Этикет для убийц и влюбленных

Вебстер-коттедж обгоняет в рейтинге радиоспектакли, и этим шоу мы наслаждаемся из года в год. То, затаив дыхание, следим, как пекарь выгружает из фургона слоеные пироги для вечеринки в саду, то, наморщив лбы, озадаченно читаем статьи вроде «Вебстеры говорят „нет“ белым жалюзи» (это местная газета «Кводди каррент» просвещает низшие слои общества). Столько лет подглядывать за этим семейством и вдруг столкнуться с одним из них, как вчера, – это примерно как встретить Джеймса Дина. Увы, как и в случае с Джеймсом Дином, у меня нет никаких шансов.

К тому времени, как я съезжаю с моста, облака расходятся. Солнце пригревает все сильнее, когда я сворачиваю к озеру Бойден. Вдоль берега стоят бревенчатые домики, мы в Мэне называем их «хижины». У родителей был такой во времена моего детства. Родителей больше нет, но я все равно наведываюсь сюда в память о них. И влезаю в чужие владения.

Я проезжаю мимо нескольких занятых домиков и наконец нахожу кое-что подходящее. Весельная лодка рассохлась, дорожка для спуска на воду засыпана прелыми листьями, по всему саду валяются водоросли. Под ногами лопаются ягоды можжевельника, одичавшая морковь щекочет голени, пока я пробираюсь на причал, чтобы позагорать.

Я расстилаю на выцветших досках полосатое полотенце и растягиваюсь на нем. Сквозь еловые лапы над головой пробивается солнце. У японцев для этого есть специальное слово: komorebi. Тишину нарушают лишь постукивания дятла да арии цикад. Я достаю потрепанное издание «Нортенгерского аббатства». Сверяю отдельные слова с этимологическим справочником. В эпоху Регентства существовали особые обозначения для «прыжков» и «самовлюбленного щеголя». Главной героине впору позавидовать: живет себе в мире бесконечных балов, красавцев и капризов. Я откладываю готический роман и берусь за другой повод для зависти.

Моя дражайшая Гертруда.

Прищурившись, разглядываю любовное письмо. Вот бы у меня было такое. Чтобы кто-то хранил в памяти изгибы моего тела. Занимался со мною любовью при лунном свете. Но для этого же надо куда-то выходить, с кем-то встречаться – хлопот не оберешься.

Дорогая, моя жизнь пуста без тебя.

Кто такая Гертруда? Ясно, что прожженная кокетка. Настолько дурит мужчинам головы, что те не могут даже правильно написать адрес на конверте. Я представляю себе ее записную книжечку с перечнем любовников и всяких мелких шалостей, а потом поднимаюсь и ныряю в холодную темную воду.

Пятница – самый долгий день в году, да еще и заказов столько, что работе не видно конца. В довершение всего миссис Придмор устраивает пытку джазом, гоняя одну и ту же пластинку Ната Кинга Коула. Флоренс забегает за своим платьем. Выглядит она прямо как крестная фея из «Золушки»: сияющая улыбка, тщательно уложенные белокурые локоны. И я рядом с ней – словно девочка-замарашка: подол утыкан булавками, на шее болтается сантиметр, волосы всклокочены, как воронье гнездо.

– Заинька, я слышала, ты увлеклась кем-то из Вебстеров! – мурлычет она, отодвинув плиссированную юбку, над которой я работаю, и усаживаясь на край моего стола. – Поосторожнее! Эти мальчики играют в высшей лиге, а ты выбыла с низшего уровня.

– Флоренс, по-моему, с низшего уровня выбывать некуда.

– Тсс! – Она вскидывает бледно-розовый пальчик, и песня «Эти ленивые туманные сумасшедшие дни лета» на проигрывателе становится громче. – Я знаю, о чем говорю.

После чего закидывает на плечо сумку с платьем и покидает ателье, поскрипывая кедами.

