Этикет для убийц и влюбленных

Голос официантки делает резкий скачок на октаву:

– Вы рехнулись, что ли? Не могу же я вам все пироги отложить!

Я оборачиваюсь, отвлекаясь от криминальной драмы на местечковую. Девушка опирается о витрину с пирогами.

– Да я понимаю, что вы хотите… но, сэр, пирогов всем хочется! Я не могу отложить их все, только потому что… Помню, что вы в прошлый раз так не делали. Да, знаю, вы на лодке.

Я ухмыляюсь. Очередная пакость, на которую горазды курортники. Словно матерые викинги, они совершают набеги на город, сгребают выпечку и закуски из омаров и уплывают восвояси. Интересно, имеет ли когорта пожирателей пирогов какое-нибудь отношение к нынешнему скандалу? Эта публика обычно вращается в своем кругу, а мы – в своем.

Пока я допиваю кофе, эти самые два круга сшибаются на улице. Усач наскакивает на заместителя шерифа.

– Тут можно крупными буквами написать: «Неправомерный арест!» – кипятится он, когда я выскальзываю из кафе. – Я был пьян, когда меня допрашивали! А вы этим воспользовались!

С видом оскорбленного достоинства взмахнув еще раз своим пакетом перед Эбботтом, Усач удаляется.

Я украдкой иду за скорбящим женихом Гертруды вдоль освещенных солнцем витрин на Уотер-стрит. Он сталкивается с ловцом моллюсков в резиновых сапогах и с пластиковым ведерком в руках, а потом спотыкается, коротко вскрикнув. В жизни ни за кем раньше не шпионила, но надеюсь, что все делаю правильно – не выпускаю из вида, но и не пялюсь в упор. Возникает странное предчувствие, словно дежавю наоборот, что эта слежка – первая из многих грядущих.

Сыщик я, конечно, прирожденный: врезаюсь точно в полицейского.

– Извини, Люк. Некоторые вещи никогда не меняются, – бормочу я, отцепляясь от рослого молодого копа.

И тут все сплетни, поиском которых я так поглощена, вдруг оборачиваются чем-то преходящим. Ибо кому важны стычки между местными и приезжими или бедными и богатыми, когда по сравнению с Люком мы все тут туристы.

Племя пассамакводди издревле жило по берегам залива. Первые Люди Рассвета поселились здесь буквально на заре времен. Смена сезонов, моды, сфер промышленности, пережитая этим архипелагом с той поры, как в 1604 году сюда высадились французы со своими багетами, – всего лишь мгновения в жизни острова.

Лицо Люка словно высечено из камня, он плоть от плоти гранитных берегов, отшлифованных ледниками в ту пору, когда много веков назад здесь появились его предки. Говорят, в тихом омуте черти водятся, – это про него. Темно-карие глаза смотрят с участием. Что в них таится? Что держит здесь Люка? Какие узы связывают его с этим местом?

– Думаю, извиняться надо тротуару, а не тебе, – бормочет он, указывая на потрескавшийся асфальт у нас под ногами.

Люк из тех учеников, кто изо дня в день ездил в школу на автобусе из резервации Плезант-Пойнт. Он всегда хорошо относился ко мне – возможно, потому, что оба мы в чем-то были изгоями. Я слыла белой вороной, а Люк принадлежал к совершенно другому миру.

– Смертельная ловушка! Тротуар жаждет нашей крови, – соглашаюсь я, и молодой полицейский бросает на меня пристальный взгляд. Да уж. Пожалуй, не стоило шутить про смертельные ловушки с тем, кто только что приводил в порядок место убийства.

– Думаю, мы все сегодня немного выбиты из колеи, – говорит Люк, взяв себя в руки. – Билли, не хочу показаться любопытным, но я видел тебя там вчера вечером, после того как…

– После того, как задержали этого усатого горлопана? – Я бросаю взгляд на дорогу. Усач уходит!

