбка вышла кривой. Катя сидела напротив, буравила её взглядом и беззвучно шевелила губами: «Ты дура, ты просто дура». Анна отвернулась к окну. Там моросил дождь. И серые тучи отражались в лужах. И ни одного черного мерседеса. Конечно. Уехал. И правильно.

Пусть едет.

Подальше.

От неё.

...Господи, как же хочется, чтобы он вернулся.

ГЛАВА 7

Пигалица

Звук ударов разносился по пустому залу единоборств, как выстрелы. Ильяс лупил грушу с такой силой, что цепь, на которой она висела, жалобно скрипела при каждом попадании. Кожа на костяшках уже была содрана, бинты пропитались потом и кровью, но он не останавливался. Не мог. Немыслимая злость бурлила, снося все на своем пути.

Каждый удар был в её чёртову спину, которая уходила от него. Каждый удар адресовался этому придурку в вязаной шапке, который посмел тронуть её за локоть. Каждый удар наносился в себя самого, идиота, который позволил какой-то девчонке залезть под кожу.

— Чёрт! — рявкнул он в пустоту.

Груша раскачивалась и пыталась увернуться от его ярости. Но он догонял, каждый раз и бил, вколачивал кулак в разношенную кожу снова и снова.

Перед глазами стояла только одна картина: как она уходила. Даже не обернулась. Эта тонкая спина, этот дурацкий хвост, эти леггинсы, которые он мысленно уже снял с неё тысячу раз за эту неделю.

Он представлял, как догоняет её прямо там, у университета. Хватает за руку, разворачивает к себе. Запрещает ей поворачиваться к нему спиной. Как целует — грубо, жадно, не спрашивая. Как сжимает пальцами её затылок, запрокидывает голову, впивается в эти губы, которые она кусала, когда смотрела на него в зале. Вспоминал, как она пахнет, чем-то сладким, свежим, её собственным.

— Чёрт! — ещё один удар, от которого груша полетела в сторону.

В паху была тяжесть, пульсирующая, невыносимая. Стоило только закрыть глаза — и вот она. Под ним. На коврике для йоги. С разметавшимися волосами. С хриплым выдохом, когда он входит в неё. С руками, которые впиваются ему в спину.

— Заткнись, — приказал он себе вслух.

Не помогло. Голос звучал в голове: «Я многое о вас знаю, Юсупов». Ах ты ж маленькая дрянь. Дразнила. Играла. Позволяла держать себя за руку, дышать в висок, а потом? Потом ушла с каким-то щенком.

— Она никто, — процедил он сквозь зубы, останавливаясь и упираясь руками в грушу, тяжело дыша. — Пустое место. Интервью. Работа.

Но член стоял колом от одного воспоминания о том, как она выгибалась в «собаке мордой вниз». Как хвост падал на плечо. Как блестели губы.

Ильяс ударил по груше ещё раз, с рыком, и отошел, хватая полотенце.

Решение пришло мгновенно, холодное и циничное.

— У тебя член, у тебя есть деньги, — сказал он своему отражению в зеркале. — Реши проблему как мужик. Забудь.

Он достал телефон. Пролистал контакты и нашел нужный. Нажал вызов.

— Алиса? Пришли кого-нибудь. Сегодня. Через час. Ко мне, — наступила тяжелая пауза. — Каштановые волосы. Длинные. И чтобы худая, но с грудью. Сделать можешь?

На том конце что-то ответили.

— Вот и отлично.

Он швырнул телефон на скамью и пошел в душ. Горячая вода обжигала спину, стекала по груди, но не смывала её образ. Ничего. Он заставит себя забыть. Трахнет эту проститутку так, что стены задрожат, и выкинет Молчанову из головы навсегда.

— Забудь ты его, — Катя решительно двигала по столу вторую стопку текилы. — Пей давай.

Анна послушно опрокинула в рот жгучую текилу, зажмурилась от обжигающей горечи, закусила лаймом. Кислота на языке смешалась с горечью в груди. Получался ядерный коктейль, который должен был если не вылечить, то хотя бы притупить.

В баре было шумно. Гремела попса из динамиков, кто-то танцевал, кто-то громко смеялся за соседним столиком, накурено было так, что глаза слезились. Но внутри Анны поселилась такая пустота, которую не мог заполнить ни шум, ни дым, ни алкоголь.

