Этикет для убийц и влюбленных

У меня перехватывает дыхание, затем я устремляю обвиняющий взгляд в сторону тумбочки, где лежит любовное письмо.

– Вы Эдгар? – спрашиваю я, понизив голос, и наливаю в стакан воду из графина.

– Собственной персоной, – с сарказмом отзывается Эдгар. – Гертруда, накажи меня! Терзай меня! Твори со мной что хочешь, дорогая, только не бросай меня вот так!

Я едва не роняю стакан.

– Простите, но вы ошиблись номером. Я не ваша Гертруда, – сообщаю я в трубку и отпиваю немного воды, чтобы избавиться от неприятного привкуса во рту. – Мы с вами незнакомы.

Сквозь помехи доносится смех.

– Дорогуша, я знаю про тебя все. Например, что сегодня ты наврала молодой женщине. И еще я знаю, что ты в опасности.

Стакан все-таки выскальзывает из моих пальцев, падает на деревянный пол и разбивается вдребезги под пронзительные короткие гудки в телефонной трубке.

– Присмотрела кого-нибудь на вечеринке? – спрашивает Флоренс на другой день.

Я подавляю зевок, перебирая стопку ее юбок, которые надо подшить. Всю ночь я маялась бессонницей после того жуткого звонка, а теперь Флоренс добивает меня своими издевками.

– Может, молодого Вебстера? – продолжает она, примеряя шляпку-таблетку.

– Может быть, – роняю я, выворачивая наизнанку твидовую юбку и доставая сантиметр.

– Эталон красоты. Занятные вещи рассказывает.

– Да, кажется, он умеет два слова связать. – Я подкалываю подол булавками. – У него вроде бы есть старший брат…

– Звезда футбола. Эдакий пирожок с мясом[9]. Сплошные мускулы. – Флоренс с глупой улыбкой запрыгивает на подставку для примерки и любуется формой своих ног в трехстворчатом зеркале.

– И еще там какой-то усатый был, – бормочу я, давя зевок. – Он…

– Тедди Брикстон. Он уже не так хорош, но я его поцеловала, – сообщает Флоренс с дурацким смешком. – В щечку. Я когда-то видела его на пляжном пикнике в Кампобелло. Он часто зависает с кланом Эшкрофтов.

И она умолкает, ожидая реакции.

– О, Флоренс, это потрясающе! – спохватываюсь я.

Она сияет, глядя одновременно на себя и на меня в зеркало.

– Пустяки. Я всегда вращалась в элитных кругах. С богачами дело в том, – она доверительно понижает голос, – что они такие же, как мы. Им нужно немного веселья. Немного флирта. Я знаю, как с ними разговаривать. Поэтому я неизменно в списках приглашенных.

Флоренс не упоминает верфь своего папаши – а это, как я подозреваю, и есть причина, почему ее список светских мероприятий всегда полон. На «Пеллетье яхтс» ремонтируются все фешенебельные лодки в наших краях, и понятно, что судовладельцы стараются ладить с ее хозяином. Кораблестроение в Восточном Мэне – прибыльное дело. С Брикстонами и Вебстерами, конечно, не сравнить, но все-таки Флоренс Пеллетье летает куда выше других.

– Мы с Тедди как-то перекинулись словечком. Кажется, он на меня запал.

– А разве он не был на вечеринке с подругой? Такой…

– В обалденном платье? Да, я ее видела! – Флоренс краснеет. – Может, позвоню ему. Брикстоны наверняка есть в телефонном справочнике. – Она наклоняется к юбке, которую я уже прострачиваю, и грозит пальчиком: – На дюйм короче! Не будь ханжой, Билли. Только мини!

Я тянусь за распарывателем.

Из визита Флоренс я делаю четыре жизненно важных вывода:

1. У нее нешуточные галлюцинации.

2. Она понятия не имеет, что подруга Тедди мертва.

3. Я знаю, какой будет мой следующий шаг в расследовании.

4. Надо потратиться на юбки покороче.

27 июня дверной звонок кладет конец очередной бессонной ночи. Сквозь занавески пробивается солнечный свет. Под жужжание звонка я слезаю с кровати и выглядываю в окно. Дедушкиного «бьюика» нет на месте, значит, открывать мне. Поглядывая в зеркало, набрасываю халат и стягиваю волосы в хвост. Вид, конечно, не очень, но за полминуты тут ничего не поправишь. Поэтому я расправляю плечи и иду вниз.

