Этикет для убийц и влюбленных

– Хочешь присоединиться? – ухмыляется он. – Меня на всех хватит.

Тишину нарушает гортанный смех Гертруды. Отблески света играют на ее гранатовых серьгах.

– Клод, дрянной мальчишка, не пугай ее. Уноси ноги, лапуля, он живьем тебя съест.

И она вскрикивает, когда «дрянной мальчишка» прижимает ее к полосатым обоям цвета жемчуга.

Гертруда провожает меня взглядом, пока я бегу к ванной по шахматным плиткам холла. Заперев за собой дверь, я вдруг чувствую металлический привкус во рту. Что это? Ревность? Желание? Но почему? Потому что Гертруда предстала передо мной наяву – беззастенчивая, бесцеремонная? Или потому, что я по сравнению с ней невзрачная мышь, которую никто не замечает?

Я припудриваю щеки перед зеркалом из посеребренного стекла. Волосы, оттенок которых дедушка однажды любезно определил как «цвет чуть пережаренного тоста», свернуты в растрепанную «ракушку». В ушах блестят мамины жемчужные серьги. Платье холодного серо-голубого оттенка, сумочка-клатч ему в тон. Я считала себя элегантно одетой, но каким нелепым мне теперь кажется мое ожерелье, и какой дурацкий покрой у рукавов! Юбка-карандаш стягивает ноги. От шампанского и от духоты я вся пылаю. Я захлопываю пудреницу и хмурю брови. Пора домой. Это уже чересчур.

Едва я открываю дверь, меня оглушает крик:

– Неблагодарная тварь! Тупая сучка! Тебе бы только деньги из меня тянуть!

Я застываю у дверей зимнего сада, где Гертруда с Усачом явно настроились рвать друг другу глотки. Над ними покачиваются подвесные светильники из ротанга.

– Скип был счастлив со мной повидаться, – шипит Гертруда между затяжками ментоловой сигаретой. – Дорогуша, ты был весьма милой забавой, но сейчас ты нарушаешь все правила.

Слегка пошатываясь, она поворачивается к столику и тянется за массивной хрустальной пепельницей. Взвешивает ее на руке, смерив взглядом своего оппонента.

– Помнишь? Ревность сексуальна лишь тогда, когда ее держат в секрете.

У меня невольно вырывается смешок. Интересные у них правила! Оба разворачиваются одновременно, он – с яростью, она – со злорадством. Снова фыркнув, я бегу прочь.

Вот это представление! Спятить можно!

Вечеринка идет своим чередом, то оживляясь, то затихая. Желе подтаивает, пузырьки в шампанском выдыхаются. Отпущены тормоза, отброшены условности. Флоренс кокетничает с бас-гитаристом, а пахучий атлет костерит бармена. Даже вдова Кобб распустила волосы и теперь ритмично переступает с ноги на ногу на танцплощадке, не выпуская из рук свой ледяной чай. Вдруг ее ведет в сторону, и толпа ахает.

Но Эйвери вовремя подхватывает ее. Я почти позабыла о нем, а он единственный сохраняет здравомыслие и присутствие духа среди творящегося безумия. Вместе с несколькими гостями он заносит обмякшую вдову в дом. Музыканты снова занимают свои места, и танцы продолжаются.

Я спускаюсь к причалу и вдыхаю морской воздух, глядя, как лодка Эйвери с названием «Мак», выведенным на корме, тихонько покачивается на волнах. Я невольно усмехаюсь. А он, оказывается, старомодный, раз назвал лодку в честь полевого цветка. Я бесцельно брожу туда-сюда – и оставаться вроде незачем, и уходить неохота. Официант предлагает мне круассан с начинкой из омара, который я съедаю в два счета. Пальцы перепачканы маслом, и я иду в дом, чтобы вымыть руки.