Люк одергивает мятую рубашку и приглаживает черные волосы. Должно быть, он всю ночь провел на ногах.

– Да, усы у Тедди знатные.

– Тедди? – Я оборачиваюсь в изумлении. Жениха Гертруды зовут Тедди?

– Тедди Брикстон, остановился на лето в Бакс-Харбор, – объясняет Люк. – Мы взяли его, потому что…

– Его усы – это преступление против человечности? – перебиваю я, и Люк смущенно кашляет.

Кто меня за язык тянул? Определенно, сегодня чувство юмора не моя сильная сторона.

Люк машинально сжимает и разжимает кулак, и мой взгляд невольно притягивается к мозолям на его ладони.

– Тедди состоял в отношениях с погибшей. Есть свидетели их ссоры перед тем, как… Словом, наклюкался он изрядно, и мы запихнули его в вытрезвитель, чтобы очухался и подумал, что натворил.

– А что он натворил? – Я потихоньку шагаю в том направлении, в котором скрылся Тедди.

– В таких преступлениях часто виновником оказывается партнер, – понизив голос, говорит Люк и пристраивается рядом со мной.

Да ладно. Я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

– Но если он главный подозреваемый, то почему вы его отпустили?

– Помощник шерифа опрокинул стул, а Тедди раскричался, что подаст иск против произвола, ну и… – Люк останавливается, спохватившись, что сболтнул лишнее. – Билли, будь поосторожнее с этой семейкой. И поостынь с расспросами. Это наша работа.

Он похлопывает меня по плечу, спрашивает, куда я иду, и провожает в парк возле гавани.

– Береги себя, – говорит он напоследок, бросив на меня обеспокоенный взгляд.

Я усаживаюсь на скамейку и вытаскиваю из сумки «Нортенгерское аббатство». Но едва Люк скрывается из виду, впиваюсь взглядом в бар на другой стороне дороги.

Четвертая остановка – «Пересохший кит», единственный бар в Истпорте. Я потеряла Тедди из поля зрения, но будь у меня похмелье, усы и мертвая подружка, я бы отправилась в бар. И «Пересохший кит» – подходящий вариант, других все равно нет.

Я разглядываю поток подвыпивших рыбаков, идущих через вращающиеся двери, потом, прищурившись, поднимаю глаза на бегущие по небу облака. Они тоже выглядят так, словно вчера перебрали шампанского. На скамейке в глубине парка я замечаю человека в пиджаке цвета хаки и мягкой фетровой шляпе. Вот он похож на настоящего детектива. Потом снова оборачиваюсь в сторону бара и едва сдерживаю вскрик.

Из дверей вываливается Усач, прислоняется к беленой стене под вывеской, вытирает глаза тыльной стороной ладони и подносит к губам бутылку пива. И бархатный пиджак, и бумажный пакет куда-то подевались, а развязанный галстук-бабочка висит замызганной веревкой.

Я набираюсь смелости и перехожу через дорогу.

– У вас все в порядке? – спрашиваю я.

– Ты, бесстыжая! – рычит Тедди. Его затуманенный взгляд устремлен куда-то мне за спину.

Я в шоке от его лексикона, но держу себя в руках. Пусть разговорится.

– Это вы отправили мне письмо? – спрашиваю я. Смутное чувство подсказывает мне, что письмо и убийство Гертруды связаны между собой. И если я разгадаю одно, то раскроется и другое.

– Вечно ты плутуешь со своими письмами. Козни у меня за спиной строишь. – Усач явно принимает меня за кого-то другого.

Я морщу нос, когда он придвигается ко мне. От него несет виски, потом и чем-то еще. Страхом? Тоской? Унижением? Горячее дыхание липнет к моей шее, а влажные пальцы ползут вниз по спине. Меня передергивает, и я сбрасываю его руку.

