Этикет для убийц и влюбленных

Анна Фицджеральд Хили

Этикет для убийц и влюбленных

Etiquette For Lovers And Killers by Anna Fitzgerald Healy

Copyright © 2025 by Anna Fitzgerald Healy

Книга издана при содействии The Van Lear Agency

© Динара Селиверстова, перевод, 2026

© Андрей Бондаренко, оформление, макет, 2026

© «Фантом Пресс», издание, 2026

Дорогой читатель,

Я искала книгу, которая сбила бы меня с ног. Нечто сексуальное, забавное, темное, причудливое и таинственное. Может, чуть-чуть старомодное. Немного странное. Однажды, возвращаясь из книжного магазина, я то и дело поглядывала на мрачный триллер и исторический роман. И мечтала – вот бы это была одна книга, а не две.

Под шум дождя, стучавшего в стрельчатое окно моей спальни, я свернулась калачиком, чтобы почитать. Я задремала над тайнами Патриции Хайсмит и романом Джейн Остен, и мне снились шторма, обрушивающиеся на дом бабушки и дедушки в Истпорте, штат Мэн. Солоноватый, мшистый запах места, застывшего во времени. И во сне я начала слагать свою историю – тот самый роман, который никогда не попадался мне в книжных магазинах. Проснувшись, я попыталась восстановить все в памяти.

Эта история, что разворачивается в ветхом домике моих бабушки и дедушки в шестидесятые годы, следует за Билли по дебрям и продуваемым ветрами островам моего детства. Роман «Этикет для убийц и влюбленных» похож на слегка безумного незнакомца, высокого и мрачного. Сообщника в преступлении для всех девушек, которые в книжном магазине разрываются между кровавым триллером и романтической комедией. Потому что, в конце концов, можем же мы получить и то и другое?

Посвящается моей семье

Мне остается только уверить вас самым пламенным образом в необыкновенной силе моей привязанности[1].

Джейн Остен, «Гордость и предубеждение»

Пролог

Частности

Шептаться – это грубо. В приличном обществе не подобает шептаться, а также хихикать.

От огня остается одинокий язычок пламени, мечущийся среди золы. По потолку пляшут тени. Они вьются вокруг друг друга и отшатываются, точно несмелые любовники.

– Расскажешь мне кое-что? – спрашивает он. Голос у него глубокий, заговорщицкий, палец обводит линии ее ребер.

Ее длинные рыжие волосы рассыпаны по подушке.

– Что угодно, – шепчет она. – Только не обещаю, что скажу правду.

– Гертруда, просто развей мои сомнения. С кем еще ты спишь?

– Со всеми, – хихикает она.

Ее смех тонет в бархатной драпировке и парчовых подушках, придавленный тяжелой элегантностью комнаты. Таково свойство старинного тугого кошелька: он прячет все. Вбирает в себя, заглатывает уродливую правду и непристойную ложь, грубые поцелуи и холодные объятия.

– А теперь моя очередь. Выкладывай свой постыдный секрет. Самое худшее, что ты сделал или чего бы тебе хотелось? – спрашивает она, вглядываясь в его искаженное от ревности лицо.

– Убить тебя, – отвечает он, а потом стискивает ее запястья и прижимает их к изголовью кровати.

– Как я люблю твои грязные разговорчики. А почему?

– Потому что они звучат забавно. – Его язык скользит по ее шее.

– Дорогуша, ты хоть знаешь, что означает это слово?

Она снова заливается смехом, и на этот раз ни тканые гобелены, ни высокие потолки с лепным узором не могут его заглушить.

Глава 1

Правила при знакомстве

Когда мужчину представляют леди, он не должен первым протягивать ей руку. Вполне достаточно обыденного «Здравствуйте». Непринужденное «Приятно познакомиться» мило, но не обязательно.