На пороге роскошно обставленной гостиной останавливаюсь как вкопанная. По обе стороны входа в комнату коринфские колонны, обои мягкого зеленого оттенка, изумрудная кушетка и ковер цвета мяты. И в центре гостиной – распростертая Гертруда, словно веточка остролиста на ложе из плюща. Рыжие волосы разметались по шелковому ковру, яркое платье смято на бедрах. Одна из атласных розовых туфель соскользнула и висит на кончиках пальцев. В такой соблазнительной позе она могла бы ждать любовника в постели. На лице застыло изумленное выражение. Брови вскинуты, рот приоткрыт в форме буквы «О». Синяки покрывают шею, как многослойное колье. Из кармана юбки торчит клочок бумаги, забрызганный чем-то красным.

Мой взгляд прикован к ее груди, к прорехе на платье. Под разодранной тканью видны плоть и кость. Кровь сочится из раны, пропитывает лиф платья и стекает на пол, образуя лужу. Ярко-красная кровь Гертруды как будто окрашивает комнату в багровые тона. Никаких следов борьбы. Ни опрокинутых стульев, ни сорванных занавесок. Даже ногти на пальцах не обломаны.

Я смотрю на рыжие волосы Гертруды и ее красную кровь, плетусь в ванную, и там меня выворачивает наизнанку. И омар, и ламбруско утекают в унитаз, а я откладываю сумочку и глотаю воду из-под крана. Лицо в зеркале кажется тусклым, куда более безжизненным, чем у Гертруды. Я изучаю свое оцепенелое отражение, и до меня доходит масштаб случившегося. Вот он, кошмар светского этикета.

Как правильно вести себя, обнаружив труп во время светского приема? Если я подниму переполох, то испорчу праздник и задену хозяев. Но если ничего не сделаю, то окажусь той девушкой, которая нашла тело и не удосужилась никому о нем сообщить. Бестолковой идиоткой. Ущербной личностью. Потенциальной подозреваемой.

Может, надо проверить, действительно ли Гертруда мертва? Она определенно выглядит мертвой, но не будет ли грубостью объявлять об этом во всеуслышание? Стоит ли позвать горничную? Простите, но я обнаружила рыжеволосую даму, заливающую кровью ваш бесценный ковер. Возможно, вам следует поскорее принести перекись водорода, пока пятно не высохло.

Пошатываясь, я выбираюсь из ванной и тут же налетаю на одного из швейцаров. Вскрикнув, отшатываюсь с виноватым видом. У него дежурная улыбка и маленький шрам на левой щеке. Я трясущейся рукой указываю ему на гостиную и кидаюсь прочь.

Как бы мне хотелось сбежать и где-нибудь спрятаться! Но это, наоборот, только привлекло бы внимание, и я, словно в тумане, бреду к французскому окну и выхожу в сад. Хватаюсь за фуршетный столик и делаю вид, будто ничего не произошло, а сама хочу одного: чтобы залитый кровью шелковый ковер и изумленно приоткрытый рот Гертруды выветрились из моей памяти. Внезапное появление вдовы, опирающейся на руку Эйвери, заставляет меня вздрогнуть.

– Обычный обморок, – доверительно сообщает она. – Этот юноша – просто сокровище.

Из глубины дома доносится крик, и все взгляды обращаются в ту сторону. Повар откладывает свою лопаточку:

– Слышали…

Его прерывает новый крик, еще громче прежнего. Горничная выбегает из дома и замирает на верхней ступеньке. У нее кожа оливкового оттенка, блестящие темные волосы собраны под легкую кружевную наколку. Она вопит в третий раз, а потом трясущимся подбородком указывает куда-то в глубину дома. Я ощущаю укол безотчетной ревности: вот, оказывается, как надо это делать.

Солидного вида господин в костюме в тонкую полоску (уж не отец ли Эйвери?) поднимается по ступеням, благодарит присутствующих за визит и желает всем bonne nuit. Двое из прислуги становятся на страже по обе стороны французского окна, а квартет затягивает прощальный марш. Кто-то оставил на фуршетном столике маленький букет для корсажа. Я обрываю на нем лепестки, следя, как пара горничных провожает гостей к машинам. Во всем этом действе есть что-то театральное, как будто его отрепетировали заранее.

