— Что я подумала, — обрываю. Сажусь рядом. Беру флешку, сжимаю в кулаке. — Прости.
— Ничего, — вытирает слёзы тыльной стороной ладони. — Ты правильно подумала. Я всегда боюсь. Но я хочу помочь.
— Поможешь, — встаю. — Пойдём.
— Куда?
— К тренеру. Ты пойдёшь со мной. Расскажешь, что видела. Про документы.
Диана бледнеет.
— Я не могу, — шепчет. — Они узнают. Они…
— Они узнают в любом случае, — перебиваю. — Если я проиграю, тебя следующую выгонят. Ты же знаешь.
Она смотрит на меня. Долго. Потом кивает.
Кабинет Олега Николаевича на втором этаже главного корпуса. Стучу. Вхожу, Диана за моей спиной, жмётся к стене. Тренер сидит за столом, пьёт кофе. Поднимает глаза.
— Соболева. Что случилось?
— На меня подали жалобу, — кладу флешку на стол. — Якобы я подкупила судей на турнире. Это ложь. Здесь записи моих тренировок за последний месяц. Даты, время. Видно, что я не могла встречаться с судьями, не могла договариваться. Я была на катке.
Олег Николаевич берёт флешку, крутит в пальцах. Смотрит на меня, на Диану.
— Это ваша соседка?
— Диана, — она делает шаг вперёд. Голос дрожит, но она смотрит прямо. — Я видела документы. Вчера вечером в комнате Алисы. Они лежали на столе, папка была открыта. Там стояла подпись судьи Кравцова и печать. Я готова это подтвердить.
Тренер молчит. Долго. Потом суёт флешку в карман свитера.
— Я разберусь, — голос сухой. — Идите.
Выходим в коридор. Диана дрожит, я беру её за руку — пальцы ледяные.
— Ты молодец, — говорю.
— Они меня теперь ненавидят, — шепчет.
— Пусть.
Оставляю её у комнаты, сама иду в коридор. Нужно подумать. Сесть. Просто сесть и подумать. Сажусь на скамейку у запасного выхода. Пол бетонный, холодный, сквозь стены слышно, как гудит вентиляция.
— Лера.
Поднимаю голову. Саша. Стоит напротив, в худи сборной, капюшон натянут, лицо серьёзное.
— Слышал, — говорит. — Про жалобу.
— Откуда?
— Уши есть, — садится рядом. — Алиса не скрывает. Ходит по коридорам, рассказывает всем, что тебя выгонят.
— Не выгонят.
— Знаю. — Он смотрит на меня. — Если что — у меня есть знакомые в спортивной прессе. Они могут опубликовать правду. Если Академия попытается замять дело.
Смотрю на него. Рыжий, конопатый, сломанный зуб. Свой.
— Спасибо, — говорю. — Но пока не надо. Подождём.
— Как скажешь, — он встаёт. — Но если что — обращайся.
Уходит. Остаюсь одна. Достаю телефон. Нажимаю вызов. Гудки. Раз, два, три.
— Алло? — голос матери, сонный, тихий.
— Мам, — говорю. — Всё хорошо. Просто соскучилась.
— Что-то случилось? — она знает. Всегда знает.
— Ничего. Правда. Я на турнире четвёртое место заняла. Помнишь?
— Помню, — голос теплеет. — Я тобой горжусь.
— Я скоро приеду. Скоро всё закончится.
— Что закончится, дочка?
— Всё, — говорю. — Не волнуйся.
— Я не волнуюсь, — врёт. — Ты у меня сильная.
Сбрасываю. Сижу, смотрю на телефон. Экран гаснет. Мать там, одна. Брат там, маленький, в куртке на три размера больше. Они — моя главная уязвимость. Они — моя главная сила.
Встаю. Иду в комнату. Диана уже спит, свернулась калачиком, лицо бледное, под глазами круги. Ложусь на свою койку, смотрю в потолок.
Через два дня меня вызовут на дисциплинарную комиссию. Я пойду. И буду бороться. Не одна. С ними. С теми, кто поверил.