Я сворачиваю влево на Си-стрит, иду мимо библиотеки, аптеки и дедушкиного судоремонтного магазина, давно видавшего лучшие времена. Женщина из химчистки машет мне рукой. Она переходит от двери к двери с корзиной, полной отутюженных скатертей, все – с вышитыми на уголке метками. Заходит к Мюриэль Грант и оставляет вещи в прихожей. У нас не запирают дверей.

У нас – в Истпорте, штат Мэн – нет преступлений. В смысле, настоящих.

И секретов у нас нет. По крайней мере, таких, о которых помалкивают.

Катит молочный фургон с Затерянных ферм, Лео Миллс за рулем жует соломинку. Я замечаю, как он, увидев знак «стоп», ухмыляется – и поддает газу.

Да, и правила движения у нас – скорее не законы, а советы.

Я шагаю дальше по Уотер-стрит, застроенной домишками красного кирпича, мимо бронзовой русалки с ржавым лифчиком-ракушкой. Истпорт – самый восточный уголок Соединенных Штатов, последний оплот новоанглийского китча, который с тоской смотрит на Канаду, отделенную от него заливом. В восемнадцатом веке это был Дикий Восток, пограничное поселение пионеров и торговцев. В девятнадцатом – главный узел контрабанды. В веке двадцатом город сделался центром производства рыбных консервов, а к 1964 году обратился в чистилище. Заводы сардин позакрывались, а человеческое население теперь проигрывает популяции чаек со счетом один к десяти.

Под звон колокольчика я влетаю в «Починку и отделку». У миссис Придмор за кассой от возмущения даже рюши на блузке дрожат: она в шоке от моего опоздания на целых пять минут.

– Извините, пожалуйста!

Я хлопаю ресницами, но получается неубедительно. Закидываю сумку на вешалку – и за работу. Выглядываю из своего уголка за розовым «Зингером» – что там с графиком? Половина десятого отмечена цветом индиго – Бен Джордан принес разорванный комбинезон. Десять – жемчужно-белым нарядом Лидии Пейтон для первого причастия. Десять тридцать – страшными зелеными кружевами для Энни Портер на шестнадцатилетие (она в них смахивает на пережравшего павлина, но ей же об этом не скажешь!). А в одиннадцать мою жизнь превращает в ад Флоренс Пеллетье. Третья примерка черного коктейльного платья за неделю! Тычет мне в лицо кринолин в шестнадцать слоев – придушила бы.

– Может, тут прибавить? – Флоренс надувает губы и виляет бедрами, следя, как покачиваются нижние юбки.

В моде Истпорт отстает от остального человечества на добрый десяток лет, и ни стройный силуэт, ни заниженная талия до нас еще не добрались. Так и кукуем в пятидесятых.

– В эти выходные я хочу произвести фурор в Вебстер-коттедже[2].

– У курортников вечеринка? – Голос у меня неестественно звонкий, губы складываются в подобие улыбки, и я втыкаю булавку в ткань. – Флоренс, ты там всех на лопатки уложишь!

Миссис Придмор из-за кассы следит за моими актерскими потугами. Едва Флоренс выметается за дверь, она тотчас накидывается на меня:

– Ты можешь хотя бы изобразить любезность?

– Я стараюсь.

Это правда. Для меня светские разговоры – как кость поперек горла.

– Получше старайся! Обслуживание с улыбкой, вот наш девиз, Билли! – И она демонстрирует зловещий оскал.

В полдень миссис Придмор уединяется в подсобке для ежедневного ритуала – сэндвича под мыльную оперу, – а я отправляюсь по своим делам. Первая остановка – библиотека. Я озираюсь по сторонам, выкладываю на стойку потрепанную книжку «Шпион в обители любви» и удираю, пока меня не застукали за таким позором. Вторая остановка – аптека Ферналда, надо купить средство для волос.

– Что, шесть недель прошло? – спрашивает Бобби Ферналд, отпуская краску «Застенчивая фиалка», которую моя бабушка покупает с четкостью часового механизма.

– В самом деле? – Я смеюсь – по мне, так целая вечность пролетела.