Официант подгоняет меня, и я нехотя плетусь следом за расходящимися гостями, оставляя за собой цепочку смятых лепестков. Каблуки то и дело цепляются за булыжники подъездной дорожки. Передняя дверь приоткрыта, из-за нее пробивается и манит к себе янтарный свет.

Я должна уйти.

Надо последовать за остальными гостями и вести себя как обычно. Вернуться домой, почистить зубы, переодеться в пижаму и притвориться, будто этим вечером ничего не случилось.

Но ноги уже несут меня в противоположном направлении. Темно-синий ковер уже не назвать безупречным, когда я заглядываю в дом, он весь в пыли и в грязи.

– Билли!

Эйвери сидит на ступеньках с бокалом пива в руке, рукава его серого блейзера закатаны. Мгновение поколебавшись, я подсаживаюсь к нему. Вдвоем мы смотрим, как подъезжает полицейская машина и из нее выбегают двое копов. Я отпиваю глоток пива. Бокал до сих пор держит холод.

– Это действительно произошло? – спрашиваю я. Весь сегодняшний вечер кажется нереальным, чтобы не сказать больше.

Порой трудно провести грань между вымышленным миром и фантазиями о мире реальном. В урду есть для этого слово goya – «как будто бы».

Эйвери как-то странно косится на меня.

– Да, конечно. А почему ты спрашиваешь?

Признание, что я теряю связь с реальностью, не прибавит мне притягательности, так что лучше сменить тему.

– Может, и нехорошо так говорить, но Гертруда как будто напрашивалась на неприятности. Я видела, как она сегодня вечером изменяла своему ухажеру.

Эйвери усмехается:

– Тоже мне сенсация.

Несколько полицейских осматривают место происшествия. С кем-то из них я вместе росла, кто-то перебрался сюда недавно. С офицером Люком Блэквудом мы учились вместе в старшей школе. Он машет мне рукой, обматывая колонны сигнальной лентой. Наш бессменный заместитель шерифа, Гордон Эбботт, плетется мимо, орошая мраморный пол каплями пота. В гостиной мигает фотовспышка, там снимают место преступления. По всему дому разносятся крики. У меня перехватывает дыхание: Усача выводят в наручниках. Он выворачивается из рук полицейских, усы нервно подергиваются. Когда его выталкивают в двери, мы с Эйвери одновременно тянемся к пиву. Когда наши пальцы соприкасаются, меня будто бьет током. Я в изумлении смотрю на него, и он отвечает смущенным взглядом.

– Как по-твоему, кто подозреваемый? – Вопрос возникает сам собой.

Эйвери саркастически приподнимает бровь.

– Билли, это может быть кто угодно.

У меня вырывается смешок, и проходящий мимо полицейский сверлит меня взглядом.

– Даже я?

– Нет, ты – вряд ли, – задумчиво произносит он, пригубив пиво.

– Мне нужно поговорить с полицией? Или…

– Отец даст им список гостей. Они сказали, что всех допросят, когда тут разберутся, – объясняет Эйвери.

Заместитель шерифа Эбботт спотыкается о верхнюю ступеньку, роняет рулон сигнальной ленты и громко стонет, когда тот разматывается.

– Но на это уйдет какое-то время.

Видение в шелках персикового цвета скользит по ступеням. Это женщина неопределенного возраста, которой может быть и тридцать пять, и шестьдесят. Она устремляет взгляд на Эйвери, промокая глаза платком, а потом ее рука замирает над его головой. Уж не собирается ли она взъерошить ему волосы? Но вместо этого она роняет платок. Ну да, здесь ни до чего не дотрагиваются. Включая друг друга. За ее спиной появляется мужчина в льняном костюме.