Зал заседаний находится на втором этаже главного корпуса. Я никогда здесь не была. Дверь тяжёлая, деревянная, с блестящей латунной ручкой. Внутри пахнет лаком и бумагой. Длинный стол, накрытый зелёным сукном, за ним — лица. Тренеры, администрация, чиновники из федерации. В центре — отец Максима. Смотрит поверх очков, руки сложены на столе. Рядом с ним — юрист в тёмном костюме, перед ним стопка бумаг. Мои бумаги. Поддельные.
Вхожу. Шаги глохнут в толстом ковре. Свет направлен на стул для обвиняемого — яркий, режущий глаза. За столом лица в полумраке, я не вижу их выражения. Только он. Его лицо я вижу.
— Садитесь, — голос председателя комиссии, женщины в строгом костюме, безразличный.
Сажусь. Стул жёсткий, спинка прямая. Руки кладу на колени, пальцы сцепляю, чтобы не дрожали.
— Валерия Соболева, — председатель раскрывает папку. — Вам предъявляется обвинение в попытке подкупа судей на внутреннем турнире Академии, состоявшемся... Она называет дату. Я её помню. День, когда я упала. День, когда встала.
— Это ложь, — голос ровный. Смотрю на отца Максима. Он не моргает.
— У нас есть доказательства, — председатель кивает юристу. Тот разворачивает бумаги, поднимает, показывает. Листы с печатями, подписями, цифрами. Сумма, которой у меня нет. Дата, когда я была на льду. Время, когда я спала в своей комнате, потому что на следующее утро была тренировка.
— Деньги, — продолжает председатель. — Переведены с вашего счёта на счёт судьи Кравцова за день до турнира.
— У меня нет счёта, — говорю. — У меня есть карта матери, на которую приходит пособие. На ней три тысячи рублей. Этого не хватит даже на новые коньки.
Кто-то за столом хмыкает. Не отец Максима. Он сидит неподвижно, как изваяние.
— Документы подделаны, — продолжаю. — Мои результаты на турнире — четвёртое место. Если бы я подкупала судей, я бы заняла первое. Или второе. Или вообще не падала бы.
В зале тишина. Слышу, как скрипит стул председателя.
— Вы обвиняете Академию в подделке документов?
— Я обвиняю человека, который сидит напротив, в том, что он пытается меня выгнать, — смотрю на отца Максима. — Потому что я отказалась от его предложения. Уйти из жизни его сына в обмен на деньги.
Отец Максима не меняет лица. Только снимает очки, начинает протирать стёкла. Медленно. Спокойно.
— У нас есть показания свидетелей, — голос председателя становится жёстче. — Вы подтверждаете, что встречались с судьёй Кравцовым накануне турнира?
— Я не знаю, кто это, — говорю. — Я ни с кем не встречалась. Я была на катке. Весь день. Весь вечер. Всю ночь до турнира. У меня есть записи.
— Записи?
— Видео. Каждый день. Мать просила меня записывать тренировки. На флешке есть дата и время. Видно, что я не могла ни с кем встречаться.
Председатель смотрит на отца Максима. Тот пожимает плечами.
— Мы можем вызвать свидетеля? — спрашиваю.
— Кого?
— Диану Власову. Она принесёт флешку.
За дверью, в коридоре, Максим стоит, прижавшись к стене. Дверь приоткрыта — он слышит каждое слово. Её голос. Спокойный, ровный, не дрожит. Отец молчит. За столом кто-то шуршит бумагами. Он рвётся войти, сделать хоть что-то. Рука уже на ручке.
— Стой, — голос Саши рядом, тихий, жёсткий. Максим не заметил, когда он подошёл. — Если ты сейчас войдёшь, ты её убьёшь.
— Я должен…
— Они скажут, что вы сговорились. Что она подкупила судей, а ты прикрываешь. Всё, что она говорит, потеряет смысл.
Максим сжимает кулаки. Смотрит на дверь. Её голос — тихий, но твёрдый. Она не сдаётся. Он не имеет права её подставить. Отходит от двери. Саша рядом, смотрит. Молчит.
В зал входит Диана. Лицо бледное, губы сжаты, пальцы сжимают флешку. Идёт медленно, смотрит прямо перед собой. Садится на стул для свидетелей.