Теперь на почту. Поскрипывая ботинками по линолеуму, я подхожу к своему ящику «до востребования». Внутри два конверта.

В детстве я мечтала работать в музее. Грезила о просторных мраморных залах, где в лучах света кружится пыль, о том, как буду кокетничать с археологами, пока те собирают скелеты динозавров. Летят на пол вязаные жилеты, задвигаются в шкафы хранилищ каменные таблички, и мы неистово ласкаем друг друга в галерее декоративных искусств. С этими бреднями в голове я подалась на курс лингвокультурологии. Думала, стану переводчиком древних текстов, выйду замуж за ученого не от мира сего и проживу свои дни, утопая в роскоши. Но оказалось, что древние языки никому не нужны. И теперь меня убивают бесконечные отказы от музеев по всей стране.

Я кисло разглядываю первый конверт: из Тритонского архива античной литературы, адресовано мисс Вильгельмине Маккейди. Такое официальное обращение всегда сулит неприятности – значит, отправитель ничего не знает обо мне. Пробегаю глазами письмо с вежливым, но жестким отказом, комкаю и отправляю в мусорную корзину. А потом берусь за другой конверт.

Тонкий. Как все письма с отказом. Даже мое имя не указано, только номер почтового ящика. Два штампа. Необычно, хотя это не спасает конверт от моего гнева. Нет ни одной причины вскрывать его, я и так знаю, что там. Рука тянется к мусорке.

– Билли! – Мистер Таунсенд высовывается из окошка, и я поспешно запихиваю конверт в сумку. Ненавижу вышвыривать нераспечатанную корреспонденцию на глазах у почтальона, это же оскорбление мундира! – Тут для тебя гуава!

Он сияет, седые волосы блестят в свете флуоресцентной лампы. Мистер Таунсенд регулярно балует меня какой-нибудь экзотикой. Думаю, это потому что он видит, как я всякий раз расстраиваюсь, просматривая почту, и гуава – утешительный приз. Я благодарю его и иду дальше.

Цветочный рынок утопает в пионах, в пекарне Минго толпятся студенты, все в крошках от печенья. Я миную пушки времен войны 1812 года, протискиваюсь мимо Лео Миллса – тот тащит ящик с бутылками молока. Из окон парикмахерской «Приморский салон» меня провожает взглядами целая армия домохозяек, они точат коготки и накручивают на головах «пчелиные ульи» в предвкушении вечерней пирушки. Чем ближе к набережной, тем ощутимее дыхание бриза, но я не замечаю его. Для меня это запах дома. С военного корабля, прибывшего на заправку, раздается пронзительный гудок.

Спустившись на волнорез, шагаю вдоль гранитных глыб, вгрызаясь в гуаву и обводя взглядом залив Пассамакводди. На рыболовецких судах вытягивают сети, тюлени нежатся на мелководье, а я устраиваюсь на краешке согретого солнцем камня. Черт, вся перемазалась во фруктовом соке. Вытираю руки о юбку и лезу в сумку.

Конверт из тонкой бумаги, белый, словно яичная скорлупа. Никакого обратного адреса, только аккуратно выведенный номер моего ящика. Сзади – сургучная печать, которую я с хрустом ломаю.

Моя дражайшая Гертруда,

Что в человеческой природе побуждает нас разрушать совершенство? Совершенны: твои губы. Совершенны: твои нежные руки. Совершенны: твои рыжие волосы, сияющие на солнце. Всю жизнь я мечтал встретить такую, как ты, – элегантную до невозможности, волевую и дьявольски хитрую.

Никогда я не изведывал такого блаженства, как в те выходные на Бермудах. Помнишь, как отключилось электричество и ты расставила по номеру зажженные свечи? Изгибы твоего тела в их мерцающем свете я сохраню в памяти до конца своих дней. Мы спустились на пляж и занялись любовью в море. Блеск луны на воде мерк по сравнению с тобой.