Заместитель шерифа Гордон Эбботт стоит на верхней ступеньке и ковыряется в зубах. Лицо и повадки у него, как у дряхлого бульдога.

– Чем могу быть полезна, сэр?

– Привет, Билли! – хрипит он, вваливаясь в гостиную.

Я пытаюсь остановить его, но он протискивается мимо. Пользоваться нашей гостиной категорически не рекомендуется. Это скорее не жилое помещение, а выставка типичной американской роскоши. Телерадиола, отделанная деревянным шпоном, украшенный изображениями павлинов каминный экран, модные тарелки на стенах – бабушкина гордость и отрада. И все это под тонким слоем пыли. Почти уверена, что если поискать в словаре прилагательное «неряшливый», то оно будет проиллюстрировано нашим стеганым диваном, похожим на зеленый кекс в пластиковой обертке.

Заместитель шерифа Эбботт шагает по ковру, оставляя на нем грязные следы, и плюхается в дедушкино глубокое кресло.

– Помнишь, ты меня видела на вечеринке? – спрашивает он. Его речь – это смесь южного говора с шотландским акцентом, и чужаки, как правило, ничего не понимают. Он до неузнаваемости глотает согласные и смазывает гласные. Вот и сейчас получается «вечинка» вместо «вечеринки».

– Да, в Вебстер-коттедже. – Я сажусь на отчаянно скрипящий диван.

– Ты была единственным гостем, допущенным в дом под конец праздника, – хмуро сопит заместитель шерифа.

– Допущенным?! – вскипаю я. – Выходит, что меня туда никто не приглашал? Тебя послушать, так я была с кем-то в сговоре…

Заместитель шерифа Эбботт поднимает палец и водружает ботинки на скамеечку для ног.

– Как я сказал, тебя видели в доме под конец вечеринки. И ты могла решить, будто там что-то случилось. Так вот, я здесь, чтобы сказать тебе, что ничего не было. Ты девушка умная. Сама понимаешь, что это деликатная ситуация. Мы не хотим, чтобы ходили всякие пересуды и страдала чья-нибудь репутация.

Я правильно понимаю? Заместитель шерифа только что угрожал моей репутации?

– То есть вы хотите, чтобы я никому не говорила об увиденном? – уточняю я, поправляя наспех собранные волосы.

– Я прошу тебя не в-в-вмешиваться в мое расследование, – запинаясь, выдавливает Эбботт, и бисеринки пота блестят над его верхней губой.

– Так расследование все-таки ведется?

– Нам не нужна охота на ведьм, – бубнит Эбботт, и я прищуриваюсь. Интересный подбор слов – с учетом недавнего разговора о черной магии. – Народу у нас мало, и у всех дел по горло. Своих забот хватает, а на нас еще давят…

Он умолкает на полуслове.

– Вебстеры? – отваживаюсь я.

– Неважно кто. Так что нечего мести языком по всему городу. Не лезь к свидетелям. Не вмешивайся!

Каждое слово Эбботт сопровождает ударом кулака по подлокотнику.

Я смотрю на заместителя шерифа в полном замешательстве. Откуда он знает, что я расспрашивала про убийство? Лиске пожаловалась? И тут до меня доходит: это же Люк говорил, чтобы я держалась от следствия подальше! Это он все рассказал своему шефу! Выдал меня! Взять бы сейчас телефонную книгу да высказать Люку Блэквуду все, что я о нем думаю!

– Словом, если тебе кажется, будто ты что-то такое видела, держи свои мысли при себе. Это я тебе как представитель закона говорю.

– Какого именно закона? – Трудно напустить на себя грозный вид, когда ты вся помятая спросонок, но я пытаюсь.

– А? – Полицейский хмуро морщится, толстые щеки багровеют. На бархат кресла летят капли пота, когда он поднимается с места.

– Чей закон вы поддерживаете? – уточняю я. – Навряд ли президента Линдона Джонсона. Уж его-то убийство наверняка обеспокоило бы.

Но заместитель шерифа Эбботт не отвечает. Он топает к входной двери, назидательно подняв кверху палец.

– Я тебя предупреждаю, Билли. Хватит лезть с расспросами.

– Ягодка, иди сюда, – зовет меня бабушка пять минут спустя.

Я как раз устраиваюсь возле телефона, зажав между колен справочник, и собираюсь звонить Блэквуду.

– Я сейчас не могу!