— Это была просто работа, — бормотала она, уставившись в столешницу невидящим взглядом. — Интервью у бизнесмена. Я сделала свою работу. Идиотское интервью, которое никто не запомнит.

Катя, сидевшая напротив, подливала текилу с завидной регулярностью. Она понимала: подругу надо спасать. А лучший способ спасения в их студенческие годы был проверен веками.

— Конечно, работа, — поддакивала Катя, чокаясь с ней. — Подумаешь, мужик красивый. Подумаешь, на йогу ходил. Подумаешь, держал за руку. Работа!

— Кать, заткнись, — Анна спрятала лицо в ладонях.

Она была пьяна ровно настолько, чтобы разрешить себе думать о нём. Трезвая она запрещала, гнала мысли, переключалась, занимала себя делами. Но алкоголь снимал запреты, и теперь воспоминания нахлынули, смывая защитные барьеры.

Она думала о том, как пахло от него потом и дорогим парфюмом. Этот дикий, первобытный запах мужчины, от которого у неё подкашивались колени. О том, как он смотрел. Так, будто раздевал, но при этом видел душу, добирался до самых потаённых уголков. О том, как шепнул в шавасане: «Спасибо, что ждала». Будто они оба знали, что это случится. Будто судьба вела их друг к другу с самого начала.

— А он взял и всё испортил, — вслух сказала она, поднимая голову. Ее глаза блестели — то ли от слёз, то ли от текилы. — «Я готов платить». Скотина.

— Скотина, — кивнула Катя с чувством. — Баблом меряет. Не нужен нам такой.

— Не нужен, — эхом отозвалась Анна.

Они чокнулись и выпили снова. Третью. Четвёртую. Анна сбилась со счёта после пятой или шестой? И перестала пытаться контролировать происходящее. Голова тяжелела, мир становился ватным, мягким, безопасным, и в этом ватном мире уже не так сильно болело.

— Знаешь, что я сделаю? — заявила Анна, пытаясь встать и едва не рухнув обратно на стул. Катя подхватила её под локоть. — Я защиту завалю. Нет. Подожди. Я защиту сдам на отлично. Уеду в другой город. Или в другую страну. И никогда больше не увижу ни этого спортзала, ни этого... этого...

— Мерседеса, — подсказала Катя с хитрой улыбкой.

— Да! — крикнула Анна так громко, что на них обернулись. — Этого мерседеса! Чтоб он провалился! Чтоб у него колёса отвалились! Чтоб он встал посреди дороги!

В баре играла музыка, кто-то танцевал в углу, кто-то целовался, не обращая внимания на окружающих. Жизнь шла своим чередом. А Анна сидела, уставившись в одну точку на стене, и изо всех сил пыталась поверить в то, что завтра ей станет легче.

Не получалось.

ГЛАВА 8

Цена ошибки

Она приехала ровно через час. Пунктуальность, отработанная годами работы. Длинные каштановые волосы, худая фигура, грудь нужного размера. Всё как заказывал. Джинсы в обтяжку, высокие каблуки, ярко-красные губы, накрашенные с профессиональной тщательностью. Она улыбалась той особой улыбкой, которой улыбаются женщины, знающие цену своей красоты и тела.

— Скучал? — промурлыкала она, подходя ближе.

Ильяс молчал. Он развернул её резко, грубо, почти толкнул на кровать, навалился сверху, не давая опомниться. Быстро. Жёстко. Без прелюдий, без нежности, без тех слов, которые обычно говорят женщинам.

Он закрыл глаза. И сразу же перед внутренним взором возникла она. Анна. С её чистым запахом свежести и мяты. С её губами, блестящими прозрачным блеском, без этой вульгарной красной помады. С её тихими вздохами, которые он слышал только на йоге, когда они тянулись друг к другу.

Он вколачивался в тело под собой с яростью, с ненавистью, с отчаянием. Каждый толчок был ударом по собственному бессилию. Кровать скрипела на весь дом, и девушка вскрикивала по-настоящему, то ли от боли, то ли от неожиданности такой грубости.

— Тише, — рычал он, сжимая её бёдра так, что на коже наверняка останутся синяки.

В голове был только один образ. Анна. Анна, выгибающаяся под ним на коврике для йоги. Анна, кусающая губы, когда он смотрел на неё. Анна, шепчущая его имя. Анна, которая ушла. Которая выбрала какого-то щенка в вязаной шапке. Которая посмела от него уйти.