Тогда ты, наверное, уже знала, что я установил за тобой слежку. Я должен извиниться, ведь нанять детектива – это было так по-детски. Какой гнев охватил меня, когда он позвонил и сообщил, что ты встречаешься с бывшим! Мир вокруг меня рухнул. Я утопил горе в спиртном и погубил все. Ты видела след от помады на моем лацкане. Ты знаешь, как низко я пал.

С каким отчаянием я узнал, что ты встретилась с ним лишь для того, чтобы вернуть кольцо! Я потерял единственное единственную, которая что-то значила для меня. Дорогая, моя жизнь пуста без тебя. Я готов сделать что угодно, лишь бы все исправить. Если у тебя хватит сил меня простить, я стану счастливейшим человеком на земле. Но если нет – нам двоим нет места в этом мире. Я могу решиться на отчаянный поступок.

Со всей страстью твой,

Эдгар

Когда я пробегаю выведенные четким наклонным почерком строки, у меня падает челюсть. Как называется смесь смущения и восторга? Существует ли такое слово вообще? Я в жизни не была так ошарашена и заинтригована. Что за Гертруда? Кто такой Эдгар? И как это письмо занесло в мой почтовый ящик? А я его чуть не выкинула!

Волны одна за другой накатывают на камень. Я теряюсь в догадках. Странное дело – уголки глаз влажны от слез. В глубине души я всегда надеялась, что со мной приключится что-нибудь необычное. Письмо пылкое, безыскусное – и оно будит во мне любопытство. Эта пара словно сошла со страниц тех романов, которые я глотаю вечерами. Я запихиваю листки обратно в конверт, и на колени мне выпадает что-то маленькое. Опускаю глаза. В складках плиссированной юбки сверкает золотое обручальное кольцо. По свитеру скачут солнечные зайчики от бриллианта с огранкой «принцесса». Глазам не верю. Это у меня от скуки галлюцинации начались?

– Привет! – раздается приятный голос.

Я неуверенно улыбаюсь молодому человеку, что уселся на камне всего в полуметре от меня.

– Только не это, – бормочу я, торопливо пряча в сумку письмо и кольцо.

Курортник. Я всеми силами стараюсь держаться от них подальше. Чертовы снобы, у которых больше денег, чем хороших манер. Появляются с июньской сиренью и исчезают с августовской жарой. Порой я вижу краем глаза этих золотых божков – они разъезжают в сверкающих авто, сгребают бутылки мартини и арбузы в магазинах, крутят штурвалы яхт, создавая столпотворение в бухте.

– Чем могу быть полезна?

Хоть бы убрался восвояси.

Выглядит он как модель «Брукс бразерс» – иронически изогнутая бровь, ленивая улыбка. В волосах песочного цвета пробиваются серебристые нити, посверкивающие на солнце. Прическа слегка растрепана, и это единственное, что нарушает безупречность его облика. Маленькая родинка под левым глазом – признак артистической натуры. Высокий (хотя будем откровенны: рядом со мной кто угодно покажется рослым), с рельефными скулами. В серых с крапинками глазах играет улыбка.

– Почему мы с вами раньше не разговаривали? – С таким голосом впору управлять целевыми фондами или командами гребцов.

Действительно, мы много раз встречались глазами, но ни один не сделал шаг через ту сословную пропасть, которая нас разделяет. Такому в лодочных клубах не учат.

– Потому что жизнь чересчур коротка для разговоров с привлекательными незнакомцами? – Я пожимаю плечами. – Вдруг вы окажетесь занудой. Лучше остаться в мире фантазий.

– То есть я уже нагнал на вас скуку? Быстро!

– Я представляла вас более остроумным. – Поразительно, как легко колкость срывается с языка. И это вместо смущенного лепета. Наверное, напористый тон письма на меня так подействовал.

– Мои извинения, мисс… – Незнакомец выжидательно смотрит на меня.

– Вильгельмина… То есть Билли. – Протягиваю было руку, но спохватываюсь, что перемазалась соком.