Миссис Придмор уходит по делам, а я выключаю проигрыватель. Пусть «Нортенгерское аббатство» станет моим союзником в молчаливом бунте. Входная дверь распахивается, я отрываю взгляд от книги и вижу на пороге Эйвери.

– Попалась! – ухмыляется он.

– Интересуешься коктейльными платьями? – осведомляюсь я.

– Платьями – нет, а коктейлями – другое дело. Как раз хотел пригласить тебя на вечер. – Эйвери проходит по паркетному полу и кладет карточку возле подушечки для булавок. Приглашение написано на перламутрово-белой бумаге с вытисненными омарами и бокалами для шампанского. На обороте водяной знак – фамильный герб Вебстеров.

От всего сердца приглашаем Вас на

ПРАЗДНИК

ЛЕТНЕГО

СОЛНЦЕСТОЯНИЯ

в Вебстер-коттедже

19 июня 1964 года.

Присоединяйтесь к нам на песке у прибоя,

Там, где земля встречается с морем.

– Какая жалость! Меня на вечер уже в другой особняк пригласили.

– Это в какой? – требовательно спрашивает Эйвери. – Давай сюда адрес. Я его сожгу.

– Не надо, пожалуйста! – Я делаю большие глаза. – Поджог – это очень серьезное преступление!

Но он только усмехается.

– До вечера!

Кивает – и выходит за дверь.

Идти или нет? Я подхожу к вешалке и перебираю платья минувшего сезона. Всегда мечтала побывать на вечеринке для избранных! Это была самая любимая из моих фантазий: пышный бальный наряд, крошечные канапе и пылкая встреча с принцем в дамской комнате.

В детстве мама вечерами обучала меня этикету[4], забивая мне голову далекими от реальности представлениями о камербандах и сервировке на двенадцать персон. «Вежливость открывает двери, Билли. А я хочу, чтобы перед тобой был открыт весь мир». Однако до сих пор знание разницы между вилкой для фруктов и вилкой для морепродуктов не отворило передо мной те двери, на которые я надеялась. Мама посоветовала бы купить блестящее голубое платье, которое мне не по карману. И пойти на праздник. И сразить там всех наповал.

Но я не она и никогда ею не стану. И воображать роскошный бал – совсем не то же самое, что на него отправиться. Я создана для того, чтобы вляпываться в неприятности. И вечер мне следует коротать, свернувшись калачиком со словарем Мерриама-Вебстера, а не вести светские беседы на приеме у Эйвери Вебстера. Каким бы впечатляющим ни был список его гостей, вряд ли туда затесались особы королевской крови. Очень надо тащиться на праздник, если там нет ни одного принца, с которым можно пофлиртовать в дамской комнате.

Глава 2

Как устраивать вечеринки в саду

Чем выше степень официальности мероприятия, тем совершеннее оно должно быть организовано, однако неотъемлемые его составляющие – близкие по духу гости; идеально составленное меню; безукоризненно выглаженная скатерть; начищенное до блеска серебро; опытная прислуга; радушный хозяин; тактичная, чуткая, сдержанная хозяйка с превосходными манерами.

Над заливом Пассамакводди сегодня предсказуемо тихо. Не слышно ни куликов, ни сверчков, словно даже они замерли в ожидании, когда же поднимется занавес. Трели кларнета, пение трубы. Предвкушение веселья и звона бокалов. Сердце колотится. Вот-вот начнется шоу.

В сгущающихся сумерках я припарковываю «бьюик» напротив ворот Вебстер-коттеджа. Захлопываю дверцу, в тысячный раз поправляю волосы. Весь вечер застенчивость во мне боролась с любопытством – и проиграла. Так что я купила платье, сделала прическу и стащила дедушкину машину. Пообещала себе, что загляну туда всего на часок. Выпью шампанского, поглазею на дом и улизну прежде, чем сломаю что-нибудь ценное.