– Сладенькая, ты мне нужна сию секунду! – В бабушкином ворковании звучат стальные нотки. Я откладываю справочник в сторону, ненароком сминая страницу, и плетусь наверх. Грейс сидит на кровати, звук ее телевизора выключен. На плетеном подносе для завтрака лежит карточка, густо исписанная фиолетовыми чернилами.

– Будь так добра, купи мне вот это.

Она сует карточку мне в руки, и я мрачно просматриваю список.

Мятный ликер

Савоярди бисквитные

«Космополитен», июльский выпуск

Детское питание с заварным кремом

Белый какао-ликер

Клубничный сироп «Херши»

Пивной шампунь

Румяна для коленей

– Грейс, я сейчас немного занята.

Вот она, одна из (многочисленных) проблем, когда живешь с бабушкой и дедушкой. Они считают тебя девочкой на побегушках. А ведь сегодня суббота, когда охота бездельничать, а не рыскать в поисках всякой фигни для людей преклонного возраста.

– Да, я тоже занята. Все раздумываю, как расстроил бы твоего дедушку только что услышанный мною разговор, – заявляет Грейс, включая звук очередной серии «Путеводного света». – Но ведь мое молчание можно купить.

Глава 5

Как одеваться яхтсменам

Ваш костюм зависит от размера яхты. Рекомендуется взять свитер и бандану или берет, даже если вы отплываете в жаркий день при относительно спокойном море.

Я беру баночку жидких румян и с опаской оглядываюсь через плечо. Направляясь к полкам с детским питанием, я мечтаю о маскировке – не хотелось бы, чтобы меня застукали с пивным шампунем в тележке. Дойдя до кассы, перевожу дыхание – и тут-то меня и засекают.

– Билли! – Эйвери приближается ко мне, держа в руках до боли нормальную корзинку: упаковка с шестью банками пива и арбуз.

Бронзовый загар, одежда в стиле Лиги плюща: поношенная голубая футболка и узкие джинсы. Волосы в живописном беспорядке.

– Нет… – Сердце обрывается, и я роняю в тележку банку с воском для эпиляции в зоне бикини.

– Да! – Он улыбается. – Ты просто идеальна!

– Для чего? – Я встаю между ним и своей тележкой, загораживая компромат.

– Для этого дня. Какие у тебя планы на сегодня, кстати? – Он заглядывает через мое плечо. – Моешь голову пивом и готовишь коктейль «кузнечик»?

– Я не…

– Не отпирайся. У тебя в тележке все необходимые ингредиенты, – говорит он, приметив пыльную бутылку какао-ликера. – Так что скажешь? Хочешь вляпаться в какую-нибудь переделку?

– Я этим уже несколько часов занимаюсь, – сообщаю я с застенчивой улыбкой, а Присцилла Лайонс между тем берется за мои покупки.

– Тогда заметано. Встречаемся в два часа на лодке, которую ты нашла такой отвратительной.

– У меня и в мыслях не было оскорблять твою лодку. – Я заливаюсь краской гуще бабушкиного клубничного сиропа. И зачем я так нагрубила? – Это мне скорее до Хемингуэя дела нет. Он пишет так… по-мужски. И это очень неловко, ведь Хемингуэя все любят…

Я несу откровенную чушь, а Присцилла окидывает меня жалостливым взглядом, внося в чек детское питание.

– Да ты не волнуйся, – плутовато ухмыляется Эйвери. – Я никому не выдам твой секрет.

– Боюсь, что многовато у меня таких секретов.

– Я уже догадался. – И Эйвери кивает на кассу, где Присцилла берется за румяна.

Я все еще прокручиваю в памяти разговор с полицией, когда чуть позже возвращаюсь на место преступления. Судя по тому, как с заместителя шерифа Эбботта лил пот (гипергидроз), взвинчен он был как следует. По мне, так не лучший кандидат для расследования убийства.

Шины велосипеда поскрипывают на мощеной дорожке у Вебстер-коттеджа. Я внимательно озираюсь по сторонам. Ни на лужайке, ни на подъездной аллее никого, только зеленый «порше» припаркован у входа. Родители, похоже, отбыли, захватив с собой Горничную-Голландку.