— Диана Власова, — председатель смотрит на неё. — Вы утверждаете, что у вас есть доказательства невиновности обвиняемой?
— Да, — голос тихий, но твёрдый. — На флешке записи тренировок Леры за последний месяц. Там есть дата и время. Видно, что она не могла встречаться с судьями. Она была на катке.
— Вы уверены в подлинности этих записей?
— Я сама видела, как она их делала. Каждый день. На малом катке.
Председатель берёт флешку, передаёт техническому специалисту. Тот вставляет в ноутбук, смотрит. Кивает.
— Дата и время совпадают. Подлинность не вызывает сомнений.
В зале тишина. Отец Максима снимает очки, снова надевает. Смотрит на тренера Олега Николаевича. Тот сидит в конце стола, в старомодном свитере, пальцы сцеплены. Молчит.
— Вы подтверждаете, — голос отца Максима, холодный, ровный, — что эти записи сделаны на оборудовании Академии?
— Нет, — тренер поднимает глаза. — Они сделаны на личную камеру Соболевой. На малом катке. Внеурочное время.
— То есть вы не можете подтвердить, что в это время она действительно была на катке, а не встречалась с судьями?
— Могу, — голос тренера спокойный. — Я проверял камеры малого катка. В указанное время Соболева была на льду. Одна.
Отец Максима замирает. Впервые его лицо меняется. Только на секунду, но я вижу. Удивление. Потом гнев. Быстро взял себя в руки, но я видела.
— Обвинения необоснованны, — тренер смотрит на председателя. — У Академии нет оснований отчислять спортсменку. Тем более такую талантливую.
Слова повисают в воздухе. Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Один раз кивает. Коротко.
Председатель переглядывается с членами комиссии. Шёпот, шуршание бумаг. Потом:
— Обвинения в адрес Валерии Соболевой признаны необоснованными. Дело закрыто.
Выхожу из зала. Ноги ватные, пол под ними плывёт. В коридоре — Максим. Стоит у стены, кулаки сжаты, лицо бледное. Рядом Саша.
Максим делает шаг ко мне. Я вижу, как он хочет обнять меня. Как руки тянутся. Но он останавливается. Опускает руки.
— Молодец, — говорит Саша. Только и всего. Но в его голосе — всё.
Киваю. Не могу говорить. В горле ком.
— Иди, — Максим отворачивается. — Отдыхай.
Иду. Не оборачиваюсь. В спину смотрю.
Война не окончена. Отец Максима не проигрывает — он перегруппировывается. Я чувствую это кожей, когда выхожу из главного корпуса на холодный ветер. Сосны шумят, небо серое, низкое. Завтра будет новый день. И новая битва. Но сегодня — я выиграла.
Вечером того же дня меня вызывают в кабинет Олега Николаевича. Стучу. Вхожу. Он сидит за столом, в старомодном свитере с косами, пальцы сцеплены. Перед ним — пустая кружка, ручка с обгрызанным колпачком. Смотрит на меня. Не сквозь, как раньше. На меня.
— Садись, — кивает на стул.
Сажусь. Спина прямая, руки на коленях. Жду.
— Я поддержал тебя не из симпатии, — голос сухой, ровный. — Ты лучшая из резерва. Академия не может позволить себе скандал. Потерять талантливую спортсменку из-за слухов. Это будет стоить нам спонсоров. Репутации.
— Я понимаю.
— Не перебивай, — он снимает очки, трёт переносицу. — Я предлагаю тебе перейти в мою группу. Основную. Нормальный лёд, нормальное расписание. Шанс на соревнования.
Внутри всё замирает. Основная группа. Тот самый лёд, который я видела только издалека. Тренировки не в сорок минут, а в полную силу. С тренером, который знает, что делает.
— Но есть условие, — он надевает очки, смотрит поверх оправы. — Ты оформляешь парное катание с Максимом официально. Как спортивный проект. Никаких романтических отвлечений.
Киваю. Слишком быстро. Он усмехается.
— Я согласна, — говорю.