– Я сделаю тебе так же больно, как ты мне! Хочу, чтобы ты о пощаде молила! – икая, выдавливает он, а потом швыряет бутылку на асфальт.

Осколки летят во все стороны, и я вскрикиваю.

– Медвежонок Тедди, хватит пугать милую девушку! – раздается у меня за спиной веселый голос.

Я отступаю на шаг, стараясь не наступить на битое стекло. К нам подходит молодой человек в капитанской фуражке, у него рыжие волосы и щетина, он среднего телосложения и носит рубашку в синюю полоску. Рядом топчется его товарищ, прижимая к груди штук пять коробок с пирогами.

– Снимаю шляпу, сэр! – Молодой человек хлопает Тедди по плечу и подносит руку к фуражке. – Эта сука сдохла, ты попал под арест, а потом нагрузился в «Пересохшем ките». Для меня честь быть твоим другом!

– Скип, – безжизненно произносит Усач. – Я этого не делал.

Я отступаю в сторонку и заворачиваю за угол. Так это и есть пресловутый Скип, из-за которого сцепились Тедди с Гертрудой! Я никогда не видела его раньше, но хорошо знаю, кто он. Это все знают. Роскошная летняя резиденция Скипа Эшкрофта на Кампобелло – настоящий рассадник сенаторов штатов и руководителей компаний с Уолл-стрит. Его можно было бы сравнить с особой королевских кровей, существуй в Америке монархия (хотя на самом деле его дом находится по другую сторону канадской границы).

– Пошли, дружище, отведу тебя домой. У нас и пироги есть, чтобы это отпраздновать. – Скип кивает на молодого человека, изнывающего под горой коробок из «Прилива и снастей».

– Отпраздновать? – У Тедди дергаются усы.

– Не каждый же день кого-то убивают. Надо это отметить. – Скип заходится смехом и нахлобучивает фуражку Тедди на голову.

– Сядем на паром? – Усач растерянно озирается по сторонам.

– Не оскорбляй меня. Я на яхте, – бросает Скип, направляясь к причалу. Помощник, стиснув зубы, кидается за ним со своими пирогами.

То ли адреналин так действует, то ли неловкость или же легкое похмелье, но всю дорогу до дома я не могу отделаться от странного чувства, что за мной следят. По коже бегают мурашки, но я твержу себе, что это просто нервы. Не выспалась прошлой ночью, вот и шарахаюсь от каждой тени. Никто за мной не следит. Обычное переутомление.

А раз я знаю, что все это – игра воображения, то и не оборачиваюсь.

На радиобудильнике играет «Гарлемский шаффл»[7]. Я сонно моргаю. Десять вечера. Я полулежу, привалившись к изголовью кровати. Голова кружится так, будто вот-вот отвалится. Я с трудом дотягиваюсь до кнопки и отключаю мелодию. Я измотана, но отдохнуть не получается. Как там сказал Виктор? «Не знаю, кто вызывал». А если это можно как-нибудь выяснить?

Я тянусь к розовому телефону и набираю единицу. Глаза у меня как щелочки и открываться не хотят, но я продолжаю собирать сплетни и следую к пятой остановке: телефонистка.

– Белл Атлантик, Восточный Мэн, – отвечает надтреснутый голос на другом конце провода. – С кем вас соединить?

– Вы работали на коммутаторе прошлой ночью?[8] – зевая, спрашиваю я.

– Прошу прощения? – Она сбита с толку. Люди названивают ей целый день, но никто не обращается непосредственно к женщине у коммутатора, всех надо просто куда-то перенаправить.

– Вы дежурили прошлой ночью? – Вряд ли в Восточном Мэне очень много телефонных операторов. Готова спорить, каждый работает в одну и ту же смену.

– Я?.. А что?.. Нет…

– Тогда до свидания, – говорю я и вешаю трубку. Зеваю и звоню еще раз.