Он кончил с глухим стоном, в котором смешались боль и облегчение. Рухнул рядом, тяжело дыша, и сразу открыл глаза. Каштановые волосы. Чужие. Крашеные. Пахло дешёвыми духами с приторно-сладким ароматом.

Не те. Не она.

— Уходи, — бросил он коротко, встал с кровати и, даже не оглянувшись, ушёл в душ.

Девушка осталась лежать на скомканных простынях, растерянная, не понимающая, сделала ли она всё правильно. Деньги на тумбочке. Да, много, очень много. Но что-то было не так. Что-то было глубоко неправильно во всём этом.

Под горячей водой Ильяс стоял, упираясь лбом в прохладную кафельную стену, и смотрел, как вода уходит в слив, закручиваясь воронкой. В голове пульсировала одна мысль, простая и страшная в своей очевидности: он только что трахал одну женщину, а кончил от мыслей о другой. Ни хрена он её не забыл. Ни на секунду. Ни на миг.

— Чёртова пигалица, — прошептал он, а голос его отразился от кафеля глухим эхом.

В груди клокотала злость, перемешанная с тоской, такой острой, что, казалось, её можно было резать ножом. В паху была пустота, хотя тело только что получило разрядку. В голове — только её глаза. Серьёзные, смелые, с той самой искоркой, которая зацепила его с первого взгляда.

Он выключил воду, вышел, насухо вытерся, не глядя на девушку, которая всё ещё лежала на кровати, не решаясь уйти.

— Свободна, — бросил он, не оборачиваясь.

Она оделась быстро, молча, и через минуту входная дверь щёлкнула, закрываясь.

Ильяс остался один. Стоял посреди гостиной своего дома, смотрел в окно на ночной город и знал, что завтра сделает снова ту же ошибку. Поедет к университету. Будет ждать. Будет смотреть. Потому что не может иначе. Потому что она под кожей. Под рёбрами. В крови.

Потому что достала.

Потому что полюбил.

Но себе в этом он никогда не признается.

Ни за что.

Ночь прошла без сна. Ильяс ворочался до часу, сбивая простыни в комки, потом встал, налил виски до половины стакана и устроился в кресле у окна. Город под ним мерцал огнями, жил своей ночной жизнью, а он сидел в темноте и ненавидел себя так, как не ненавидел никогда. При одной мысли о том, что она сейчас с этим щенком, грудь стягивало так, что было невозможно дышать.

Проститутка уехала почти сразу после душа. Он сунул ей денег вдвое больше обычного, не от щедрости, а чтобы не видеть эти чужие каштановые волосы, чтобы быстрее забыть этот фальшивый образ.

А он остался. С тем же стояком, который не проходил от мыслей о ней, той, что сейчас была далеко. С той же болью под рёбрами, которая свернулась там змеёй и жалила без остановки. С той же Анной в голове, которая заполнила всё пространство, не оставив места ни для чего другого.

— Да что ж ты за наказание такое, — хрипло прошептал он в пустоту.

За окном медленно светлело. Пять утра сменилось шестью, шесть — семью. Он не заметил, как пролетело время. Просто сидел и смотрел, как ночь уступает место рассвету, как зажигаются первые лучи солнца на стеклах высоток.

В семь тридцать он уже стоял под душем. В восемь брился, хотя обычно отпускал щетину на пару дней, не заморачиваясь. В восемь пятнадцать он выбирал рубашку. Три раза менял решение, как девчонка перед свиданием. В итоге надел тёмно-синюю. Ту, что под цвет её леггинсов, в которых она была на чертовой йоге. Ловя себя на этом, он хотел разорвать рубашку в клочья. Но не разодрал.

— Ты больной, Юсупов, — сказал он своему отражению в зеркале. Холодному, насмешливому, идеальному. — У неё вчера был какой-то хрен в вязаной шапке. Она ушла с ним, даже не обернулась. А ты рубашку подбираешь в цвет её задницы.

Отражение молчало. Только смотрело с лёгкой усмешкой, будто спрашивало: «Ну и что дальше?»

Дальше он поехал. Конечно, поехал.

В девять утра чёрный «Мерседес» снова припарковался напротив университета. Ильяс заглушил двигатель, откинулся на сиденье и сжал руль так, что кожаный руль жалобно скрипнул.

Он обещал себе не приезжать. Но он приехал.

Он обещал себе забыть. Но он не мог.

Оставалось только ждать.