— Ты понимаешь, что я имею в виду? — голос жёсткий. — Ваши чувства — ваше дело. Но если они станут известны, если это повлияет на тренировки, на результаты — я вас выгоню. Обоих. Поняла?
— Поняла, — смотрю прямо. — Но… если их увидят? Если кто-то узнает?
— Я не слепой, — он берёт ручку, крутит в пальцах. — Я вижу, что между вами происходит. Но пока вы приносите результат, мне всё равно. Плевать, что вы делаете в свободное время. Но на льду — вы спортсмены. Не влюблённые идиоты.
— Спасибо, — встаю.
— Не благодари, — он уже смотрит в бумаги. — Докажи, что я не ошибся.
Выхожу из кабинета. В коридоре пусто, лампы горят ровно. Иду к выходу, к малому корпусу, к своей комнате. Но ноги несут не туда. Несу к главной арене.
Он уже там. Стоит у бортика, коньки на льду, сумка брошена на скамейку. Смотрит на меня, когда я вхожу. Не спрашивает, почему пришла. Ждёт.
— Я перехожу в основную группу, — говорю, подходя ближе. — К Олегу Николаевичу. Мы будем кататься официально. Как пара.
Максим смотрит. Молчит. Потом улыбается. Впервые — по-настоящему. Не усмешка, не кривая ухмылка. Улыбка. Тёплая, открытая. У него даже ямочки на щеках, я не замечала раньше.
— Ну наконец-то, — говорит. — Я уже думал, он тебя в резерве держать будет до конца сезона.
— Ты знал?
— Я просил его перевести тебя. Ещё до комиссии.
— Зачем?
— Потому что ты нужна мне на льду. — Он протягивает руку. — Идём. Отпразднуем.
— Что?
— Прокат. Без судей. Просто для себя.
Беру его руку. Пальцы тёплые, сухие. Спускаюсь на лёд. Коньки уже надеты — я не заметила, как затянула шнурки, пока шла сюда. Тело само помнит.
Выходим в центр. Музыки нет, только гул холодильных установок подо льдом и наши шаги. Лезвия режут тишину, оставляют следы на белой поверхности. Начинаем программу. Ту, что готовили для показательных. Ту, что никто не видел.
Прыжки. Каскад. Дорожка шагов. Всё получается. Лёд принимает, слушается. Я не думаю о судьях, о баллах, о том, кто смотрит. Только он. Только движение.
Поддержка. Он поднимает меня, руки на талии, пальцы впиваются, но не больно. Я лечу. Впервые не боюсь упасть. Он держит. Крепко. Уверенно. Словно я ничего не вешу. Словно я — его.
Опускает медленно, плавно. Наши лица в сантиметре друг от друга. Я чувствую его дыхание — тёплое, ровное. Пахнет хвоей и холодом. Его глаза — тёмные, глубокие. Смотрит на меня. Я смотрю на него.
Замираем. Время останавливается. Сердце колотится где-то в горле. Один шаг — и наши губы встретятся. Один шаг. Но я не двигаюсь. Он не двигается.
— Нельзя, — шепчу.
— Знаю, — голос хриплый.
Отстраняюсь. Он отпускает. Отъезжаю к бортику, хватаюсь за него, пальцы дрожат. Смотрю на лёд, на свои коньки, на царапину на левом лезвии. «Мусор». Я не закрасила. Напоминание.
— Завтра, — говорю. — Тренировка в восемь.
— Я буду.
Выхожу из арены. На улице темно, сосны шумят, звёзды мелкие, колючие. В комнате Диана уже спит. Ложусь на койку, смотрю в потолок. Руки помнят его ладони, лицо — его дыхание. Закрываю глаза. Нельзя. Не имею права.
На следующее утро Академия гудит. Стипендиатка переведена в элитную группу. Стипендиатка будет кататься с Воронцовым. Стипендиатка… Я иду по коридору, спиной чувствую взгляды. Кто-то смотрит с ненавистью, кто-то с интересом, кто-то с надеждой. Стипендиаты. Они смотрят на меня. Я была одной из них. Теперь я — другая.