– Куинн, тебя что, в сарае воспитывали? – Он поднимает платок, машет им вслед удаляющейся женщине, а потом, сдвинув седеющие брови, поворачивается к Эйвери: – Ты тут чем занимаешься, сынок?

– Проматываю семейное состояние, – откликается тот, пожимая плечами.

– Почему не обзваниваешь каждого, кто работал сегодня? Иди сей же час свяжись с адвокатом – или ищи себе другую семью. – Мистер Вебстер прожигает Эйвери взглядом и удаляется вверх по ступеням.

– Он очень любезен, – замечаю я, когда отец Эйвери оказывается вне пределов слышимости.

– Еще один день в раю, – бормочет Эйвери, покачивая головой, а потом удивленно смотрит на часы. – Билли, ты что здесь делаешь? Уже совсем поздно!

Я закусываю губу.

– Я тот самый Последний гость.

В книге Эми Вандербильт по этикету этой теме был посвящен целый раздел.

В его глазах вспыхивают искорки.

– Худшая оплошность за весь вечер. Ты живешь в городе? Можно тебя подвезти?

Я почти перестаю дышать.

– Но… Да, конечно!

Эйвери рассеянно кивает, а потом кричит, обращаясь к кому-то внизу:

– Хейес, ты не отвезешь эту юную леди домой? Она, кажется, живет где-то там. – Взмахом руки он указывает куда-то на восток.

– Значит, не ты меня подвезешь? – Я не могу скрыть разочарования.

Между тем в холле появляется Хейес. Это тот самый мужчина с «помпадуром», который подавал пунш.

– По-моему, убегать с места преступления не рекомендуется, – хмыкает Эйвери.

Хейес выводит меня на стоянку и распахивает дверцу голубого «мерседеса». Я устраиваюсь внутри, мрачно глядя в темное окно.

Пока дворецкий везет меня домой, я ломаю голову над проблемой Гертруды. Да, она – определенно проблема. Не странно ли, что на днях я получила адресованное ей любовное письмо? Еще как странно. Хотя теперь, увидев ее воочию, я не могу отделаться от ощущения, будто знала ее годами. Я будто вижу наяву, как она стоит среди орхидей со своей ментоловой сигаретой, готовая запустить пепельницей в Усача.

Я чувствую, как эта таинственность увлекает меня. Что скрывалось за этим фасадом цвета фуксии? Как ей удалось заполнить собой весь вечер? Оказалась ли она жертвой, или злодейкой, или и той и другой одновременно? Гертруда была воплощением всего того, чего не было у меня. Она из тех героинь, о которых пишут книги. Чарующая, ослепительная и безумная. Я хочу знать о ней все, что только возможно.

Но для начала я должна выяснить, кто ее убил.

Глава 3

Правила поведения на улице

Нигде манеры леди столь не подвержены критике, как на улице. Ее туалет, экипаж и походка – все окажется на виду, и ни одна неподобающая деталь не останется незамеченной.

– Если бы ты была на вечеринке, а там кто-то умер, ты бы что сделала?

Я устраиваюсь поудобнее, прижав к уху телефонную трубку. Уголок с шезлонгом из потертого желтого бархата, прячущийся под защитой старой кедровой лестницы, – идеальное место, чтобы шептаться о скандалах. На подлокотники из розового дерева, увитые резными виноградными лозами, удобно ставить и телефон, и чашку чая.

– Это гипотетический вопрос? – Я слышу, как Дебби ухмыляется.

– Нет, – виновато отвечаю я.

Уже десять утра, и я официально ничего не делаю. Сижу в пижаме, машинально наматывая на палец телефонный шнур, а «бьюик» Виктора томится где-то в полутора милях отсюда.

– Но я никого не убивала. Честное слово.

– Это только пока, людоедка.

– Увы, тебя ввели в заблуждение. Я не шлюха[6] и не каннибал.

– Ооо… «шлюха» – это просто восторг, – откликается Дебби.