Анна проснулась с дикой головной болью и ощущением, что во рту переночевала рота солдат, причём в обуви.

— Мамочки, — простонала она, накрывая голову подушкой и пытаясь спрятаться от безжалостного солнечного света, пробивавшегося сквозь щели в шторах.

Катя рядом заворочалась, что-то промычала нечленораздельное и снова захрапела. Вчера они еле доползли до квартиры. Точнее, Катя доползла, а Анну почти дотащила. Упали на кровать прямо в одежде и отрубились. Анна до сих пор была в джинсах и футболке, которые пропахли баром, текилой и чужим табачным дымом.

Она села на кровати, держась за голову обеими руками, и попыталась восстановить хронологию вчерашнего вечера. Текила. Лайм. Соль. Катя с тостом «забей». Её собственное обещание уехать в другой город. Потом — провал. Чёрная дыра. Но сквозь эту дыру пробивалось одно — его лицо. Ильяса. С его безумными глазами и словами, которые жгли до сих пор.

— Всё правильно сделала, — прошептала она, но голос предательски дрогнул и сорвался.

Она встала, пошатываясь, доковыляла до душа, встала под горячую воду и стояла так минут двадцать, пока пар не заполнил всю кабинку, пока кожа не покраснела, пока вода не смыла хоть часть этой липкой гадости с тела и души. Вода стекала по лицу, смешиваясь со слезами, которые она запретила себе замечать. Она не плачет. Это просто... вода. Да, просто вода. Которая течёт из глаз. Потому что душ. Потому что шампунь попал. По любой причине, только не потому, что больно.

Из душа она вышла красная, распаренная, с мокрыми волосами, прилипшими к лицу и шее. Посмотрела на себя в запотевшее зеркало, провела рукой, стирая влагу. На неё смотрела незнакомка. Красные глаза, опухшие веки, синяки под глазами. Ночь алкоголя и слёз не прошла бесследно.

— Красавица, — криво усмехнулась она своему отражению. — Такую Юсупов захотел бы в свои куклы? С ума сойти!

Отражение промолчало. Только смотрело с укором.

Она натянула чистые джинсы, свободный свитер, собрала мокрые волосы в небрежный пучок на затылке. Надо идти в университет. Консультация по диплому. Жизнь продолжается, даже когда хочется лечь и умереть.

— Кать, вставай, — толкнула она подругу, всё ещё лежащую лицом в подушку. — На пары опоздаем.

— Убей меня сразу, — взмолилась Катя, не поворачиваясь. — Или вызови скорую. Скажи, что я отравилась вчера несвежей текилой.

— Сама вчера эту текилу выбирала.

— Значит, ослепла временно. Или сошла с ума. Да, точно. Я сошла с ума и не отвечаю за свои действия.

Анна вздохнула и вышла из квартиры. В голове стучали молотки, в груди ныло так, будто там поселилась больная совесть, но она заставила себя улыбнуться. Она справится. Она сильная. Она...

Она вышла из многоэтажного дома, с трудом добралась до университета на автобусе и замерла, будто наткнулась на невидимую стену. Перед ней стоял чёрный «Мерседес». На том же самом месте, что и вчера. Ильяс в тёмно-синей рубашке, с тёмными кругами под глазами и с таким выражением лица, будто его пытали всю ночь, не переставая. Он смотрел прямо на неё сквозь лобовое стекло.

Сердце Анны пропустило удар. Потом ещё один. А потом понеслось вскачь так, что зашумело в ушах, заглушая утренний город.

— Нет, — прошептала она одними губами. — Только не это. Только не сейчас.

Она развернулась и пошла в другую сторону. В обход, через парк, дворами, куда угодно, лишь бы не проходить мимо него, не видеть этих глаз, не чувствовать, как подкашиваются колени.

— Молчанова!

Его голос настиг её. Низкий, хриплый, с металлическими нотками, от которых по спине побежали мурашки. Она зажмурилась на секунду, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и пошла быстрее.

Сзади хлопнула дверца машины. Тяжёлые шаги отдавались не только в голове, но и в сердце. Он догонял. Ближе. Ещё ближе. Совсем рядом.

— Стоять! — рявкнул Ильяс так, что прохожие обернулись, а женщина с коляской испуганно прижала ребёнка к себе.