– А я Эйвери, – отзывается он с ухмылкой.

Фамилию не добавляет, и в этом нет необходимости. Блестящая медная табличка с буквой «В», украшающая ворота Вебстер-коттеджа, могла быть пришита к его широким брюкам или коричневому кожаному ремешку часов.

– О нет! – Я в панике смотрю на циферблат. – Который час?

– Начало шестого. – Он снова усмехается, поняв, что́ сейчас начнется.

– Превосходно. Я опоздала на работу.

– Какой скандал! – В его глазах пляшут веселые искорки. – Может, мне тебя проводить?

– Не надо, пожалуйста. Мне лишь этого не хватало, – огрызаюсь я и тут же кошусь на него – не обиделся? Сарказм в Истпорте не в ходу, лучше не перегибать палку.

Но он и ухом не ведет.

– Рад, что с самого начала произвел идеальное впечатление.

Мы взбираемся обратно на набережную, и я задумываюсь над первым впечатлением. Недаром говорят, что в тихом омуте черти водятся. Я только с виду застенчивая, а по меркам нашего благодушного городка язык у меня чересчур острый. Потому я, как правило, помалкиваю. С другой стороны, сколько лет я мечтала о встрече с кем-то, кто тоже не рассыпается в сиропных любезностях.

На обратном пути нам кивают, улыбаются, кое-кто приподнимает бровь. Но все смотрят на Эйвери, а не на меня. Мною никого не удивишь, зато Эйвери – это ходячая колонка светской хроники в ореоле чековых книжек. На повороте к Уотер-стрит мы встречаем Лео Миллса с пустой корзиной из-под бутылок. Он подносит руку к своей белой кепке в знак приветствия. Марша Кримп застывает возле банка и сверлит меня взглядом поверх солнечных очков, я даже на расстоянии чувствую ее ревность.

Эйвери делает вид, что ничего не замечает.

– Где ты работаешь?

– В аду. В ателье то есть, – ворчу я.

Кокетливая вывеска «Починка и отделка» уже маячит впереди. Чем ближе этот ядовито-розовый козырек, тем тяжелее мне переставлять ноги. Хоть вовсе туда не заходи.

Из хозяйственного магазина тянет свежей краской. Эйвери останавливается.

– Если принять за единицу измерения созерцание вывески хозмага, насколько унылой ты сочтешь нашу беседу?

Я пошире распахиваю глаза:

– А чем тебе хозмаг не угодил?

– Но все же, не посоветуешь ли более подходящие места для разговора?

– Навряд ли я тебе по карману. Я закончила лингвистический колледж и ценюсь чертовски высоко. – И я указываю на ателье, в окне которого миссис Придмор выразительно постукивает по часам: – Сам видишь.

– Что ж, сегодняшняя встреча была неожиданно приятной, Билли. Возможно, я как-нибудь еще позанудствую.

И он уходит, кивнув на прощанье, а я ныряю в прохладные глубины ателье. За «Зингер» я сажусь со странным ощущением – будто что-то трепыхается в груди. Ладони влажные, но это наверняка из-за летней жары. Я принимаюсь за работу, и сердце пропускает удар. Ну это просто из-за стука швейной машинки.

В шесть часов я закрепляю шов и выключаю машинку. На улице царит оживление, и я сторонкой обхожу и стайку домохозяек возле мясной лавки, и рыбаков, толпящихся у «Пересохшего кита», и компанию плетущихся нога за ногу куда-то туристов. Сезон отпусков у любителей с апломбом поедать омаров едва набирает обороты.

Заглядываю в магазин Суоннов, и Айрис Суонн вскидывает чересчур уж выщипанную бровку, доставая для меня бутылку «Блю нан». Я открываю было рот, чтобы объяснить, зачем мне вино, а то и свалить все на бабушку, но передумываю. Айрис окидывает меня взглядом, и я представляю, что она видит. Бледная девица в простенькой светлой кофточке, чересчур худая, с волосами мышиного цвета. Нос-кнопочка, невыразительные скулы, губы, которые никто никогда по-настоящему не целовал. И я закусываю эти губы, отгоняя чувство неприкаянности.