Алиса стоит у входа в столовую. Лицо белое, губы сжаты, кулаки сжаты. Смотрит на меня. Я смотрю на неё. Она не отводит взгляд. Я прохожу мимо. Война только начинается.
На следующий день после объявления о переводе иду в столовую. Спина прямая, взгляд перед собой. В груди колотится, но я не показываю. Прохожу мимо пластиковых столов, мимо стипендиатов, которые смотрят на меня с надеждой и страхом. Иду к стеклянной перегородке. За ней — золотая зона. Мягкие стулья, живые цветы, запах свежей выпечки.
Сажусь за стол элитной группы. Пустое место — то, где всегда сидел Максим. Рядом с ним. Я знаю, что делаю.
Тишина накрывает столовую. Кто-то замирает с вилкой у рта. Кто-то оборачивается. Алиса вскакивает из-за соседнего стола, лицо красное, глаза сузились.
— Здесь не место мусору, — голос звонкий, на всю столовую.
Смотрю на неё. Спокойно. Жду, пока договорит.
— Моё место там, где я показываю результат, — голос ровный. — А я показала. Четвёртое место. С твоим — третьим.
Она бледнеет. Потом краснеет снова. Хватает стакан с соком со своего стола. Я не двигаюсь. Не отвожу взгляд. Она бросает. Сок летит в меня, тёплый, липкий, заливает куртку, лицо, волосы. Капли стекают по щекам, по шее, по рукам. Попадают на губы — кисло, приторно.
Не моргаю.
— Уберись за собой, — голос тихий, спокойный.
В столовой тишина. Даже повара за стойкой замерли.
Сзади слышу шаги. Быстрые, тяжёлые. Максим встаёт из-за стола, обходит его. Подходит ко мне. Берёт за руку. Пальцы горячие, сухие. Не смотрит на Алису. Вообще. Словно её нет. Тянет меня за собой, выводит из-за перегородки.
— Пойдём, — голос тихий, только для меня.
Идём. Не оглядываюсь. Знаю, что вся столовая смотрит. Знаю, что Алиса осталась одна. Что её подруги отодвинулись. Что она стоит посреди золотой зоны, а сок течёт по её пальцам, потому что она сжимает стакан так, что стекло треснуло.
В раздевалке он помогает мне снять куртку. Ткань липнет к телу, сок пропитал всё. Подаёт влажные салфетки, я вытираю лицо, шею, руки. Молчим. Он стоит рядом, смотрит.
— Зачем ты так? — спрашиваю.
— Она заслужила.
— Не за этим. Зачем ты встал? При всех. Ты знаешь, что теперь скажут.
— Наплевать.
— Твой отец…
— Наплевать, — повторяет. Берёт из моих рук салфетку, вытирает каплю с моей щеки, которую я пропустила. — Я устал быть тем, кем меня хотят видеть. С тобой я могу быть собой.
Смотрю на него. Впервые не отвожу взгляд первой. Поднимаю руку, касаюсь его лица. Пальцы скользят по скуле, по родинке под левым глазом. Кожа тёплая, гладкая. Он замирает.
— Ты не железный, — говорю.
Он накрывает мою ладонь своей. Прижимает к щеке. Глаза закрыты. Я чувствую, как бьётся пульс у него на виске. Часто. Сильно. Секунда. Две.
В коридоре шаги. Кто-то идёт. Открывается дверь в соседнюю раздевалку. Мы отстраняемся. Я забираю руку. Он открывает глаза. Смотрит.
— Вечером, — говорит.
— Вечером.
Выхожу. В коридоре никого. Быстро иду к малому корпусу, к своей комнате. Руки дрожат. В груди колотится. Не от страха. От того, что почти сделала. От того, что он почти позволил.
Алиса сидит на полу в своей комнате. Перед ней осколки зеркала — она разбила его кулаком, когда вошла. На костяшках кровь, но она не чувствует. Телефон разрывается от звонков. Подруги. Она сбрасывает. Кладет трубку на стол. Смотрит на своё отражение в осколке — лицо перекошено, глаза красные.
— Тварь, — шепчет. — Мусор.
Берёт телефон. Находит номер. Нажимает вызов. Гудки. Раз. Два. Три.