Его рука сжала её локоть, резко разворачивая к себе. Анна вскинула голову, готовая защищаться, кусаться, царапаться, орать всё, что накипело, и задохнулась. Потому что в его глазах была не злость. Не похоть. Не собственничество, которое она ожидала увидеть. Там была такая дикая, неприкрытая, обнажённая боль, что у неё подкосились ноги.

— Ты... — выдохнул он, глядя на неё в упор, не отпуская локоть. — Ты что со мной делаешь?

– Я... ничего, – проблеяла Анна.

– А чего ты такая красивая? Ты чем всю ночь занималась? – нахмурившись спросил Ильяс.

– Я... с подругой... мы... в баре... – отрывками памяти отвечала Анна от неожиданности допроса, напоминающего родительский. – А что вам собственно нужно от меня?

Смелость к ней пришла неожиданно, как лавина, стоило только вспомнить о родителях.

— Молчанова, — выдохнул Ильяс, отрываясь взглядом от её губ.

— Что? — она стояла и смотрела в упор.

— Выходи за меня.

От неожиданности и невозможности происходящего Анна распахнула глаза.

— Что?

— Ты повторяешься. Я сказал, выходи за меня. Замуж. Прямо сейчас. Ну или после защиты. Или через год. Как скажешь. Но я решил. Ты моя. Навсегда, – твердо заявил Ильяс, проклиная свою зависимость от этой упрямой гордой девчонки.

Анна смотрела на него и не верила своим ушам. Выйти за него? Замуж? После того, как он предложил ей деньги? После того, как она видела, как он смотрел на неё, будто на вещь, которую можно купить? А профессия? Мечты? Карьера журналиста? В смысле, замуж?

— Ты... — начала она, и голос её дрогнул. — Ты серьёзно?

— Абсолютно, — кивнул Ильяс, и в его глазах не было ни тени насмешки. Только боль. Только отчаяние. Только что-то такое, от чего у Анны сжималось сердце.

Она заставила себя вспомнить его слова: «Я готов платить». Деньги. Оплата. Сделка. Она для него просто очередная женщина, которую можно купить за красивый ужин и дорогую машину.

— Ты предлагал мне деньги, — сказала она тихо. — А сегодня замуж? Ты сам-то слышишь себя?

— Я ошибся, — перебил он. — Я дурак. Я не умею это делать. Отношения. Ухаживания. У меня женщин было... много. Но они сами вешались. На машину, на деньги, на статус. А ты... ты первая, кто послал меня. Ты понимаешь?

— Понимаю, — кивнула Анна. — Ты привык покупать. А я не продаюсь.

— Я знаю! — почти выкрикнул он. — Поэтому я здесь! Поэтому я ночь не спал, грушу бил, проститутку вызывал, и всё равно думал о тебе!

Анна вздрогнула. Проститутку? Он вызывал проститутку? Внутри всё перевернулось. От отвращения, от боли, от странной, непонятной ревности.

— Ты... — она отступила на шаг, высвобождая локоть из его руки. — Ты вызвал проститутку?

— Дурак, — глухо сказал Ильяс. — Думал, если пересплю с другой, то отпустит. А стало только хуже.

Анна отшатнулась, будто он ударил её.

— Не подходи ко мне, — прошептала она. — Ты... ты больной.

— Больной, — согласился он. — Тобой больной. И лечиться не хочу. Только ты мне нужна. Никто другой. Ты.

Она смотрела на него, красивого, невозможного, с безумными глазами и трясущимися руками... И чувствовала, как внутри разрывается что-то важное.

Она полюбила его. Любила так сильно, что это пугало. Но принять такое? Принять, что он пытался забыть её в постели с другой? Принять, что для него всё, даже чувства, измеряется деньгами?

— Нет, — сказала она твёрдо.

Ильяс замер.

— Что?

— Нет, — повторила Анна. — Я не выйду за тебя. Ни сейчас. Ни после защиты. Ни через год. Никогда.

– Чтооо? – прогремел голос Ильяса.

— Ты слышал, — перебила она. — Ты сказал «я готов платить». Ты вызвал проститутку, потому что так решил. Ты стоял здесь и рассказывал мне, как трахал другую. Ты понимаешь, как это дико звучит?

— Я сказал правду, — глухо ответил Ильяс. — Не люблю врать.

— Лучше бы соврал, — выдохнула Анна. — Лучше бы я не знала, что ты... что для тебя это нормально. Что можно одну трахать, а думать о другой. Что можно купить женщину на час, а потом предлагать замуж.

— Ты не так поняла...