Мои скромные каблуки торопливо цокают по асфальту, потом по мощеной дорожке, сбиваются с ритма возле куста, выстриженного в форме собаки, и наконец застывают, когда впереди возникает особняк из красного кирпича. Вебстер-коттедж выстроен в стиле георгианского возрождения – черепичная крыша, золотые листья на фронтоне. Если верить местным сплетням, то в элегантном особняке четырнадцать спален, зимний сад, отдельные библиотеки для книг и для карт и люстра из кристаллов Сваровски. Гараж размерами напоминает Тадж-Махал, передний двор украшает беседка, а в глубину сада уводит аллея из итальянских кипарисов. Их за баснословные деньги привез сюда дедушка Эйвери. Мой дедушка особенно любит эту часть Вебстер-коттеджа. «Да, Билли, это очень по-французски и потому очень элегантно», – говаривал Виктор не раз.

Темно-синий ковер тянется меж двух мраморных колонн с каннелюрами к высокой двери, украшенной цветочным орнаментом. По обе стороны от нее стоят на страже двое мужчин в яхтенных туфлях и костюмах из бежевого льна, от них веет сдержанным превосходством. Я осторожно ставлю ногу на первую ступеньку. Сейчас заверещит сигнализация, и никуда меня не пустят.

То, что я училась в хорошем колледже, никого не интересует. Образованность сто лет как вышла из моды. Можно жить в одном городе, но что толку от такого соседства, если мы принадлежим разным мирам.

Точно кидаясь головой в омут, я делаю первый шаг. Переступаю через тонкую полоску пыли на ступеньках, получаю вялый кивок от одного из привратников и равнодушный взгляд от другого.

– Чем могу помочь? – спрашивает он.

Он все видит. Знает, что я чужак.

Но хватает одного взгляда на приглашение, чтобы меня пропустили в холл. На полу черно-белый мрамор, на столике (из белого мрамора) стоит серебряная ваза с элегантным букетом из кизила, вереска, львиного зева и магнолий. С обеих сторон наверх ведут широкие винтовые лестницы, соединяющиеся в бельэтаже и поднимающиеся дальше, к крыше. Под потолком сверкает тысячами кристаллов многоярусная люстра в стиле ампир. Изгибы лестниц в ее свете напоминают витую цепочку ДНК, и это символично: состоятельность у хозяев в крови.

Во всем Вебстер-коттедже не видно ни пятнышка – не такое это место, чтобы здесь к чему-то прикасались. Несмотря на июньское тепло, от интерьера веет прохладой. Все стерильно и дорого, как в роскошном супермаркете. Я озираюсь – и невольно проникаюсь сочувствием к Эйвери. Каково расти в доме, где нет ничего уютного и теплого?

Ко мне подходит господин средних лет. Все в его облике, от седого «помпадура» до геральдической лилии на кармане спортивного пиджака, говорит об образованности и респектабельности. Дворецкий (?) с поклоном протягивает бокал с оранжевого цвета шипучкой на сервировочном блюдце.

– Позвольте предложить вам фамильный коктейль, – произносит он с глубочайшим достоинством. – Пунш «Умеренность».

От смеси шербета, лимончелло, джина и лаймовой газировки перехватывает дыхание.

– Едва ли его можно назвать очень умеренным! – возражаю я и тут же делаю второй глоток – надо же распробовать получше!

Дворецкий кивает:

– Полагаю, в этом вся соль.

Плитки черно-белого мраморного холла ведут в зимний сад. Аромат масла и морепродуктов манит меня к двустворчатым дверям, открывающимся наружу. Повара в пышных белых шапочках хлопочут над омарами, кипящими в кастрюлях, горничные мельтешат, словно черно-белые бабочки. Подрагивают на морском ветру десерты из многослойного желе. Официанты снуют по саду с блюдами, полными пряных крабовых котлеток, завитушек с анчоусами и сырных шариков, украшенных клюквой. Я разглядываю это все, потягивая пунш.