Но есть кое-что, чего Айрис Суонн не видит, – письмо в моей сумке. Поэтому я вскидываю голову, прошу записать бутылку на мой счет и выхожу как можно более горделиво. Впервые в жизни у меня есть секрет.

Закатные лучи окрашивают Кей-стрит в цвет яблоневых лепестков, освещая мощеные тротуары и ступени дедушкиного дома. Под шелест рододендронов я вхожу в заднюю дверь и, очутившись на кухне, будто попадаю в огромную банку куриной лапши «Кэмпбелл». Стены выкрашены именно в такой темно-желтый цвет, и все здесь полезное и полное ностальгических воспоминаний.

По черно-белому телевизору показывают бейсбольный матч, в воздухе висит запах майонеза и рыбы.

– Паста с тунцом на плите, – сообщает дедушка, но я уже поднимаюсь наверх.

Дом постанывает и вздыхает – пыльное фамильное наследие, давно отжившее лучшие годы. Чудное слово – «дом»[3], верно? Должно обозначать объект, который принадлежит тебе, но на деле это скорее место, которому принадлежишь ты.

– Билли, иди сюда! – зовет бабушка.

– После занятий! – отзываюсь я.

Никаких занятий у меня нет. Сейчас июнь, и колледж я окончила четыре года назад, но Грейс не спорит. Может, она даже не в курсе, какой сейчас год.

Я закрываю дверь своей спальни и включаю проигрыватель. Мысли несутся вскачь под мелодию «Битлз». Я хмуро смотрю на отслаивающиеся цветочные обои, выцветшие до тусклого бежевого оттенка. Такого же цвета мое смятое постельное белье, и слегка покосившийся книжный шкаф, и выгоревшие на солнце книжки в бумажных обложках. Слова в них – единственное, что есть не поблекшего в моей комнате. Слова полны красок и страсти. Слова придают блеск интриги вращающемуся диску розового телефонного аппарата. Кладут блик похоти на вышитую салфетку под ним. Оставляют шпионский след на пишущей машинке «Корона» цвета слоновой кости.

Героини этих книг – мои подруги и сообщницы, вечные наставницы и в поведении, и в сердечных делах. Я хотела, повзрослев, стать похожей на них. Но годы шли, мой список светских событий пустовал, никто ко мне не прикасался, и до меня постепенно доходило, что не все мечты сбываются. И что я не проснусь однажды утром красавицей из романа Бронте, поскольку от Истпорта до Грозового перевала – как до луны.

Но сегодня вечером все по-другому.

Под песню «Обними меня крепко» я достаю штопор из ящика комода. Мягко журчит дешевое вино, переливаясь в стакан из цветного стекла. Под гитарные переборы я делаю глоток за глотком и разглядываю письмо. Вывожу подпись Эдгара в своем дневнике, примеряю кольцо Гертруды. Оно мне впору!

Растягиваюсь на кровати и поднимаю руку к свету. Бриллиант безвкусный, конечно, да и розовое золото давно не в моде, но… почему-то оно подходит мне. Это такая же позволительная чушь, как и романы на моей книжной полке. Еще глоток – и я, состроив невинные глазки, любуюсь его блеском под «Я хочу держать тебя за руку», воркующее в динамиках.

Струйки дождя просачиваются под оконную раму, и капли стучат по подгнившей половице. Я просыпаюсь на влажной подушке и мотаю головой, стряхивая ночной кошмар. Мои родители, Чарльз и Лора Маккейди, погибли в автокатастрофе два года назад, и с тех пор меня мучают сновидения, достойные кисти Дали. Туманные мысли об утрате не отстают еще долгое время после того, как я чищу зубы, умываюсь и журю подсознание за дурной вкус.