Одна из причин нашей дружбы кроется в том, что она, как и я, без ума от старинных словечек. Она выделялась среди прочих девушек в Эшбернском лингвистическом институте – те лишь хотели получить бумажку об образовании, а потом выйти замуж. Дебби специализировалась на библиотечном деле, а я ударилась в лингвокультурологию, но обе мы грешили тем, что тайком притаскивали вино в общагу. После выпуска она устроилась в одну из самых престижных библиотек в стране, а я оттачиваю умение подшивать джинсовые комбинезоны. При этом она почему-то не считает меня неудачницей и верит в мои силы больше, чем я сама. Наша дружба сродни этому самому шезлонгу – такая же проверенная, видавшая всякое, в самый раз для горячих сплетен.

– Но есть один парень… – Я понижаю голос, чтобы не услышали бабушка с дедушкой.

– Настоящий? – уточняет Дебби. Это поражает ее сильнее, чем убийство.

– Думаю, да, – отвечаю я, хотя уже сама в этом не уверена. По всем параметрам выходит, что Эйвери – это какая-то аномалия. – У него и мозги, и манеры, и чувство юмора, и при этом его не назовешь пугалом.

Я продолжаю крутить телефонный шнур и задумываюсь о типичной голубой мечте Новой Англии. Я – обычная девушка в пижаме в горошек, которая слишком серьезно восприняла сказку о несуществующем принце. Двадцать шесть – самый подходящий возраст для таких курьезов. Только мужское население нашего городка в массе своей меня не вдохновляет. У иной рыбы в бухте уровень интеллекта выше, чем у здешних холостяков. Я ищу не таких, как они, и я им тоже даром не нужна. Порой кто-то приглашает меня в кино или угощает пивом, но в такие дни мне больше всего хочется поскорее вернуться домой и остаться наедине со своими книжками. Лечь в постель с героями, которые на самом деле покоряют меня.

– И он настоящий, что самое важное… – повторяет Дебби. – Так ты расследуешь это убийство?

– Именно это я и обдумываю. – Я разглядываю телефон, взвешивая все «за» и «против». – То ли преступление распутывать, то ли ногти красить. Больше мне сейчас заняться нечем.

– Первое, что нужно детективу, – это тренч, – сообщает она.

Вообще-то Дебби работает в библиотеке Хейдена при Массачусетском технологическом институте в Бостоне, но лето проводит в исследовательском центре и, кажется, скучает по развлечениям.

– Надо завести модный пиджак, в котором ты будешь смотреться и элегантно, и устрашающе.

– Валяй дальше, я записываю.

– Пункт второй – темный кабинет. Представь только ветхое кирпичное здание со сломанными жалюзи, и чтобы внутри все покрывал толстый слой пыли. Можно добавить несколько немытых кружек с кофейными разводами и пару пустых бутылок из-под виски. И привыкай к напиткам покрепче, рислинг тут не прокатит. Скелеты в шкафу тоже понадобятся. Нет у тебя криминального прошлого? Или какой-нибудь редкой болезни? Или вдруг ты из армии дезертировала? А, знаю! Ты азартный игрок, и еще у тебя случаются помрачения рассудка, но…

– Дебби! – Я плачу от смеха, а подо мной жалобно скрипят старые пружины. – Я тебя спрашиваю, как преступление расследовать, а не как сниматься в фильме-нуар.

– А есть разница? – Для пущего драматического эффекта она бросает трубку – и тут же перезванивает снова.

Альфред Хичкок сильно усомнился бы, что я гожусь на роль матерого детектива. Мой желтый прогулочный велосипед слишком бросается в глаза, а рассеянная улыбка навряд ли внушит трепет убийце. Я приезжаю, чтобы забрать дедушкин «бьюик», загружаю велосипед в кузов, а потом подхожу к воротам. Прищурившись, разглядываю возвышающийся за ними особняк.