И нет, я не потрясена до глубины души канделябрами старого дуба. Или пирамидой из бокалов с шампанским, напоминающей карточный домик. Или запахом сирени, окутывающим сад. Я делаю глубокий вдох. В нашем северном краю сирень цветет всего две недели. Интересно, с праздником специально так подгадали или это совпадение? Пожилой мужчина взбирается по лесенке, чтобы разлить по бокалам шампанское, и я усмехаюсь. Конечно, все точно рассчитано. Здесь на волю случая не полагаются.

– Заинька! – Флоренс летит на меня, и подол ее вечернего платья в стиле Грейс Келли развевается на ходу. Щеки так же красны, как и вино в ее бокале, а волосы уже не держатся в укладке. – Тебя сюда не звали! – И она с тревогой озирается по сторонам, будто боится, как бы ее не выставили со мной за компанию.

– Звали. Я приглашена, – возражаю я и беру шампанское вместо пустого бокала из-под «умеренного» коктейля.

Пожилой господин подмигивает мне.

– Билли, не лги, ты пробралась сюда тайком! Моему отцу пришлось потянуть за ниточки, чтобы нас внесли в список приглашенных, – шипит Флоренс и тащит меня к стайке женщин возле танцевальной площадки.

Дочурки местных торговцев, наследницы огромных капиталов теснятся вокруг нас, как сельди в бочке, благоухая морем и духами. Мюриэль о чем-то разглагольствует, Марша делает вид, будто слушает, а Венди Лью любуется своим отражением в бокале. Если корчить из себя невинных овечек – искусство, то эти четверо достигли в нем небывалых высот. Нащебетавшись, красотки нашего городка поворачиваются и буравят меня ничего не выражающими взглядами. Ждут.

Я открываю рот. Мне теперь надо их развлекать?

Флоренс, ты просто красотка! Венди, тот саксофонист с тебя глаз не сводит. Мюриэль, твой «пчелиный улей» – это бомба! Марша, давай начистоту, ты на диете?

Я должна быть приветливой с ними.

Но честно? Я скорее умру.

Я всю жизнь смотрю, как они грезят о рок-н-ролльных вечеринках, о приемах с модной пластиковой посудой, но мои мечты не вмещаются в форму для выпечки. Я хочу большего. Духовного роста. Доверительного перешептывания с сомелье. Встреч с битниками в приглушенном свете художественных галерей. В жизни столько всего интересного! Столько таинственных кроличьих нор, куда хотелось бы провалиться! Но я помалкиваю, чтобы не смущать девчонок. Киваю, улыбаюсь, а сама надеюсь (отчаянно надеюсь!), что встречу родственную душу.

Может, я потому и провожу столько времени среди книг, что их героини не боятся кого-нибудь задеть или шокировать. Они не просят прощения за то, что не похожи на других, – они счастливы этим. Они всегда знают, что и как говорить. И после них мне очень не хватает в жизни больших возможностей для самореализации и остроумных бесед, потому что компания этих доморощенных королев в изгнании явно не для меня.

Так, спокойно.

Под насмешливыми взглядами четырех девиц я втягиваю воздух, будто какая-нибудь насквозь прокуренная старушенция. Еще мгновение неловкого молчания – и наконец я с вымученной улыбкой бормочу: «Чрезвычайно приятно!» После чего убираюсь подальше от новых светских ловушек.

Сонный туман клубится над окаймленной дикими розами тропинкой, по которой я спускаюсь к пристани. С полдюжины лодок вяло покачиваются на волнах. Я смотрю на воду, вдыхая влажный воздух залива. Вокруг словно оживает картина какого-нибудь импрессиониста – издалека все видно отчетливо, а вблизи это не более чем густые мазки на холсте.

– Я должен извиниться за паршивую вечеринку.

Я оборачиваюсь навстречу Эйвери, который стоит под медным фонарем, подвешенным к столбу. Блики медового света ложатся на его бежевые брюки, серый блейзер и бокал пива, который он держит в руке.