Я распахиваю окно и моргаю, чтобы отогнать видения. Прилипчивые кошмары – это проблема. Возможно, из-за них я до сих пор живу у бабушки с дедушкой и уж точно по этой причине никак не найду нормальную работу. Смерть родителей остановила мое развитие на каком-то значимом этапе, и я не двигаюсь дальше. Не желаю идти вперед, не могу отступить назад. Я вдыхаю пряную свежесть дождя и кашляю, уловив более прозаический запах бекона.

Я заглядываю в комнату Грейс. На экране телевизора препираются Люсиль Болл и Деси Арнас. Болл нарядилась наподобие корзинки с фруктами, Деси одет в костюм, а бабушка в своем цветастом халате, сидя на покрывале с пионами, вылитый розовый куст. Кожа у нее бледная, как бумажная салфетка, а волосы аккуратно уложены. Странное дело: она всегда тщательно причесывается, хотя никогда не выходит из дома. На заре своей молодости Грейс Маккейди слыла украшением Истпорта, штат Мэн, и даже знаменитости оказывали ей знаки внимания. Но вот на коже пролегли морщины, в волосах заблестели седые нити, и она стала тратить все больше времени, чтобы «навести красоту». Когда умер мой отец, Грейс затворилась в своей комнате и больше оттуда не выходила. Она прихорашивается, подкрашивается и прячет скорбь по сыну под слоями персиковой пудры.

– Ты принесла мою…

– Специальная доставка! – Я бросаю на кровать упаковку «Застенчивой фиалки» и следую на кухню, на запах сала.

Виктор сидит в капитанском кресле из искусственной кожи. Волосы его белы, как манная каша, а на губах неизменная отстраненная улыбка. Рядом стоит портативный радиоприемник, и он крутит колесико в поисках полицейского канала. Сам дедушка не коп, ему просто любопытно.

– Как вчера на работе? – спрашивает он. – Тодд Кинни сказал, что видел тебя с…

– Да так себе.

Прихватив кусок бекона, я удираю, пока мне не учинили допрос.

Запихиваю в сумку книги и пляжное полотенце, натягиваю платье поверх купальника. Сегодня выходной, и я делаю вид, будто моя жизнь вовсе не похожа на рекламу для домохозяек. Пристраиваю вещи в велосипедную корзину и пускаюсь в бега. На песчаных дюнах под колесами шуршат длинные стебли водорослей. Дурман в голове понемногу развеивается. Я еду мимо железнодорожной станции, горчичной мельницы, лодочной верфи. Замедляю ход, чтобы взглянуть на Вебстер-коттедж, там как раз образовалась пробка. Флорист и сотрудник химчистки честят друг друга, высунувшись из своих грузовиков, а садовники так кромсают живую изгородь, будто от этого зависит их жизнь.

Недавно в «Нью-Йорк таймс» Истпорт окрестили «игровой площадкой побережья Мэна». В летнюю пору эта «жемчужина немноголюдного мирка в заливе Пассамакводди» привечает и туристов в трейлерах, и международную элиту. В Восточном Мэне можно созерцать все разнообразие социального неравенства: рыбаки ютятся в домах на колесах, а всякие Вандербильты нежатся в роскошных особняках. Здесь, на острове Муз, живут Вебстеры (владельцы судоходной империи, хотя я представляю, будто они – магнаты, хозяева знаменитого словаря). Неподалеку, в Кампобелло, сияет в солнечных лучах имение Эшкрофтов, а на противоположной стороне острова раскинулась усадьба Рузвельтов. Летние дома Рокфеллеров, Пулитцеров и Фордов стоят дальше, в Бар-Харбор, где Эвелин Маклин выгуливала по главной улице пуделя с алмазом Хоупа, болтающимся на ошейнике. Мэн – это собрание американских династий, где имена увенчаны римскими цифрами, а их хозяева в жизни не держали в руках ни метлы, ни тряпки для пыли. Они – богачи и те, кто еще богаче.