– Белл Атлантик, Восточный Мэн, – произносит пожилая женщина. Голос изможденный, слабый, под стать моему ветхому телефонному шнуру. – С кем вас соединить?

– Вы дежурили на коммутаторе Восточного Мэна прошлой ночью? – спрашиваю я.

– Катись к черту! – Трубку бросают с сердитым пыхтением.

Я ухмыляюсь и набираю единицу в третий раз.

– Здравствуйте, это вы были на коммутаторе в прошлую ночную смену?

– Да, – настороженно отвечает телефонистка.

– Возможно, мой вопрос покажется странным… Вы не принимали каких-нибудь необычных звонков?

Телефонистка колеблется, и мои глаза наконец открываются.

– А в чем дело? – отзывается она после паузы. У нее типичный для Мэна говор и легкая хрипотца, будто она немного простыла. В напряженном голосе звучит любопытство.

– Примерно в это же время прошлой ночью… не звонил ли кто-нибудь в полицейский участок? – Голос у меня чуть звенит в конце каждой фразы, выдавая нервозность. – Ничего необычного не помните?

– Может быть. А почему вы спрашиваете?

Почему я спрашиваю? Прищурившись, я смотрю на телефон. Просто потому что мне нечего делать, кроме как совать нос в чужие дела? Потому что Гертруда заслуживает справедливости, а я сомневаюсь, что заместитель шерифа Гордон Эбботт способен этого добиться? Потому что жизнь коротка и мы должны сделать ее как можно более интересной?

– Я не могу вдаваться в подробности, но прошлой ночью кое-что случилось… с очаровательной молодой женщиной. И я хотела бы помочь. Я подумала, вдруг вы располагаете какой-нибудь полезной информацией. Но если нет, то приношу извинения за беспокойство.

Объяснение, конечно, корявое, но, надеюсь, сойдет.

В трубке тишина. У телефонистки на одной чаше весов – профессиональная осторожность, на другой – природная страсть к сплетням.

– Хорошо, но никому ни слова, что это я вам рассказала.

Повезло, сплетни победили.

– На моих устах печать молчания, – заверяю я.

– Прошлой ночью, примерно в четверть одиннадцатого, я приняла звонок. Говорили очень быстро, в сильном волнении. Просили…

– Мужчина или женщина?

– Женщина. Акцент у нее был странный, – отвечает телефонистка после минутного раздумья. Переводит дыхание и откашливается. – Может, европейский.

Экономка? Мать?

– Так что со звонком?

– Сначала она сказала, что это очень срочно, и попросила соединить с больницей. А потом передумала и вызвала полицию. Там еще слышался сильный шум. В какой-то момент она извинилась и попросила меня подождать, и это было очень непривычно, ведь передо мной никогда не извиняются. – Телефонистка фыркает и понижает голос: – А потом женщина произнесла: «Умерла. Умерла наконец».

– «Наконец»! – Я зажимаю рот рукой – не хватало разбудить бабушку с дедушкой!

Смех у оператора такой же хрипловатый, как и голос.

– Да, меня выбор слова тоже удивил. Обычно, когда случается что-то чрезвычайное, сразу звонят в полицию. Но в тот раз все получилось иначе. Я все время вспоминаю ее голос. Он здорово меня напугал.

– А дальше? – подбадриваю я, надеясь узнать новые детали.

– Дальше я услышала на заднем плане какого-то парня. Он сказал: «Подожди, пожалуйста». Голос у него был какой-то высокомерный. Она повесила трубку, и я так ее ни с кем и не соединила. – Телефонистка снова кашляет. – Так что случилось? Кто-то действительно умер? А то я уже решила, что это розыгрыш.

– Прошлой ночью убили человека.

На коммутаторе ахают.

– А вы частный детектив и расследуете убийство?

Я едва сдерживаю смех.

– Точно.