– А, самый нудный парень в городе. – Я изображаю зевок.

Вот теперь я снова в своей колее.

– Рад, что слава бежит впереди меня. – Эйвери откидывает волосы с лица. – Можно понадоедать тебе лодочной прогулкой?

– Раз тебе так хочется. – Я пожимаю плечами.

Эйвери ведет меня к длинному быстроходному катеру с отделкой из красного дерева, взбирается на нос и протягивает руку. Я передаю ему бокал, снимаю туфли и залезаю.

– Это «Хакер-Крафт Спортэбаут», – объясняет он, возвращая мне бокал.

Я босиком ступаю на прохладную палубу, покрытую лаком.

– Отечественные деревянные лодки для спортивного рыболовства. Вроде той, которая была у Хэмингуэя…

– Прости, но мне пора домой мыть голову, – перебиваю я, усаживаясь на обитое кожей сиденье.

Эйвери смеется.

– Это отвращение к лодкам или к лауреатам Нобелевской премии?

– Скорее, к молодым людям, которые об этом говорят, – отвечаю я, отпивая шампанское.

Такое чувство, будто Эйвери пытается поразить меня своим катером, и совершенно напрасно, моя способность удивляться уже исчерпана. Под мягкий плеск волн я разглядываю своего спутника. Что нужно этому красавцу? Разве он не должен сейчас болтать с принцессой Люксембургской или моделью из «Вэнити фэйр»?

– Почему вдруг столько внимания ко мне? – спрашиваю я. – Потому что я не такая, как они? Потому что я здешняя?

– Да, и впрямь не такая, как они, но дело не в том, что ты отсюда. Если честно, я местных девиц на дух не переношу. Они… – Эйвери запинается в поисках подходящего слова, и я сдерживаюсь, чтобы не подсказать: скучные? расчетливые? глупые? – Унылые, – говорит он наконец. – И поверхностные.

– Такими их сделало окружение. Наш мир унылый и кургузый.

– Неправда. Он мал или велик настолько, насколько хочешь ты сам, – тихо говорит он, а лодка качается на волнах прибоя. – Все зависит от твоего восприятия.

Нет, я не очарована клубящимся вокруг туманом. И роскошной лодкой Эйвери. Или его приморской философией. Или слегка приоткрытыми губами, которые сейчас так близко ко мне. Вообще он – последнее, что меня волнует.

По крайней мере, это я внушаю себе, когда по всем правилам скрещиваю лодыжки и напускаю на себя чопорный вид.

– Вообще, ты меня разочаровал, Эйвери. Обещал горящие особняки, а дыма до сих пор ниоткуда не видать.

– Ну, это можно после шампанского, – говорит он и кивает на коттедж наверху: – Как насчет вон того? Можем спалить его для начала.

Я окидываю взглядом огромное имение.

– Чересчур бросается в глаза.

– Это так страшно? – спрашивает Эйвери, понизив голос.

– Ты ненавидишь собственный дом? – Я едва не давлюсь шипучим напитком.

Он смотрит на меня в упор. Какие удивительные глаза – ореховые, с серыми крапинками, они будто мерцают в тумане. И я ничего не могу с собой поделать, от их взгляда перехватывает дыхание.

– Пусть это будет нашей тайной, – говорит он, а потом смотрит на часы, и на его лицо набегает тень. – Пошли. Надо угробить еще часть жизни на эту тупую вечеринку.

– Это так необходимо? – упираюсь я. – А мы не можем здесь остаться?

– Боюсь, что у меня на сегодня все танцы расписаны. – Он запрыгивает обратно на причал. Но мне не помогает, даже не протягивает руки. И, вопреки голосу здравого смысла, я этим огорчена.