Наперстянка шуршит, цепляясь за мою юбку, дельфиниум щекочет голени. Я пробираюсь к берегу мимо зарослей диких роз, и блики от лампы, подвешенной к ветви дуба, играют на моем линялом голубом сарафане. Передо мной залив Пассамакводди, по глубокой синеве крошечными точками скользят белоснежные яхты. Солнце печет нещадно, но, по счастью, на причале, где мы встречаемся с Эйвери, веет прохладный ветерок с океана.

– Минута в минуту! – Эйвери тащит на лодку красный переносной холодильник, и бисеринки пота блестят на его висках. – Надеюсь, ты готова к приключениям?

– А я надеюсь, что ты эти приключения не переоцениваешь, – ехидничаю я и лезу в свою сумку. Я не в курсе, что надо брать на лодочную прогулку, и захватила с собой свитер и легкий перекус. – Это тебе. – Я протягиваю ему бело-голубой пакет.

Эйвери, прищурившись, смотрит на упаковку «Ахой»[10].

– Что это?

– Печенье с шоколадной крошкой. Ты что, никогда такого не видел? Или оно слишком низкопробное для тебя?

– Вообще печенье видел, но вот хорошее – точно нет, – хмыкает он, кладя пакет на холодильник, а потом закидывает в лодку мою сумку. Крепкие мускулы на его плечах слегка вздуваются, когда он отвязывает лодку от ограждений на причале. Он аккуратно сматывает канат и делает мне знак, что пора забираться на борт.

– Мама учила меня никогда не приходить в гости с пустыми руками, – объясняю я. – Но она не уточняла, что именно нужно на лодочной прогулке, и я подумала, что печенье «Ахой» подойдет. Это же так по-морскому, правда? Сама не знаю почему.

– Одна из величайших загадок нашего времени, – бросает он, с небрежной легкостью включая зажигание и направляя лодку в море.

Волны плещутся о планшир, остров Муз потихоньку уменьшается, оставаясь позади. Чайка с криком проносится над лобовым стеклом, от которого отражается солнце. Соленый ветер ерошит волосы, теребит складки на подоле. От того, что я на воде, меня охватывает приятное возбуждение. И тут я замечаю, что Эйвери, чуть приоткрыв рот, смотрит на меня своими загадочными серыми глазами, и ощущение счастья становится чуть менее беспечным, но гораздо более волнующим. Чтобы отвлечься, я открываю печенье.

– Жизненно важный вопрос: шоколадная крошка или печенье?

По изгибу его ключицы скользит капелька пота. Я внимательно разглядываю содержимое пакета.

– А как насчет шоколадной крошки в печенье? – Он протягивает руку.

– Или – или! – Я отодвигаю пакет.

– Тогда печенье, – ухмыляется он.

Лодка несется, разгоняя стайку менхэдена, и по волнам рассыпаются серебряные блики. Мы в Западном проходе, неспокойные воды которого воображаемой линией отделяют Мэн от Канады. Эйвери поворачивает вправо, и от легкого наклона я придвигаюсь ближе к нему. Вокруг, как и при первой нашей встрече, плещется бескрайний океан.

– А если посмотришь налево, то там Старая cвинья. Худшее название для водоворота, которое только можно было придумать, – сообщает Эйвери тоном экскурсовода. Я, пошатываясь, перебираюсь к борту и всматриваюсь в пенные гребешки.

– Скорее, вызывающее! – откликаюсь я, перекрикивая плеск волн.

Искрящиеся на солнце клочья пены взлетают в воздух. Старая cвинья – самый большой водоворот Западного полушария, свое название он получил за чавкающие звуки, которые издает вращающаяся воронка. Во время прилива миллиарды кубометров воды сталкиваются здесь с потоками из рек и ручьев, впадающих в океан. Эти течения сшибаются над провалом, разделенным подводным хребтом, закручиваются спиралью и уходят на дно. За многие годы десятки суденышек играли здесь со смертью и пропадали бесследно. Это не мешает здешним мужчинам опять и опять возвращаться сюда, испытывая свою удачу. Что может быть круче, чем просто так взять и устроить кораблекрушение!

– Да, они явно перегнули палку! – Эйвери покачивает головой и огибает водоворот.

Краем глаза я улавливаю какой-то блеск и прищуриваюсь – на удаляющемся берегу возвышается Вебстер-коттедж. Я и не подозревала, что он расположен прямо напротив водоворота. И что это говорит о владельцах? Что они возвели дом с видом на стихийное бедствие? Мы поворачиваем направо и идем мимо маленького угрюмого маяка на острове Дир. Повисает тишина.