Глава 4

Услуги горничной

Горничная подает госпоже утреннюю чашку чая, помогает ей одеваться, содержит в порядке ее гардероб, следит за ее косметическими принадлежностями. Она выполняет работу по дому, подметает, прибирает, протирает фарфор, расставляет цветы. Чистит серебро и лампы, следит за бельем. Наводит порядок в кладовой, а кроме того, утром и в дневное время встречает гостей.

У всех на устах – Элизабет Тейлор. Люди только и говорят что о ее цветочной короне и желтом свадебном платье с высокой талией. Я заскакиваю в «Приморский салон», чтобы освежить стрижку и послушать разговоры, но никто и не заикается ни о пунше «Умеренность», ни о залитых кровью шелках. Под гудение фена парикмахеры шушукаются о первой кинодиве Голливуда, даже не подозревая о сенсации у них под боком.

Чья-то рука заткнула рты местным блюстителям закона, и я могу лишь гадать, кому она принадлежит. Проходят дни, таинственность сгущается. Полиция не хочет или не может раскрывать подробности скандала? Я ничего не говорила никому, кроме Дебби, – не та это история, чтобы о ней распространяться. Пока.

Элизабет Тейлор отправляется в свадебное путешествие – сначала в Бостон, потом в Пуэрто-Вальярта. Я представляю, как она потягивает «маргариту», а среди орхидей и папоротников, окружающих ее балкон, мелькают желтокрылые попугаи и голубые бабочки-морфо. Мне тоже нравится наблюдать за природой: любоваться мигрирующими горбатыми китами в заливе или монархами (которые официально получили штамп о прописке в той же Мексике), порхающими в бледных лучах июньского солнца. Проходя по улицам, я высматриваю тех больших черно-белых бабочек, которые так часто кружатся возле богатых домов. Прислуга всегда в курсе, где водится грязь, под чей ковер заметен сор. Мне отчаянно нужно поговорить с горничными Вебстеров, чтобы узнать, кто звонил от них в ту ночь.

В ателье врывается мать Марши с рулоном клетчатой ткани: ей нужны четыре занавески. Я прикрепляю шторную ленту к плотному хлопку, подгибаю края, закрепляю их булавками. Прошиваю эти страшные клетчатые отрезы, а сама краем глаза посматриваю в окно. Охота на бабочек открыта.

Под визг моей швейной машинки одна как раз пролетает мимо.

Миссис Придмор ушла на обед, и некому остановить меня, когда я выпутываюсь из образчика дурновкусия миссис Кримп и кидаюсь в складское помещение. Схватив бейсболку и блейзер, наскоро проверяю, не торчат ли откуда-нибудь бирки. Потом запираю дверь и бросаюсь в погоню. Девушка успевает уйти уже за полквартала, когда я наконец настигаю ее. Лоб под краденой кепкой блестит от пота. Я поспешно вытаскиваю из сумки первый попавшийся листок бумаги (это список покупок для бабушки) и роняю его на тротуар.

– Извините, мисс?

Девушка в форменном платье горничной оборачивается. Тяжелые хозяйственные сумки оттягивают ей плечи, но это не портит ее стройную фигуру. Выглядит она поразительно: высокие скулы и четко очерченный подбородок контрастируют с разрезом глаз, напоминающим лепестки розы. На облаке черных как вороново крыло волос – легкая белая наколка. Наши взгляды встречаются, и у меня отвисает челюсть. Это та самая горничная, эффектный вопль которой завершил вечеринку у Вебстеров!

– Это вы мне? – Ее акцент так же трудно определить, как и тип лица.

– Не вы уронили? – Я подбираю листок с земли.

– О господи, может, и я. – Она заглядывает в правую сумку, из которой торчит бумага для выпечки. – Вы не могли бы положить его сюда?

– Конечно. – Я запихиваю ей в сумку список бабушкиной косметики и выпрямляюсь. – Извините, если мой вопрос неуместен, но вы, случайно, работаете не в Вебстер-коттедже?