— Алло? — голос спокойный, холодный.
— Андрей Вячеславович, — голос Алисы дрожит от злости. — Я хочу вам помочь. Избавиться от этой девчонки.
Пауза.
— Входите.
Возвращаюсь в комнату. Диана сидит на койке, поджав ноги. Лицо белое, губы сжаты.
— Ты что? — спрашиваю.
— Я слышала, — голос тихий, срывается. — Алиса звонила отцу Максима. Я шла мимо её комнаты, дверь была открыта. Она сказала: «Я хочу вам помочь. Избавиться от этой девчонки».
Внутри всё обрывается. Сажусь рядом.
— Что ещё?
— Не разобрала. Но она звала его по имени. Как равного. У них что-то общее. Какой-то план.
Смотрю на Диану. Она дрожит.
— Ты не должна была мне говорить, — тихо.
— Должна, — она сжимает мою руку. — Ты должна знать. Они объединяются. Отец Максима, Алиса. Они хотят тебя уничтожить.
— Не уничтожат, — говорю. Но в груди холодно. Страшно.
Ночью приходит сообщение. От неизвестного номера. Открываю. Фото. Мать выходит из больницы. Рядом с ней мужчина в дорогом костюме. Я узнаю его. Один из помощников отца Максима. Он был на турнире. Сидел в ложе почётных гостей.
Подпись: «Мы знаем, где твоя семья».
Смотрю на экран. Пальцы не двигаются. Не могу дышать.
Звоню матери. Гудки. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Сброс. Снова набираю. Гудки. Долгие, бесконечные. Сброс. Набираю снова.
— Абонент недоступен.
Сжимаю телефон. Пальцы дрожат. Встаю. Диана открывает глаза.
— Лера?
— Они тронули мою семью, — голос чужой. — Они тронули мою мать.
Выбегаю в коридор. Лечу по стёртым ступеням, через коридор, на улицу. Ветер бьёт в лицо, сосны шумят. Не чувствую холода. Стучу в дверь Максима. Громко, не скрываясь.
Открывает. Волосы мокрые, футболка накинута на плечи. Смотрит на меня, хмурится.
— Ты чего?
Протягиваю телефон. Он смотрит на фото. Молчит. Долго. Лицо бледнеет, челюсть сжимается.
— Это отец, — говорю. — Его человек.
— Я знаю.
— Они знают, где моя мать. Где моя семья. Они… — голос срывается. — Если они тронут её…
— Не тронут, — он хватает меня за плечи. Пальцы впиваются, не больно, крепко. — Он просто запугивает. Хочет, чтобы ты испугалась. Чтобы ушла сама.
— А если нет? — смотрю на него. — Если он сделает это? Если она умрёт? Если я её потеряю?
— Не сделает.
— Откуда ты знаешь? — вырываюсь. — Откуда ты, это знаешь?
Молчит. Я смотрю на него. Он на меня.
— Я не могу рисковать, — голос тихий, чужой. — Если что-то случится с ней… если что-то случится с братом… я не прощу себе. Я возьму контракт. Я уйду. Я сделаю всё, что он скажет. Только пусть не трогает их.
— Ты не уйдёшь, — он снова хватает меня за плечи. Сильно. — Слышишь? Ты не уйдёшь. Мы что-нибудь придумаем.
— Что? Что мы придумаем?
Не отвечает. Вырываюсь. Бегу. Вниз по лестнице, в коридор, на улицу. Ветер в лицо, слёзы текут, не чувствую. Бегу к главной арене. Дверь не заперта. Внутри темно, только синий аварийный свет. Выхожу на лёд. Не снимая чехлов, не затягивая шнурки. Падаю. Встаю. Иду. Лезвия скользят, я падаю снова. Встаю. Иду.
Катаюсь без света, без музыки, без цели. Пока ноги не начинают дрожать. Пока лёгкие не горят. Пока слёзы не кончаются.
Он находит меня на льду. Выходит медленно, шаг за шагом. Подходит. Я стою в центре, смотрю на него. Лица не видно в темноте, только силуэт. Широкие плечи, длинные ноги, руки опущены.