– Веселый разговор или уютное молчание? – спрашиваю я, протягивая ему печенье.

– Уютное молчание, – откликается Эйвери, задумчиво жуя.

– Вранье, – хмурюсь я. – Ты не интроверт. На вечеринке ты был просто душой компании.

– Горькая правда. Только не говори никому, жаль рушить мою репутацию, – просит он, ведя лодку мимо острова Черри. Красивый островок, такой же милый, как и смущение Эйвери.

– Что ж, мы составляем непопулярную компанию, – бормочу я, принимаясь за очередное печенье. – Можно организовать клуб изгоев.

– Для меня это чересчур модно, – откликается он, поворачивая руль красного дерева.

«Мак» летит вперед, рассекая волны, и до меня наконец доходит: вот почему тем вечером Эйвери хотел показать мне лодку. Его суденышко значит для него то же самое, что и для меня – мои книги. Они спасают нас от одиночества.

В Пассамакводди около двух сотен островов. Одни – не более чем поросшие травой холмики, мелькающие среди волн, другие – могучие монолиты. Наш Истпорт построен на острове Муз, очертания которого напоминают лосиные рога. Дальше Блисс, Трит, Поупс, Хоспитал и Вулвз – кучка одиноких скал, тянущихся у входа в залив. И чем дальше от берега, тем более дик и суров их облик. Эйвери указывает на утес из песчаника, похожий на палочку от сахарной ваты. Вид у утеса какой-то обглоданный, кажется, что случайная волна легко может опрокинуть его.

Отец часто катал меня на лодке и показывал островки – точь-в-точь как сейчас делает Эйвери. Обычно я сразу отгоняю от себя подобные воспоминания, они слишком мучительны. Но сегодня, когда мы со смехом летим по волнам, под ярким солнцем хрустя ужасным печеньем, это уже не так тяжело. Мое горе утратило остроту. Оно уже не как водоворот, а как соленый воздух – постоянное, но слабое. И уже не давит на меня, потому что я научилась дышать.

Мы приближаемся к окруженной скалами бухте, над которой возвышается красный маяк. Хед-Харбор – один из старейших маяков на Восточном побережье. Солнечный свет, отражающийся от огромного фонаря, слепит глаза. Эйвери переводит рычаг управления в нейтральное положение и бросает якорь. Цепь гремит на вращающемся брашпиле, и Эйвери закрепляет ее. Потом он отвязывает от кормы каяк, и я старательно отвожу глаза от его перекатывающихся мускулов. Лучше вместо этого вытащить из холодильника две бутылки пива и переложить их в холщовую сумку. Эйвери забирает ее у меня и указывает на каяк:

– Надеюсь, у тебя нет водобоязни?

– Забавно было бы, правда? – отзываюсь я, спускаясь по трапу в каяк. Эйвери передает мне весло и перебирается следом.

Мы плывем к берегу, покрытому мелкой круглой галькой. Эйвери открывает пиво (не без удовольствия отмечаю, что это «Рейнгольд Экстра Драй» – самое претенциозное пиво, какое только можно отыскать), и мы передаем его друг другу, окутанные полуденным маревом. Зной впитывается в кожу Эйвери, усиливая ее бронзовый оттенок. Воздух, напоенный запахом водорослей и спелой черники, солоноват и сладок. Мягко шуршат молодые деревца и цветы, оплетающие скалы. Мы устраиваемся на залитом солнцем уступе и разглядываем облака. Одно похоже на кролика, а другое – на бутылку мартини. Я так счастлива, что и не передать словами. Я буквально на девятом облаке[11].

– Я несколько раз видел тебя в Истпорте, но не решался заговорить, – признается Эйвери, не отрывая взгляда от кучевых облаков в вышине.

– У меня такой устрашающий вид? – Я поворачиваюсь к нему.

– Нет, самодостаточный. Не хотелось получать от ворот поворот.

– Я так рада, что ты все-таки решился. Сегодняшняя прогулка – отличная затея… и замечательное свидание.

Я робко кошусь в его сторону, а потом откидываюсь назад, прислоняясь к согретому солнцем граниту, и смотрю на зыбкие облачка. На бледно-голубом небе появляются первые розоватые и пурпурные отблески.

– Билли, никто не говорил, что это свидание, – со смешком поправляет Эйвери.

– Погоди, а что это тогда? – Я выпрямляюсь, озадаченно нахмурившись.