Она ничего не говорит, но мне ответ и не требуется. Главное, не дать ей уйти.

– Я пишу для раздела «Стиль жизни» в местной газете и хотела бы задать вам несколько вопросов. – На моем лице выражение сдержанного любопытства.

– В газете? – повторяет изумленная горничная.

– Да! И мне позарез нужны советы по уборке! – Я вежливо смеюсь. – Ни ваше имя, ни имя вашего нанимателя разглашено не будет.

Конечно, никакого раздела «Стиль жизни» в «Кводди каррент» нет и в помине, а если бы и был, сомневаюсь, что Вебстеры разрешили бы своей прислуге с ним связываться. Но ничего другого мне в голову не пришло.

Некоторое время горничная разглядывает меня, а потом дерзко вскидывает бровь.

– Почему бы и нет? – бросает она с вызовом. – Я всегда хотела быть знаменитой. Вы можете назвать меня Горничной-Голландкой? Все сплошь судачат о горничных – англичанках и француженках, а ведь голландские девушки ничуть не хуже.

Я веду Голландку к столику для пикников, от которого открывается вид на гавань, и приглашаю ее присесть. День выдался погожий. На ярко-голубом небе ни облачка, на волнах играет легкая рябь. Девушка сгружает увесистые сумки, а я вытаскиваю из своей сумки небольшой ежедневник в кожаном переплете и визитную карточку.

– Диана Бин, – представляюсь я с тонкой улыбкой и протягиваю карточку. – А вы…

– Лиске. – Фамилию девушка не называет.

– Очень приятно познакомиться! Ну что, Лиске, повозимся в грязи, да? Мне любопытно, как проходит обычный день в Вебстер-коттедже. Какие секреты помогают вам поддерживать дом в чистоте? Уверена, в уборке вы любой из нас фору дадите.

Горничная взахлеб перечисляет свои обязанности по дому, и кое-что из этого похоже в лучшем случае на нездоровые амбиции, а в худшем – на откровенное рабство. Она и шьет, и немного готовит, помимо того, что ей приходится выполнять любую прихоть миссис Вебстер. Я ободряюще киваю, рисуя каракули в блокноте. Минут пять уходит на советы по вытиранию пыли, штопке и выбиванию ковров, и наконец мне удается вставить слово:

– Нам всем очень любопытно, как живут люди другого круга. Можете поделиться чем-нибудь удивительным, что вы замечали в этом выдающемся семействе?

Ее горделивая улыбка меркнет.

– Этого я не могу сказать.

– Никоим образом не собираюсь создавать вам проблемы, но мне бы хотелось лучше представлять жизнь в Вебстер-коттедже. Наши читатели так заинтригованы их…

– На прошлых выходных кое-что случилось, – неожиданно говорит Лиске и тут же зажимает рот рукой.

– Хорошее или плохое? – Я изображаю беспристрастность, смешанную с участием.

– И то и другое. – Лиске склоняет голову набок, подбирая слова. – Была одна женщина… любимица семьи. Она из Коннектикута, вечно наведывалась в дом в Род-Айленде. Жуткая неряха, со мной всегда держалась очень грубо. Никакого уважения ни к порядку, ни к личным границам! Не знаю, она это делала назло или от природы такая грязнуля, но после нее на меня всегда сваливалось вдвое больше работы.

– Непросто, наверное, управляться в таком знаменитом доме, среди выдающихся людей.

– И не говорите! – со смешком отзывается девушка. – Она была ничуть не лучше его.

– Кого?

Лиске открывает было рот, но в конце концов передумывает. Розовые ноготки барабанят по поверхности стола, она покусывает губы.

– Вообще, я чувствую себя виноватой, – говорит она, понизив голос, и теребит оборку на фартуке. – Потому что я ее прокляла.