Под «Лунную реку» в исполнении джазового оркестра мы возвращаемся в сад, и Эйвери, коротко кивнув, покидает меня. Я озираюсь, закусив губу. Присоединиться к стаду овечек, переминающихся у танцплощадки? Или прикинуться фрейлиной при еще одной знакомой даме в этом собрании – миссис Дорис Кобб? Не слишком заманчивая перспектива, эта богатая вдова всегда вселяла в меня страх своими черными платьями времен сухого закона и неизменным стаканом чая со льдом в руке. Она никогда не пьет спиртного и не улыбается. А может, мне полазить по социальной лестнице и посмотреть, с какой ступени навернусь? Но, если честно, сомневаюсь, что у меня хватит для этого общительности или силенок.

И тут я слышу его. Попурри из «Благодарю!», «Простите» и «О, как знакомо!», шелестящее над лужайкой. Хор общепринятых любезностей затягивает меня. Манеры – это маскировка, позволяющая вливаться в общество. Свод правил, которые я вызубрила в детстве, а потом благополучно позабыла. Но изобразить их мне вполне по плечу. В конце концов, это всего лишь этикет.

Наглядный пример № 1. Эйвери Вебстер, единственный и неповторимый, дефилирует среди приглашенных с вдовой под руку. Даже ледяная миссис Кобб тает от его внимания. Почтенная матрона чихает, и он протягивает ей платок. Сразил. Он перехватывает мой взгляд и приподнимает бровь. Сразил наповал. Похоже, это нас роднит, мы оба не выносим показной учтивости и пустой болтовни. Но Эйвери умело скрывает чувства под маской беспечного смирения. Он вежлив настолько, что это можно принять за шутку, однако никто не смеется.

По его примеру я киваю и раздариваю улыбки направо и налево. По пути к бару отпускаю какому-то старичку комплимент по поводу его камербанда.

– Бокал ламбруско, пожалуйста, – со скромной улыбкой прошу я бармена.

Утонченность – искусство коварное. Нет ничего хуже, чем переусердствовать.

Наглядный пример № 2. Пара, направляющаяся в мою сторону, – живое доказательство, что элегантность и деньги не всегда идут рука об руку. Оба разодеты в пух и прах и привлекают слишком много внимания. Его каштановые волосы гладко зализаны назад, чтобы подчеркнуть усы, как у Берта Рейнольдса. Щегольской бордовый пиджак плохо пригнан, галстук-бабочка болтается поверх расстегнутого воротника. Но он меркнет по сравнению с ней.

Ее рыжие волосы маслянисто блестят в свете ламп, голливудский боб обрамляет лицо, но волосы отросли и неровными прядями рассыпаны по плечам. Верх приталенного платья цвета фуксии приподнят так, что нарушает законы гравитации. Яркий наряд подчеркивает легкий загар с чуть розоватым оттенком. Ее духи заглушают запах сирени. Смесь кофе, ванили и жасмина – сладкая и как дым удушливая.

– Два чистых бурбона, – роняет она хрипловатым голосом.

Пламя свечей бликами играет на ее кольце, когда она жестом подзывает бармена, и я забываю про ламбруско. Розовое золото и бриллиант огранки «принцесса». Близнец кольца, полученного мной по почте на этой неделе. Обручального кольца.

– Гертруда, давай сбежим, – произносит мистер Усач, и я едва не расплескиваю шампанское. – Будем дальше путешествовать вдоль побережья. Только ты да я и моя яхта в тридцать восемь футов.

Мистер Усач играет завитком рыжих волос, поглаживает руку женщины. В его прикосновениях чувствуется сдерживаемая страсть.

– Давай сбежим.

Я делаю вид, будто слушаю джазовый оркестр, а сама слежу за парочкой поверх своего бокала. Хорошенькая[5] – неподходящее слово для Гертруды, она наделена красотой грубоватой и резкой. Лицо поражает симметричностью черт, ресницы пугающе длинны, а вся фигура типа «песочные часы» выглядит как-то неестественно. Ее сексапильность кажется приторной и липкой, она будто наползает на меня, и я торопливо хватаю кремовый десерт с подноса, который как раз проносят мимо.