– Главным образом извинение, – бормочет он, отводя от лица прядь волос. – Честно говоря, мне чертовски неловко за ту вечеринку…

– Эйвери, я же не обвиняю в случившемся тебя!

– Ты столкнулась с очень скверным поведением. Это было немыслимое нарушение приличий. Мой отец и тот нагрубил тебе, увидев на лестнице. Обычно мы вежливы. Порой даже учтивы… И я… Мне очень стыдно за то, что ты увидела, – произносит он, покачивая головой.

Я рассеянно обдираю этикетку со своей бутылки.

– Ты знал ту женщину с вечеринки?

Все это время я гоню от себя мысли о Гертруде, но стоит Эйвери заговорить о вечеринке, как она тут же берет реванш.

– Был наслышан. Она была довольно своеобразной.

– Настоящая примадонна, – бормочу я, и Эйвери едва не давится пивом.

– Она была бы польщена.

– А того, с усами, как у Марка Твена, ты знал?

Эйвери фыркает, и на его лицо набегает тень.

– Тедди, сукин сын.

Я хмуро разглядываю бутылку «Рейнгольда». Надо привести мысли в порядок. Итак, есть трое мужчин, у которых был роман с Гертрудой. Мои первые подозреваемые:

• Тедди с его гнусавым голосом, дурацким галстуком и дергающимися усами.

• Эдгар, отправивший мне письмо, из-за которого все и разгорелось. Его хриплый голос прервал мой прекрасный сон, но воочию мы с ним не встречались.

• Светловолосый дикарь из холла. Имя неизвестно.

У нее были крайне разнообразные вкусы.

– Ни для кого не секрет, что Гертруда его дурачила, – продолжает Эйвери, отставляя бутылку. – Вот его и переклинило. Бесхребетный дурень.

– Думаешь, он способен на убийство? – Я тянусь за его бутылкой и сковыриваю этикетку уже с нее.

– Тедди сам себе выпивку заказать не мог, куда ему убийство планировать, – пожимает плечами Эйвери. – Он изнеженный, как комнатная собачонка. Хотя я, конечно, допускаю, что даже пудель может разбушеваться.

Он умолкает и глядит, как я отдираю этикетку целиком и кидаю ее на камни.

– Дорогая, не мусори, пожалуйста, я ненавижу беспорядок. – И он подбирает бумажку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод И. С. Маршака.

2

Коттедж (сущ.) – простой дом, часто расположенный на берегу озера или на морском побережье. Слово происходит от старофранцузского cote, «хижина», заимствовано из древненорвежского cot, «изба». – Здесь и далее, если не указано иное, примеч. автора.

3

Дом (cущ.) – 1. Место проживания кого-либо. 2. Социальная ячейка, сформированная семьей. Английское слово home происходит от староанглийского ham и прагерманского haimaz, восходит к праиндоевропейскому корню tkei («оседать», «расслабляться», «обитать»). Праиндоевропейский язык существовал около 6000 лет назад, зона его распространения охватывала Европу и Азию, корни отслеживаются в латыни, санскрите и фарси. Я изучала его в колледже, и это мой личный язык любви.

4

Этикет (сущ.) – по определению Эми Вандербильт, «это устрашающе звучащее слово означает систему правил поведения в обществе. Буквальное значение слова – „билет“ или „карточка“. Оно отсылает нас к древним традициям и церемониям, которых надлежало придерживаться при монаршем дворе. Сам термин происходит от старофранцузского estiquette – „маленькая записка“». Поэтому можно считать, что этикет – это любовное послание цивилизованному поведению.

5

Хорошенький (прил.) – наделенный мягкой привлекательностью. Английское слово-хамелеон pretty, претерпевшее существенные изменения с течением времени, произошло от прогерманского pratt, «уловка, ложь», которое ведет к древнеанглийскому praettig, «хитрый, проворный». В XIV веке использовалось с ироническим оттенком для описания чего-либо привлекательного, но незначительного. В конце концов утратило иронический подтекст и теперь означает миловидную красоту.

6

Шлюха (англ. trollop) (сущ.) – аморальная или распущенная женщина (иногда употребляется в шутливом значении). Одни лингвисты полагают, что это старинное оскорбление происходит от среднеанглийского слова trollen («прогуливаться, шляться»), тогда как другие настаивают, что оно восходит к древненорвежскому troll («ведьма, гремлин, колдунья»). Впрочем, зачем выбирать, когда можно взять оба значения?