У меня отваливается челюсть. Не хочет же она сказать, что…

– Я молилась, чтобы с ней случилось что-нибудь плохое, так оно и вышло. – Опустив голову, Лиске начинает отковыривать хлопья потрескавшейся краски на краю стола. – Как думаете, это я виновата?

Я смотрю в ежедневник, чтобы скрыть замешательство. Черной магии я от этого разговора никак не ждала.

– А что произошло? Трудно выразить мнение, не зная…

– Они тискались! – объявляет она.

Брови у меня ползут вверх.

– Тискались… – повторяю я.

Лиске с трудом сдерживает возбужденный смех.

– Да! Эта женщина, которая мне так не нравилась, развлекалась в гостиной. Я там потом прибиралась и нашла одну из ее сережек под примятой диванной подушкой! Все подушки пришлось взбивать. А еще под диваном валялась подвязка – я даже не знала, что такое еще носят! – Ее щеки от вспыхнувшего румянца становятся будто еще смуглее. – Ярко-розовая!

– И куда вы ее дели?

– Выкинула. – В ее голосе чопорность, но щеки предательски горят.

– В этом коттедже впервые случилось что-то плохое?

Лиске невольно тянется к фартуку, но берет себя в руки.

– Это не для газеты, но…

– В статье будет про лимоны, средство для мытья посуды и белый уксус. Но вы меня заинтриговали. Не беспокойтесь, вы в безопасности. – Меня саму поражает искренность, с которой я говорю. – Разговор не уйдет дальше этого стола.

– Ну… У Клода тяжелый характер, – произносит девушка, потирая запястье.

– Клод – это отец? Он дурно обращается с персоналом?

– Нет, это один из сыновей. – Она прикусывает губу. – Он никого из прислуги никогда не трогал. Только своего брата.

– Клод бьет своего брата? – Мне все трудней сохранять профессиональную невозмутимость.

– Он не умеет себя контролировать, – качает головой Лиске. Похоже, Клод – главный источник ее неприятностей.

– Вы обращались в полицию?

(Надо же было такое брякнуть! Язык мой – враг мой.)

– Пыталась, но они были слишком заняты. – На мое счастье, Лиске ничего не заметила.

– Придурки, – бормочу я.

Лиске вскидывает на меня глаза, и я захлопываю ежедневник. Пора заканчивать, пока я не выдала себя окончательно.

– Спасибо, что поговорили со мной, Лиске. Наши читательницы будут счастливы узнать, как выводить…

– Только имени моего не называйте! Просто Горничная-Голландка. – В глазах, похожих на лепестки, читается мольба.

– Я никогда не раскрываю свои источники. Как мило, кстати, что вы из Голландии. Всегда хотелось там побывать.

– Я голландка лишь наполовину, – произносит она загадочным тоном. – У нас многие кто откуда. Был слуга из Малайзии, но он недавно уволился. У Вебстеров интернациональный штат.

Надо полагать.

– Ну а теперь вы местная.

– Только до завтрашнего дня. Нас отправляют в главный дом в Род-Айленде. – Она поднимается, взваливает на себя тяжелые сумки и отправляется своей дорогой.

В «Починке и отделке» я сбрасываю свой маскарадный костюм и сажусь за швейную машинку. Прострачивая клетчатые занавески, я прокручиваю в памяти недавний разговор. Постойте-ка. Странное дело – я ни разу не ляпнула ничего неловкого, не запнулась. Наверное, дело в том, что я выдавала себя за кого-то другого.

Вечером я чищу зубы и вспоминаю признания Лиске. Звонит телефон. Я выплевываю зубную пасту, шлепаю в спальню и беру трубку.

– Алло? – бормочу я, но на другом конце провода тишина.

Когда я полощу горло, звонят снова.

– Не смешно, – упрекаю я телефонный аппарат. Мое дыхание отдает мятой из-за «Листерина».

– Гертруда, – неожиданно произносит незнакомый голос в трубке. – Мой мир пуст без тебя.