— Всё я так поняла, — отрезала она. — Ты не умеешь любить, Юсупов. Ты умеешь только покупать. И трахать. Но это не любовь. Это собственничество. Это болезнь.

Он молчал. Смотрел на неё так, будто она вынимала из него душу по кусочкам.

— Я не хочу быть твоей игрушкой, — продолжила Анна, а голос её дрожал, но она не останавливалась. — Не хочу, чтобы меня покупали. Не хочу ждать, пока ты поймёшь, что люди — не вещи. И не хочу быть заменой проститутке.

— Ты не замена, — выдохнул он. — Ты нужна мне.

— Поздно, — покачала головой Анна. — Ты всё испортил. Своими деньгами. Своей проституткой. Своей уверенностью, что меня можно купить.

Она развернулась и пошла. К университету. К своей нормальной, обычной жизни, в которой не было места этому безумию.

— Анна! — крикнул он вслед.

Она не обернулась. Ильяс стоял и смотрел, как она уходит. Снова. Второй раз на него смотрела ее спина. И он понимал, что теряет её навсегда.

Хотел догнать. Схватить. Умолять. Но ноги не слушались. Потому что впервые в жизни он понял: это не работает. Его деньги, его статус, его власть, здесь бессильны. Она уходила, а он оставался. С разбитым сердцем. С проклятой привязанностью. С пониманием, что сам всё разрушил.

— Чёртова пигалица, — прошептал он в пустоту.

Но в этом шепоте уже не было злости. Только боль. Бесконечная, как этот летний день. Безнадежная, как его неутолимое желание владеть этой женщиной, но не признавать, что любишь ее, что весь подчинен ей. Что твоя счастливая жизнь теперь зависит от этой пигалицы. Что она нужна тебе как воздух. И эта боль врезалась в память, с каждым ее удаляющимся шагом. Снова.

ГЛАВА 9

Собственный пьедестал

Анна влетела в аудиторию за пять минут до начала, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с бешено колотящимся сердцем.

— Молчанова, вы чего такая дерганая? — удивился научный руководитель, пожилой профессор с вечной чашкой чая в руках. — Переволновались перед защитой?

— Да, — выдохнула Анна, падая на стул. — Именно. Переволновалась.

Она не слышала ни слова из того, что говорил профессор следующие полтора часа. Перед глазами стоял только он. Ильяс. С его бессонными глазами и хриплым голосом. С его признанием о проститутке и о том, что хотел ее забыть, но решил предложить выйти замуж.

— Молчанова! — голос профессора ворвался в её мысли. — Я спрашиваю, готовы ли вы к защите завтра?

— А? Да. То есть... — она заставила себя сфокусироваться. — Да, конечно. Всё готово.

— Странная вы сегодня, — покачал головой профессор. — Идите уже. И завтра чтоб собрались. Защита, а вы в облаках летаете.

Анна вылетела из аудитории, едва дождавшись окончания. В коридоре её перехватила Катя.

— Ну как? — зашептала она. — Очухалась после вчерашнего? Я сдохнуть хотела сегодня утром, но ты уже ушла. Ань, ты чего такая? Случилось что?

— Катя... — Анна схватила подругу за руку. — Он приходил.

— Кто?

— Юсупов. Он приехал. С утра стоял у университета. И он... он такое сказал...

И Анна пересказала всё. Про грушу, про проститутку, про признание. Катя слушала с открытым ртом, и с каждым словом её глаза становились всё круглее.

— Подожди, — перебила она. — Он тебе признался, что спал с проституткой, чтобы тебя забыть?

— Да!

— И предложил выйти за него замуж?

— Да!

Катя замерла на секунду, а потом взвизгнула так, что с соседней кафедры выглянул испуганный лаборант.

— Аня! — заорала Катя. — Ты что, не понимаешь? Он больной! Мужик бизнесмен, у которого баб табуны, бьёт грушу до крови, спит с проституткой и всё равно хочет тебя! Это же диагноз! Это же на всю жизнь!

— Тише ты! — зашикала Анна, но внутри всё пело.

— Чего ты стоишь? Беги от него! — Катя с округленными глазами стояла абсолютно испуганной ланью. — Беги, дура! Пока не поймал, этот извращенец!

На следующее утро Анна проснулась за два часа до будильника. Она лежала в темноте, смотрела в потолок и пыталась унять бешеное сердцебиение. Сегодня день, который определит всё. Сегодня защита диплома.