Вебстер-коттедж погружен в сон. Задернуты шторы, наглухо закрыты двери, в саду ни души. Я берусь за железные прутья ограды и поражаюсь, до чего же они холодные.

На обратном пути я прокручиваю в памяти события вчерашнего вечера. Пирамида шампанского. Алые ногти Гертруды, стискивающей в руках хрустальную пепельницу. Дикарь в холле, тот самый, с волосатой грудью под расстегнутой рубашкой. Туман, клубящийся над носом катера Эйвери. Флоренс, вертящаяся на танцплощадке. Кровь Гертруды, живописно стекающая на мятно-зеленый ковер. Усы ее спутника, похожего на торговца подержанными автомобилями. Уж не его ли послание попало ко мне? Как такое вообще возможно – получить письмо и обручальное кольцо, адресованные незнакомке, и на следующий же день увидеть ее убитой?

Я подъезжаю к дому, прячу ключи от машины в карман дедушкиной куртки и ретируюсь в спальню. «Нортенгерское аббатство» не имеет ничего общего с Вебстер-коттеджем. Я закутываюсь в одеяло и разглядываю абрис Джейн Остен на задней стороне обложки. Таинственная, цепко подмечающая детали, работающая на износ – вот из кого получился бы великий детектив. Все ее книги написаны по одной схеме: флирт, слухи, романтическое фиаско. Потом вялое расследование, преподнесение истины на серебряном блюдечке и предложение руки и сердца. Если бы Остен разгадывала убийство, с чего бы она начала?

Я слезаю с кровати и достаю щипцы для завивки. По всей видимости, она бы начала со сплетен. В каждом слухе таится крупица правды, и героини Остен докапываются до нее, хлопая ресницами и восклицая: «Кто бы мог подумать!» Убрав книгу в сумку, румяню щеки и берусь за дело.

Первая остановка – у самого въедливого человека в городе, и это мой дедушка. Я застаю его сгорбившимся над кухонным столом, в компании радиоприемника, газеты и чашки кофе «Фолджерс».

– Машина Майк Браво семьдесят два, как слышите? – гудит приемник. – Не упоминать красный мяч, если зайдете в клуб десять-сорок два. Приказ шефа. Прием.

– Вот черт, где же мой блокнот с шифром? – ворчит Виктор, плетясь в коридор в своих стоптанных кожаных шлепанцах.

Приемник снова вибрирует.

– Машина Майк Браво, как слышно?

Кожаный футляр весь помят и протерт от прикосновений дедушкиных пальцев.

Я кошусь на выпуск «Бангор дейли ньюз», но там ни слова о Гертруде – только статья под заголовком «К чертям собачьим» про коробку со щенками, найденную у федеральной автострады. Я отступаю, пропуская Виктора, когда он бредет обратно с брошюрой в руках, покрытых старческими пятнами.

– Виктор, вчера по радио ничего необычного не передавали? – спрашиваю я, глядя, как он листает блокнот на пружинках.

Ради сохранения некоторой самостоятельности я называю бабушку с дедушкой по именам – пусть они будут компаньонами, а не опекунами. Они сами, правда, от этого не в восторге.

– Нет! – Густые, как заячий мех, брови сходятся к переносице. – Хотя был один угон автомобиля. «Бьюик седан» 1955 года выпуска увели у старика прямо от дома. Черт знает что в этом городе творится!

– Извини, мне нужно было кое-куда съездить.

Кустистые брови раздраженно шевелятся.

– Это код десять-тридцать семь, Билли. Поостерегись.

Виктор терпеть не может, когда я беру его машину. Он листает полицейскую брошюру, а я шарю по буфету в поисках чего-нибудь съестного.

– Еще какие-нибудь коды прошлым вечером были? – спрашиваю я, жуя соленое печенье.

– Десять-сорок девять.

Виктор угрюмо смотрит на страницы. Красные прожилки в глазах за толстыми стеклами очков и «гусиные лапки» видны отчетливее, чем обычно. Он кажется смущенным. Печально разглядывает свой кофе.