Она шикарна со своими глянцевыми ярко-красными ногтями безупречной овальной формы. Она импульсивна – залпом опрокидывает свой виски, а потом подмигивает бармену, пока тот заново наполняет ее стакан. Ей даже просить об этом не нужно, бармен предугадывает каждое слово. И она твердо знает, чего хочет, уклоняясь от предложения Усача (уж не Эдгар ли это? Вдруг они и есть та пара из письма?!) и заявив, что уже вызвала некоего Скипа на лодочные гонки.

– Медвежонок, я вся истосковалась по Кампобелло. Это совсем рядом, и Скип разозлится, если мы к нему не заглянем. Конечно, я до смерти хочу сбежать, но лучше бы в «Плазу», чтобы я была в бальном платье и чтобы все, кого я знаю, были приглашены.

Усы ее жениха подергиваются, и он убирает руку.

– Ты позвала Скипа? – бурчит он, и на лбу у него вздувается вена.

Она широко распахивает карие глаза, тянется было к нему, но, хихикнув, останавливается. Разворачивается и уходит по газону на своих непомерно высоких каблуках, в облаке развевающегося шифона. Усач тяжело вздыхает и послушно плетется следом.

Я провожаю Гертруду взглядом. Когда она проходит мимо миссис Кобб, ее пухлые губы растягиваются в усмешке.

– Я-то думала, что ты пригласил меня на вечеринку, а не в дом престарелых, – нарочито громким шепотом обращается она к Усачу. Потом оглядывается на вдову и беззвучно произносит: «Старая корова».

Я прикрываюсь салфеткой, чтобы спрятать потрясенную улыбку, а Гертруда встряхивает волосами и идет прочь.

По толпе проносится вздох, когда она спотыкается и впивается пальцами в руку Усача. Все взгляды устремлены на нее, и она принимает их с нескрываемым удовольствием. Вечеринка вращается вокруг нее, как подол ее юбки. Она здесь примадонна, остальные на подпевках. А я? Так, массовка, которой платят гроши. На мне камера и не задержится.

Квартет исполняет джазовую версию «Будь моей малышкой» «Ронеттс», и саксофонист выдает целую руладу высоких нот. Под переливы трубы танцплощадка заполняется гостями. Марша, Венди и Мюриэль крутят бедрами в сумасшедшем темпе твиста, а Флоренс, окутанную облачком кринолина, подхватывает какой-то молодой человек. Официант, проходя мимо, покачивает головой в такт музыке, старик с камербандом отбивает ногой трипл-степ. Они делали все это прежде. Может быть, сотни раз. Но все они находятся под властью момента. Гости ритмично движутся в танце, волны плещут о берег, и кажется, что этим вечером может произойти что угодно. И музыканты как будто тоже чувствуют это.

Распахнутые французские окна манят меня внутрь дома. Я вхожу вместе со струйками тумана в мраморный холл и застываю на месте, увидев Гертруду. Ее прижимает к стене рослый блондин. И это не Усач. Его губы скользят по ее шее, пальцы сминают красное кружево, выглядывающее из-за выреза платья. Ее нога обвивает его лодыжку.

Его бычья шея покрыта щетиной, сбегающей к буйной растительности на груди. У блондина широкие плечи, темные круги под глазами, а мятые рукава рубашки туго натягиваются на могучих бицепсах. Он смахивает на спортсмена, который застрял в винном магазине по пути на стадион и вместо тренировки хорошенько надрался. Глядя на меня в упор, он запускает руку под юбку Гертруды и стискивает ее бедро. Верхние пуговицы на его рубашке расстегнуты, и это живописно сочетается с запахом одеколона, заполняющим холл. Сосна, пачули и медицинский спирт – от него пахнет как от лесоруба, забредшего в стрип-клуб. Он, наверное, привлекателен, если его не нюхать, не видеть и не слышать. Но мои органы чувств в порядке, и меня передергивает от омерзения.