Подходит. Берёт за руку. Молчит.
Я плачу. Впервые при нём. Впервые при ком-то. Слёзы текут по щекам, я не вытираю. Он обнимает. Крепко. Головой утыкается в мои волосы. Я чувствую, как бьётся его сердце. Часто. Сильно.
— Я не могу выбрать, — голос глухой, в его грудь. — Между семьёй и тобой. Не могу.
— Ты не должна выбирать, — голос тихий, ровный. — Мы будем бороться вместе.
— А если не получится?
— Получится.
Стоим в темноте, на синем льду, обнявшись. Молчим. Не целуем. Не обещаем. Просто держимся друг за друга.
На следующий день мать выходит на связь. Звонит сама, голос бодрый.
— Лера, ты звонила? Я телефон в палате забыла. Вчера приходил какой-то мужчина, спрашивал, как дела. Добрый такой. Сказал, что от благотворительного фонда.
— Мам, — голос ровный. — Не разговаривай с незнакомцами. Не открывай дверь. Если кто-то придёт — звони мне сразу. Сразу, поняла?
— Что случилось, дочка?
— Ничего. Просто будь осторожна.
— Хорошо, — пауза. — Лера, ты там… ты справляешься?
— Справляюсь.
Сбрасываю. Смотрю на телефон. Экран гаснет.
Они не тронули её. Пока. Но угроза остаётся. Я больше не могу прятаться. Не могу ждать. Нужно действовать на опережение.
ГЛАВА 5. ОТКРЫТАЯ ИГРА
Утром иду к тренеру. Коридоры главного корпуса пустые, лампы горят ровно, под ногами ковролин глушит шаги. Кабинет Олега Николаевича на втором этаже, дверь из матового стекла. Останавливаюсь на секунду, выдыхаю. Стучу. Вхожу.
Он сидит за столом, в старомодном свитере с косами. Пьёт кофе из синей кружки, на столе планшет, ручка с обгрызанным колпачком. Поднимает глаза, когда дверь закрывается за моей спиной.
— Соболева. Что на этот раз?
Голос ровный, без интереса. Но я замечаю — он отложил планшет. Слушает.
— Предложение, — сажусь напротив. Стул жёсткий, спинка прямая. — Для следующего турнира. Мы хотим кататься под другую музыку.
Он отставляет кружку, снимает очки, трёт переносицу. Ждёт.
— Шостакович. Седьмая симфония. Ленинградская.
Тишина. Слышу, как гудит вентиляция за стеной. Тренер надевает очки, смотрит поверх оправы. Взгляд тяжёлый, изучающий. В груди разливается холод — или жар. Не разобрать.
— Ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю.
— Это не просто музыка. Это заявление. Вызов.
— Да.
— Твой партнёр согласен?
— Мы вместе выбирали.
Молчит. Долго. Снимает очки, снова надевает. Берёт ручку, крутит в пальцах.
— Это вызов его отцу. Ты знаешь?
— Знаю.
— Если вы провалитесь — вас выгонят. Обоих.
Внутри всё сжимается. Но я не отвожу взгляда.
— Не провалимся.
Он усмехается. Коротко, сухо. Убирает ручку в стакан.
— Идиотов люблю. Готовьте программу. К турниру будете готовы?
— Будем.
— Тогда работайте, — он уже смотрит в планшет, пальцем водит по экрану. — Выходи.
Выхожу. В коридоре пусто, лампы горят ровно. Иду к библиотеке. Нужно найти Сашу.
Библиотека на первом этаже главного корпуса. Дверь тяжёлая, деревянная. Внутри пахнет бумагой и тишиной. Саша сидит в дальнем углу, за столом у окна. Перед ним стопка книг по хоккею, в руке ручка, в блокноте — мелкие заметки. Поднимает голову, когда сажусь напротив.
— Ты чего? — хмурится.
— Нужна помощь.
Откладывает ручку. Смотрит внимательно. Веснушки на лице кажутся ярче при свете лампы.
— Какая?
— Журналист. Надёжный. Который опубликует правду, если меня попытаются выгнать.