– Не знаю, кто вызывал. Это не мое дело. Наверное, позвонили оператору, а она передала полицейским. Может, это вообще чья-то шутка. – Он безучастно смотрит на меня: – Ты где была вчера вечером, Билли?

– Моталась через канадскую границу, продавала краденые «бьюики», – отзываюсь я и захлопываю за собой дверь.

Вторая остановка в погоне за сплетнями – за шаткими жалюзи на втором этаже кирпичного здания в центре города. Я поднимаюсь по ковровой дорожке, покрытой многолетним слоем соли, слякоти и грязи, и вхожу в новостное агентство «Кводди каррент».

Рулоны серой бумаги, поломанные вентиляторы, нагромождение старых пишущих машинок – газетным заголовкам здесь впору умирать, а не рождаться. Дебби оценила бы побитую кофеварку и пизанскую башню немытых чашек. Старинный печатный станок под слоем пыли она бы тоже одобрила. Но вряд ли бы ее заинтересовали редактор Томас Кахилл и репортер Диана Бин – ни один из них не прошел бы пробы в Голливуде. Оба помятые, тусклые, с лицами такими же невзрачными и унылыми, как и их бумага.

– Чем могу быть полезна? – Мисс Бин поворачивает ко мне свой орлиный нос.

Для репортера она не слишком наблюдательна. Мы сотни, если не тысячи раз встречались на улицах, но она до сих пор не знает моего имени.

Я наклоняюсь над заваленным письменным столом, поставив руку возле стопки визитных карточек со знаком издания в виде рыбацкой лодки.

– На самом деле ничего существенного… – Я запинаюсь, подыскивая слова.

– Выкладывай, Билли, мы же не можем целый день ждать, – с упреком говорит мистер Кахилл.

– Я просто хотела спросить, нет ли у вас каких-нибудь зацепок в связи с… со вчерашней суматохой.

«Убийство» звучит чересчур жестко.

Кахилл и Бин хмурятся.

– Со вчерашней суматохой? – восклицает репортерша. – А не выметалась бы ты отсюда?

– Значит, никаких зацепок у вас нет. Ничего, касающегося этого дела? – спрашиваю я, и они тупо таращатся друг на друга. Я прячу улыбку. Они понятия не имеют, о чем речь.

– Пытаешься скормить нам историю? – усмехается Кахилл.

– Кыш! – Мисс Бин взмахивает рукой, точно отгоняя уличную кошку. – Проваливай, не то позвоню твоей матери.

Я еле сдерживаю презрительный смешок. Будь Диана Бин хоть сколько-нибудь толковым репортером, она бы знала, что моя мать умерла. А поскольку наблюдательностью она не блещет, то и не замечает, как моя рука со стопкой ее визиток опускается в сумку – в знак молчаливого протеста. Чувствуя себя в некоторой степени отомщенной благодаря этой мелкой краже, я разворачиваюсь и спускаюсь по грязным ступенькам.

Третья остановка – «Прилив и снасти». Засаленный ресторанчик, расположенный прямо напротив полицейского участка, – идеальное место для слежки. Фаянсовая кофейная чашка с толстыми стенками согревает мне руки, а крошки от тоста липнут к накрашенным губам, пока я веду наблюдение.

Официантка со вчерашней тушью на ресницах и в замызганном фартуке берет телефонную трубку:

– У нас есть меренговые пироги с черникой, клубникой и ревенем, лимоном, нантакетский клюквенный…

Дверь полицейского участка распахивается, появляется дородный офицер, а с ним – всклокоченные Усы. Я мгновенно настораживаюсь. Предполагаемый жених Гертруды, спотыкаясь, спускается по ступеням следом за заместителем шерифа Гордоном Эбботтом. Бордовый пиджак, еще вчера такой щегольской, сегодня измят и весь в каких-то пятнах. Усач держит в правой руке бумажный пакет и воинственно потрясает им перед полицейским.